Он взял папку под мышку, вышел из лаборатории и сбежал по лестнице. Зеф уже расхаживал по холлу. Увидев Максима, он остановился, заложил руки за спину и набычился.<\/p>\r\n
– Какого дьявола, массаракш… – начал он еще издали.<\/p>\r\n
Максим, не задерживаясь, схватил его под руку и потащил к выходу. «Что за дьявольщина? – бормотал Зеф, упираясь.\r\n– Куда? Зачем?…» Максим вытолкнул его за дверь и по асфальтовой дорожке поволок за угол к гаражам. Вокруг было пусто, только на газоне вдалеке тарахтела травокосилка.<\/p>\r\n
– Да куда ты меня, в конце концов, тащишь? – заорал Зеф.<\/p>\r\n
– Молчи, – сказал Максим. – Слушай. Собери немедленно всех наших. Всех, кого поймаешь… К черту вопросы. Слушай! Всех, кого поймаешь.\r\nС оружием. Напротив ворот есть павильон, знаешь?.. Засядьте там. Ждите. Примерно через тридцать минут… Ты меня слушаешь, Зеф?<\/p>\r\n
– Ну! – сказал Зеф нетерпеливо.<\/p>\n\t\t\t
– Примерно через тридцать минут к воротам подъедет Странник…<\/p>\r\n
– Он приехал?<\/p>\r\n
– Не перебивай. Примерно через тридцать минут к воротам, может быть, подъедет Странник.\r\nЕсли не подъедет – хорошо. Просто сидите и ждите меня. А если подъедет – расстреляйте его.<\/p>\r\n
– Ты что, свихнулся? – сказал Зеф, останавливаясь. Максим пошел дальше, и Зеф с проклятиями побежал следом. – Нас же всех перебьют, массаракш! Охрана!.. Шпики вокруг!..<\/p>\r\n
– Сделайте все, что сможете, – сказал Максим. – Странника надо застрелить…<\/p>\n\t\t\t
Они подошли к гаражу, Максим навалился на засов и откатил дверь.<\/p>\r\n
– Какая-то безумная затея… – сказал Зеф. – Зачем? Почему Странника? Вполне приличный дядька, его все здесь любят…<\/p>\r\n
– Как хочешь, – холодно сказал Максим. Он открыл багажник, ощупал сквозь промасленную бумагу запал с часовым механизмом и снова захлопнул крышку.\r\n– Я ничего не могу тебе сейчас рассказать. Но у нас есть шанс.\r\nЕдинственный… – Он сел за руль и вставил ключ в зажигание.\r\n– И еще имей в виду: если вы не прикончите этого приличного дядьку, он прикончит меня. У тебя очень мало времени. Действуй, Зеф.<\/p>\r\n
Он включил двигатель и задом выехал из гаража. Зеф остался в дверях.\r\nПервый раз в жизни Максим видел такого Зефа – испуганного, ошеломленного, растерявшегося. Прощай, Зеф, сказал он про себя на всякий случай.<\/p>\r\n
Машина подкатила к воротам. Гвардеец с каменным лицом неторопливо записал номер, открыл багажник, заглянул, закрыл багажник, вернулся к Максиму и спросил:<\/p>\r\n
– Что вывозите?<\/p>\r\n
– Рефрактометр, – сказал Максим, протягивая пропуск и разрешение на вывоз.<\/p>\r\n
– «Рефрактометр РЛ-7, инвентарный номер…», – пробормотал гвардеец.<\/p>\n\t\t\t
– Сейчас я запишу…<\/p>\r\n
– Побыстрее, пожалуйста, я тороплюсь, – сказал Максим.<\/p>\n\t\t\t
– Кто подписывал разрешение?<\/p>\r\n
– Не знаю… Наверное, Головастик.<\/p>\n\t\t\t
– Не знаете… Расписывался бы разборчивее, все было бы в порядке…<\/p>\r\n
Он, наконец, отворил ворота. Максим выкатил на трассу и выжал из своей тележки все, что было можно.\r\nЕсли ничего не выйдет, подумал он, и я останусь жив, придется удирать… Проклятый Странник, почуял, сукин сын, вернулся… А что я буду делать, если выйдет?\r\nНичего не готово, схемы дворца нет – не успел Умник, и фотографии Отцов он тоже не достал… ребята не готовы, плана действий никакого нет… Проклятый Странник.\r\nЕсли бы не он, у меня было бы еще три дня на разработку плана… Наверное, надо так: дворец, Отцы, телеграф и телефон, вокзалы, срочную депешу на каторгу<\/p>\r\n
– пусть Генерал собирает всех наших и валит сюда… Массаракш, понятия не имею, как берут власть… А ведь еще есть Гвардия… и армия… и штаб, массаракш!\r\nВот кто сразу оживится! Вот с кого надо начинать.\r\nНу, это дело Вепря, он будет рад этим заняться, он в этом хорошо разбирается… И еще маячат где-то белые субмарины… Массаракш, ведь еще война!..<\/p>\r\n
Он включил радио. Сквозь бодрый марш нарочито хриплый диктор кричал:<\/p>\r\n
– …еще и еще раз продемонстрирована перед всем миром бесконечная мудрость Неизвестных отцов – теперь это военная мудрость!\r\nБудто вновь ожил стратегический гений Габеллу и Железного Воителя!\r\nБудто вновь поднялись славные тени наших воинственных непобедимых предков и рванулись в бой во главе наших танковых колонн!\r\nХонтийские провокаторы и разжигатели конфликтов потерпели такое поражение,\r\nчто никогда уже отныне не осмелятся сунуть нос через свои границы, никогда более не позарятся на нашу священную землю!\r\nМноготысячные армады бомбовозов, ракет, управляемых снарядов бросили хонтийские горе-вояки на наши города,\r\nно и тут победила не стратегия тупой силы и хищного напора, а мудрая стратегия тончайшего расчета и ежесекундной готовности к отражению врага.\r\nнет, не зря мы терпели лишения, отдавали последние гроши на укрепление обороны, на создание непроницаемого панциря противобаллистической защиты!\r\n«Наша система ПБЗ не имеет равных в мире», – заявил всего лишь пол-года назад фельдмаршал в отставке, кавалер двух Золотых Знамен Иза Петроцу.\r\nСтарый вояка, ты был прав.\r\nНи одна бомба, ни одна ракета, ни один снаряд не упали на священную землю Страны Отцов!\r\n«Неодолимая сеть стальных башен – это не только наш несокрушимый щит, это символ гения и нечеловеческой проницательности тех,\r\nкому мы обязаны всем – наших Неизвестных Отцов», – пишет в сегодняшнем номере…<\/p>\r\n
Максим выключил радио. Да, война, кажется кончилась.\r\nВпрочем, кто знает, что они еще там готовят… Максим свернул с центральной улицы в узкий проулок между двумя гигантскими небоскребами розового камня и по булыжной мостовой,\r\nмимо длинной очереди в хлебную лавку, подкатил к ветхому почерневшему домику.\r\nВепрь уже ждал, покуривая сигарету, прислонившись спиной к фонарному столбу.\r\nКогда машина остановилась, он бросил окурок и, протиснувшись через маленькую дверцу, сел рядом с Максимом. Он был спокоен и холоден, как всегда.<\/p>\r\n
– Здравствуйте, Мак, – сказал он. – Что случилось?<\/p>\n\t\t\t
Максим развернул машину и снова выехал на главную улицу.<\/p>\r\n
– Что такое термическая бомба – знаете? – спросил он.<\/p>\r\n
– Слыхал, – ответил Вепрь.<\/p>\n\t\t\t
– Хорошо. С синхронными запалами имели когда-нибудь дело?<\/p>\n\t\t\t
– Вчера, например, – сказал Вепрь.<\/p>\n\t\t\t
– Отлично.<\/p>\r\n
Некоторое время они ехали молча.\r\nЗдесь было большое движение, и Максим отключился, сосредоточившись на том, чтобы прорваться, пробиться,\r\nпротиснуться между огромными грузовиками и старыми воняющими автобусами, и никого не задеть, и не дать никому задеть себя,\r\nи попасть под зеленый свет, а потом снова попасть под зеленый свет, не терять хотя бы ту жалкую скорость, которую они имели,\r\nи, наконец, их автомобильчик вырвался на Лесное шоссе, на знакомую автостраду, обсаженную огромными раскидистыми деревьями.\r\n<\/p>\r\n
Забавно, подумал вдруг Максим. По этой самой дороге я въезжал в этот мир, вернее, меня ввозил бедняга Фанк, а я ничего не соображал и думал, что он – специалист по пришельцам.\r\nА теперь по этой же дороге я, возможно, выезжаю из этого мира, и из мира вообще, да еще увожу с собой хорошего человека… Он покосился на Вепря.\r\nЛицо Вепря было совершенно спокойно, он сидел, выставив локоть протеза в окно, и ждал, когда ему объяснят.\r\nМожет быть, он удивлялся, может быть, волновался, но это не было заметно, и Максим почувствовал гордость, что такой человек доверяет ему и полагается на него без оглядки.<\/p>\r\n
– Я вам очень благодарен, Вепрь, – сказал он.<\/p>\n\t\t\t
– Вот как? – произнес Вепрь, повернув к нему сухое желтоватое лицо.<\/p>\r\n
– Помните, однажды на заседании штаба вы отозвали меня в сторонку и дали мне несколько разумных советов?<\/p>\r\n
– Помню.<\/p>\n\t\t\t
– Так вот, я вам за это благодарен. Я вас послушался.<\/p>\n\t\t\t
– Да, я заметил. Вы меня этим даже несколько разочаровали.<\/p>\r\n
– Вы были правы тогда, – сказал Максим. – Я послушался ваших советов, и в результате дело повернулось так, что мне предоставляется возможность проникнуть в Центр.<\/p>\r\n
Вепрь дернулся.<\/p>\r\n
– Сейчас? – быстро спросил он.<\/p>\r\n
– Да. Приходится спешить, я ничего не успел приготовить. Меня могут убить, и тогда все будет напрасно. Поэтому я взял с собой вас.<\/p>\n\t\t\t
– Говорите.<\/p>\r\n
– Я войду в здание, вы останетесь в машине. Через некоторое время поднимется тревога, может быть, начнется стрельба. Это не должно вас касаться.\r\nВы продолжаете сидеть в машине и ждать. Вы ждете… – Максим подумал, прикидывая. – Вы ждете двадцать минут. Если в течение этого времени вы получите лучевой удар, значит, все обошлось.\r\nМожете падать в обморок со счастливой улыбкой на лице… Если нет – выходите из машины. В багажнике лежит бомба с синхронным запалом на десять минут.\r\nВыгрузите бомбу на мостовую, включите запал и уезжайте. Будет паника. Очень большая паника. Постарайтесь выжать из нее все, что только можно.<\/p>\r\n
Некоторое время Вепрь размышлял.<\/p>\n\t\t\t
– Вы не разрешите мне позвонить кое-куда? – спросил он.<\/p>\n\t\t\t
– Нет, – сказал Максим.<\/p>\r\n
– Видите ли, – сказал Вепрь, – если вас не убьют, то, насколько я понимаю, вам наверняка понадобятся люди, готовые к бою. Если вас убьют, люди понадобятся мне.\r\nВы ведь для этого меня и взяли, на случай, если вас убьют… Но один я смогу только начать, а времени будет мало, и людей надо предупредить заранее. Вот я и хочу их предупредить.<\/p>\r\n
– Штаб? – спросил Максим неприязненно.<\/p>\n\t\t\t
– Ни в коем случае. У меня есть своя группа.<\/p>\r\n
Максим молчал. Впереди уже поднималось серое пятиэтажное здание с каменной стеной вдоль фронтона. То самое.\r\nГде-то там бродила по коридорам Рыба, орал и плевался разгневанный Бегемот. И там был Центр. Круг замыкался.<\/p>\r\n
– Ладно, – сказал Максим. – У входа есть телефон-автомат. Когда я войду внутрь – но не раньше! – можете выйти из машины и позвонить.<\/p>\n\t\t\t
– Хорошо, – сказал Вепрь.<\/p>\r\n
Они уже подъезжали к повороту автострады. Почему-то Максим вспомнил Раду и представил себе, что с нею станется, если он не вернется.\r\nПлохо ей будет. А может быть, и ничего. Может быть, наоборот, ее выпустят… Все равно – одна. Гая нет, меня нет… Бедная девочка…<\/p>\r\n
– У вас есть семья? – спросил он Вепря.<\/p>\n\t\t\t
– Да. Жена.<\/p>\r\n
Максим покусал губу.<\/p>\n\t\t\t
– Извините, что так неловко получилось, – пробормотал он.<\/p>\r\n
– Ничего, – спокойно сказал Вепрь. – Я попрощался.\r\nЯ всегда прощаюсь, когда ухожу из дому… Вот это, значит и есть Центр? Кто бы мог подумать… Все знают, что здесь телецентр и радиоцентр, а здесь, оказывается, еще и просто Центр…<\/p>\r\n
Максим остановился на стоянке, втиснувшись между ветхой малолитражкой и роскошным правительственным лимузином.<\/p>\r\n
– Ну, все, – сказал он. – Пожелайте мне удачи.<\/p>\n\t\t\t
– От всей души… – сказал Вепрь. Голос его осекся, и он закашлялся.<\/p>\r\n
– Все-таки я дожил до этого дня, – пробормотал он.<\/p>\n\t\t\t
Максим положил щеку на руль.<\/p>\r\n
– Хорошо бы этот день пережить… – сказал он. – Хорошо бы увидеть вечер… – Вепрь посмотрел на него с тревогой. – Неохота идти, – объяснил Максим.\r\n– Ох, неохота… Кстати, Вепрь, имейте в виду и расскажите своим друзьям. Вы живете не на внутренней поверхности шара.\r\nВы живете на внешней поверхности шара. И таких шаров еще множество в мире, на некоторых живут гораздо хуже вас, а на некоторых – гораздо лучше вас.\r\nНо нигде больше не живут глупее… Не верите? Ну и черт с вами. Я пошел.<\/p>\r\n
Он распахнул дверцу и вылез наружу.\r\nОн прошел по асфальтированной стоянке и стал подниматься по каменной лестнице, ступенька за ступенькой, нащупывая в кармане входной пропуск, который сделал для него прокурор,\r\nи внутренний пропуск, который сделал для него прокурор, и простую розовую картонку, изображающую пропуск, который прокурор так и не сумел ни сделать, ни украсть для него.\r\nБыло жарко, небо блестело, как алюминий, непроницаемое небо обитаемого острова.\r\nКаменные ступени жгли сквозь подметки, а может быть, это только казалось. Все было глупо. Вся затея была бездарной.\r\nНа кой черт все это делать, если подготовиться толком не успели… А вдруг там сидит не один офицер, а два?\r\nИли даже три офицера сидят в этой комнатке и ждут меня с автоматами наготове?.\r\n. Ротмистр Чачу стрелял из пистолета, калибр тот же, только пуль будет больше, и я уже не тот, что прежде, он уже основательно укатал меня, мой обитаемый остров.\r\nИ уползти на этот раз не дадут… Я – дурак. Был дурак, дураком и остался.\r\nКупил меня господин прокурор, поймал на удочку… Но как он мне поверил?\r\nУму непостижимо… Хорошо бы сейчас удрать в горы, подышать чистым горным воздухом,\r\nтак мне и не довелось побывать в здешних горах… Очень люблю горы… Такой умный, недоверчивый человек – и доверил мне такую драгоценность!\r\nВеличайшее сокровище этого мира! Это гнусное, отвратительное, подлое сокровище… Будь оно проклято, массаракш, и еще раз массаракш, и еще тридцать три раза массаракш!<\/p>\r\n
Он открыл стеклянную дверь и протянул гвардейцу входной пропуск.\r\nПотом он пересек вестибюль – мимо девицы в очках, которая все ставила штампы, мимо администратора в каскетке,\r\nкоторый все ругался с кем-то по телефону, – и у входа в коридор показал другому гвардейцу внутренний пропуск.\r\nГвардеец кивнул ему, они были уже, можно сказать, знакомы: последние три дня Максим приходил сюда ежедневно.<\/p>\r\n
Дальше.<\/p>\r\n
Он прошел по длинному, без дверей, коридору и свернул налево. Здесь он был всего второй раз. Первый раз – позавчера, по ошибке.\r\n(«Вам собственно куда нужно, сударь?» – «Мне собственно нужно в шестнадцатую комнату, капрал». – «Вы ошиблись, сударь.\r\nВам – в следующий коридор». – «Извините, капрал, виноват.\r\nДействительно…») Он подал капралу внутренний пропуск и покосился на двух здоровенных гвардейцев с автоматами, неподвижно стоящих по сторонам двери напротив.\r\nПотом взглянул на дверь, в которую ему предстояло войти.\r\n«ОТДЕЛ СПЕЦИАЛЬНЫХ ПЕРЕВОЗОК». Капрал внимательно рассматривал пропуск, потом, все еще продолжая рассматривать, нажал какую-то кнопку в стене, за дверью зазвенел звонок.\r\nТеперь он там приготовился, офицер, который сидит рядом с зеленой портьерой.\r\nИли два офицера приготовились. Или, может быть, даже три офицера… Они ждут, когда я войду.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Достоевский Ф","role":"user"},{"content":"- Черт возьми! - крикнул я в исступлении. Выходило, что будто бы я для Дарзана и отстегивал полость, как лакей.\r\n- Домой! - крикнул князь.\r\n- Стой! - заревел я, хватаясь за сани, но лошадь дернула, и я покатился в снег. Мне показалось даже, что они засмеялись.\r\nВскочив, я мигом схватил подвернувшегося извозчика и полетел к князю, понукая каждую секунду мою клячу.\r\nIV.\r\nКак нарочно, кляча тащила неестественно долго, хоть я и обещал целый рубль. Извозчик только стегал и, конечно, настегал ее на рубль.\r\nСердце мое замирало; я начинал что-то заговаривать с извозчиком, но у меня даже не выговаривались слова, и я бормотал какой-то вздор.\r\nВот в каком положении я вбежал к князю. Он только что воротился; он завез Дарзана и был один. Бледный и злой, шагал он по кабинету.\r\nПовторю еще раз: он страшно проигрался. На меня он посмотрел с каким-то рассеянным недоумением.\r\n- Вы опять! - проговорил он, нахмурившись.\r\n- А чтоб с вами покончить, сударь! - проговорил я задыхаясь. - Как вы смели со мной так поступить? Он глядел вопросительно.\r\n- Если вы ехали с Дарзаном, то могли мне так и ответить, что едете с Дарзаном, а вы дернули лошадь, и я...\n - Ах да, вы, кажется, упали в снег, - и он засмеялся мне в глаза.\r\n- На это отвечают вызовом, а потому мы сначала кончим счеты...\r\nИ я дрожащею рукой пустился вынимать мои деньги и класть их на диван, на мраморный столик и даже в какую-то раскрытую книгу, кучками, пригоршнями, пачками;\r\nнесколько монет покатилось на ковер.\r\n- Ах да, вы, кажется, выиграли?.. то-то и заметно по вашему тону.\r\nНикогда еще не говорил он со мной так дерзко. Я был очень бледен.\r\n- Тут... я не знаю сколько... надо бы сосчитать. Я вам должен до трех тысяч... или сколько?.. больше или меньше?\n - Я вас, кажется, не вынуждаю платить.\r\n- Нет-с, я сам хочу заплатить, и вы должны знать почему. Я знаю, что в этой пачке радужных - тысяча рублей, вот! - И я стал было дрожащими руками считать, но бросил.\r\n- Все равно, я знаю, что тысяча.\r\nНу, так вот, эту тысячу я беру себе, а все остальное, вот эти кучи, возьмите за долг, за часть долга: тут, я думаю, до двух тысяч или, пожалуй, больше!\r\n- А тысячу-то все-таки себе оставляете? - оскалился князь.\n - А вам надо? В таком случае... я хотел было... я думал было, что вы не захотите... но, если надо - то вот...\r\n- Нет, не надо, - презрительно отвернулся он от меня и опять зашагал по комнате.\r\n- И черт знает, что вам вздумалось отдавать? - повернулся он вдруг ко мне с страшным вызовом в лице.\n - Я отдаю, чтоб потребовать у вас отчета! - завопил я в свою очередь.\r\n- Убирайтесь вы прочь с вашими вечными словами и жестами! - затопал он вдруг на меня, как бы в исступлении. - Я вас обоих давно хотел выгнать, вас и вашего Версилова.\r\n- Вы с ума сошли! - крикнул я. Да и было похоже на то.\r\n- Вы меня измучили оба трескучими вашими фразами и все фразами, фразами, фразами! Об чести, например! Тьфу! Я давно хотел порвать.\r\n.. Я рад, рад, что пришла минута. Я считал себя связанным и краснел, что принужден принимать вас...\r\nобоих! А теперь не считаю себя связанным ничем, ничем, знайте это! Ваш Версилов подбивал меня напасть на Ахмакову и осрамить ее...\r\nНе смейте же после того говорить у меня о чести. Потому что вы - люди бесчестные... оба, оба; а вы разве не стыдились у меня брать мои деньги?\r\nВ глазах моих потемнело.\n - Я брал у вас как товарищ, - начал я ужасно тихо, - вы предлагали сами, и я поверил вашему расположению...\r\n- Я вам - не товарищ! Я вам давал, да не для того, а вы сами знаете для чего.\r\n- Я брал в зачет версиловских; конечно, это глупо, но я...\r\n- Вы не могли брать в зачет версиловских без его позволения, и я не мог вам давать его деньги без его позволения.\r\n.. Я вам свои давал; и вы знали; знали и брали; а я терпел ненавистную комедию и своем доме!\r\n- Что такое я знал? Какая комедия? За что же вы мне давали?\n - Pour vos beaux yeux, mon cousin! - захохотал он мне прямо в глаза.\r\n- К черту! - завопил я, - возьмите все, вот вам и эта тысяча! Теперь - квиты, и завтра...\r\nИ я бросил в него этой пачкой радужных, которую оставил было себе для разживы.\r\nПачка попала ему прямо в жилет и шлепнулась на пол. Он быстро, огромными тремя шагами, подступил ко мне в упор.\r\n- Посмеете ли вы сказать, - свирепо и раздельно, как по складам, проговорил он, - что, брав мои деньги весь месяц, вы не знали, что ваша сестра от меня беременна?\r\n- Что? Как! - вскричал я, и вдруг мои ноги ослабели, и я бессильно опустился на диван.\r\nОн мне сам говорил потом, что я побледнел буквально как платок. Ум замешался во мне. Помню, мы все смотрели молча друг другу в лицо.\r\nКак будто испуг прошел по его лицу; он вдруг наклонился, схватил меня за плечи и стал меня поддерживать.\r\nЯ слишком помню его неподвижную улыбку; в ней были недоверчивость и удивление. Да, он никак не ожидал такого эффекта своих слов, потому что был убежден в моей виновности.\r\nКончилось обмороком, но на одну лишь минуту; я опомнился, приподнялся на ноги, глядел на него и соображал - и вдруг вся истина открылась столь долго спавшему уму моему!\r\nЕсли б мне сказали заранее и спросили: \"Что бы я сделал с ним в ту минуту?\" - я бы наверно ответил, что растерзал бы его на части.\r\nНо вышло совсем иное, и совсем не по моей воле: я вдруг закрыл лицо обеими руками и горько, навзрыд, заплакал. Само так вышло! В молодом человеке сказался вдруг маленький ребенок.\r\nМаленький ребенок, значит, жил еще тогда в душе моей на целую половину. Я упал на диван и всхлипывал. \"Лиза! Лиза! Бедная, несчастная!\" Князь вдруг и совершенно поверил.\r\n- Боже, как я виноват перед вами! - вскричал он с глубокою горестью. - О, как гнусно я думал об вас в моей мнительности... Простите меня, Аркадий Макарович!\r\nЯ вдруг вскочил, хотел ему что-то сказать, стал перед ним, но, не сказав ничего, выбежал из комнаты и из квартиры. Я прибрел домой пешком и едва помню путь.\r\nЯ бросился на мою кровать, лицом в подушку, в темноте, и думал-думал. В такие минуты стройно и последовательно никогда не думается.\r\nУм и воображение мое как бы срывались с нитки, и, помню, я начинал даже мечтать о совершенно постороннем и даже бог знает о чем.\r\nНо горе и беда вдруг опять припоминались с болью и с нытьем, и я опять ломал руки и восклицал: \"Лиза, Лиза!\" - и опять плакал. Не помню, как заснул, но спал крепко, сладко.\r\nГлава седьмая\n\n I.\r\nЯ проснулся утром часов в восемь, мигом запер мою дверь, сел к окну и стал думать. Так просидел до десяти часов. Служанка два раза стучалась ко мне, но я прогонял ее.\r\nНаконец, уже в одиннадцатом часу, опять постучались. Я было закричал опять, но это была Лиза. С нею вошла и служанка, принесла мне кофей и расположилась затоплять печку.\r\nПрогнать служанку было невозможно, и все время, пока Фекла накладывала дров и раздувала огонь,\r\nя все ходил большими шагами по моей маленькой комнате, не начиная разговора и даже стараясь не глядеть на Лизу.\r\nСлужанка действовала с невыразимою медленностью, и это нарочно, как все служанки в таких случаях, когда приметят, что они господам мешают при них говорить.\r\nЛиза села на стул у окна и следила за мною.\r\n- У тебя кофей простынет, - сказала она вдруг. Я поглядел на нее: ни малейшего смущения, полное спокойствие, а на губах так даже улыбка.\r\n- Вот женщины! - не вытерпел я и вскинул плечами. Наконец служанка затопила печку и принялась было прибирать, но я с жаром выгнал ее и наконец-то запер дверь.\r\n- Скажи мне, пожалуйста, зачем ты опять запер дверь? - спросила Лиза.\r\nЯ стал перед нею:\r\n- Лиза, мог ли я подумать, что ты так обманешь меня!\r\n- воскликнул я вдруг, совсем даже не думая, что так начну, и не слезы на этот раз, а почти злобное какое-то чувство укололо вдруг мое сердце, так что я даже не ожидал того сам.\r\nЛиза покраснела, но не ответила, только продолжала смотреть мне прямо в глаза.\r\n- Постой, Лиза, постой, о, как я был глуп! Но глуп ли? Все намеки сошлись только вчера в одну кучу, а до тех пор откуда я мог узнать? Из того, что ты ходила к Столбеевой и к этой...\r\nДарье Онисимовне? Но я тебя за солнце считал, Лиза, и как могло бы мне прийти что-нибудь в голову?\r\nПомнишь, как я тебя встретил тогда, два месяца назад, у него на квартире, и как мы с тобой шли тогда по солнцу и радовались.\r\n.. тогда уже было? Было?\r\nОна ответила утвердительным наклонением головы.\r\n- Так ты уж и тогда меня обманывала! Тут не от глупости моей, Лиза, тут, скорее, мой эгоизм, а не глупость причиною, мой эгоизм сердца и - и, пожалуй, уверенность в святость.\r\nО, я всегда был уверен, что все вы бесконечно выше меня и - вот! Наконец, вчера, в один день сроку, я не успел и сообразить, несмотря на все намеки.\r\n.. Да и не тем совсем я был вчера занят!\r\nТут я вдруг вспомнил о Катерине Николавне, и что-то опять мучительно, как булавкой, кольнуло меня в сердце, и я весь покраснел. Я, естественно, не мог быть в ту минуту добрым.\r\n- Да в чем ты оправдываешься? Ты, Аркадий, кажется, в чем-то спешишь оправдаться, так в чем же? - тихо и кротко спросила Лиза, но очень твердым и убежденным голосом.\r\n- Как в чем? Да мне-то что теперь делать? - вот хоть бы этот вопрос! А ты говоришь: \"в чем же?\" Я не знаю, как поступить! Я не знаю, как в этих случаях поступают братья.\r\n.. Я знаю, что заставляют жениться с пистолетом в руке... Поступлю, как надо честному человеку! А я вот и не знаю, как тут надо поступить честному человеку!.\r\n. Почему? Потому что мы - не дворяне, а он - князь и делает там свою карьеру; он нас, честных-то людей, и слушать не станет.\r\nМы - даже и не братья с тобой, а незаконнорожденные какие-то, без фамилии, дети дворового; а князья разве женятся на дворовых?\r\nО, гадость! И, сверх того, ты сидишь и на меня теперь удивляешься.\r\n- Я верю, что ты мучишься, - покраснела опять Лиза, - но ты торопишься и сам себя мучаешь.\r\n- Торопишься? Да неужели же я недостаточно опоздал, по-твоему! Тебе ли, тебе ли, Лиза, мне так говорить? - увлекся я наконец полным негодованием.\r\n- А сколько я вынес позору, и как этот князь должен был меня презирать!\r\nО, мне теперь все ясно, и вся эта картина передо мной:\r\nон вполне вообразил, что я уже давно догадался о его связи с тобой, но молчу или даже подымаю нос и похваляюсь \"честью\" - вот что он даже мог обо мне подумать!\r\nИ за сестру, за позор сестры беру деньги!\r\nВот что ему было омерзительно видеть, и я его оправдываю вполне: каждый день видать и принимать подлеца, потому что он - ей брат, да еще говорит о чести.\r\n.\r\n.\r\nэто сердце иссохнет, хоть бы и его сердце! И ты все это допустила, ты не предупредила меня!\r\nОн до того презирал меня, что говорил обо мне Стебелькову и сам сказал мне вчера, что хотел нас обоих с Версиловым выгнать.\r\nА Стебельков-то! \"Анна Андреевна ведь - такая же вам сестрица, как и Лизавета Макаровна\", да еще кричит мне вслед: \"Мои деньги лучше\".\r\nА я-то, я-то нахально разваливался у него на диванах и лез, как ровня, к его знакомым, черт бы их взял!\r\nИ ты все это допустила! Пожалуй, и Дарзан теперь знает, судя по крайней мере по тону его вчера вечером.\r\n.. Все, все знают, кроме меня!\r\n- Никто ничего не знает, никому из знакомых он не говорил и не мог сказать, - прервала меня Лиза,\r\n- а про Стебельков этого я знаю только, что Стебельков его мучит и что Стебельков этот мог разве лишь догадаться.\r\n.. А о тебе я ему несколько раз говорила, и он вполне мне верил, что тебе ничего не известно, и вот только не знаю, почему и как это у вас вчера вышло.\r\n- О, по крайней мере я с ним вчера расплатился, и хоть это с сердца долой! Лиза, знает мама? Да как не знать: вчера-то, вчера-то она поднялась на меня!.\r\n.\r\nАх, Лиза! Да неужто ты решительно во всем себя считаешь правой, так-таки ни капли не винишь себя?\r\nЯ не знаю, как это судят по-теперешнему и каких ты мыслей, то есть насчет меня, мамы, брата, отца.\r\n.. Знает Версилов?\r\n- Мама ему ничего не говорила; он не спрашивает; верно, не хочет спрашивать.\r\n- Знает, да не хочет знать, это - так, это на него похоже! Ну, пусть ты осмеиваешь роль брата, глупого брата, когда он говорит о пистолетах, но мать, мать?\r\nНеужели ты не подумала, Лиза, что это - маме укор? Я всю ночь об этом промучился; первая мысль мамы теперь: \"Это - потому, что я тоже была виновата, а какова мать - такова и дочь!\"\r\n- О, как это злобно и жестоко ты сказал! - вскричала Лиза с прорвавшимися из глаз слезами, встала и быстро пошла к двери.\r\n- Стой, стой! - обхватил я ее, посадил опять и сел подле нее, не отнимая руки.\r\n- Я так и думала, что все так и будет, когда шла сюда, и тебе непременно понадобится, чтоб я непременно сама повинилась. Изволь, винюсь.\r\nЯ только из гордости сейчас молчала, не говорила, а вас и маму мне гораздо больше, чем себя самое, жаль... - Она не договорила и вдруг горячо заплакала.\r\n- Полно, Лиза, не надо, ничего не надо. Я - тебе не судья. Лиза, что мама? Скажи, давно она знает?\r\n- Я думаю, что давно: но я сама сказала ей недавно, когда это случилось, - тихо проговорила она, опустив глаза.\n - Что ж она?\r\n- Она сказала: \"носи!\" - еще тише проговорила Лиза.\n - Ах, Лиза, да, \"носи\"! Не сделай чего над собой, упаси тебя боже!\r\n- Не сделаю, - твердо ответила она и вновь подняла на меня глаза.\n - Будь спокоен, - прибавила она, - тут совсем не то.\r\n- Лиза, милая, я вижу только, что я тут ничего не знаю, но зато теперь только узнал, как тебя люблю.\r\nОдного только не понимаю, Лиза; все мне тут ясно, одного только совсем не пойму: за что ты его полюбила? Как ты могла такого полюбить? Вот вопрос!\r\n- И, верно, тоже об этом мучился ночью? - тихо улыбнулась Лиза.\r\n- Стой, Лиза, это - глупый вопрос, и ты смеешься; смейся, нo ведь невозможно же не удивляться: ты и он - вы такие противоположности!\r\nОн - я его изучил - он мрачный, мнительный, может быть, он очень добрый, пусть его,\r\nно зато в высшей степени склонный прежде всего во всем видеть злое (в этом, впрочем, совершенно как я!\r\n).\r\nОн страстно уважает благородство - это я допускаю, это вижу, но только, кажется, в идеале.\r\nО, он склонен к раскаянью, он всю жизнь беспрерывно клянет себя и раскаивается, но зато никогда и не исправляется, впрочем, это тоже, может быть, как я.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Степняк-Кравчинский С","role":"user"},{"content":"- Нет.\r\n- Мы подходим к ней с другой стороны.\r\nОна оставила его руку и вошла в темные ворота. Там она сняла свою элегантную шляпу и завязала ее в носовой платок.\r\nОна отдала Андрею зонтик, сняла перчатки и накинула на голову шаль на манер крестьянских девушек.\r\nПереодетая таким образом, с узелком в руках, она походила на молодую хорошенькую швею, идущую с работой к заказчикам.\r\n- Подождите меня тут. Я вернусь через четверть часа. Покажите мне ваши часы. \n Она сравнила их со своими. \n - В восемь часов без трех я буду здесь, ни раньше, ни позже.\r\n- Вы сохранили свои петербургские привычки? - с одобрением заметил Андрей. \n - Да. Нет ничего несноснее неопределенного ожидания. \n Она исчезла в темноте.\r\nАндрей хорошенько присмотрелся к дому и, выбрав самое прямое направление, пошел вперед, поглядывая от времени до времени на часы.\r\nКогда прошло менее половины назначенного срока, он повернул назад, стараясь идти тем же ровным шагом. Он пришел только минутой раньше.\r\nБелое пятно появилось вдали; это был носовой платок в руках Зины. На голове у нее опять была шляпа.\r\nРядом с нею двигалась темная фигура: Давид шел поздравить Андрея с избавлением от опасности.\r\n- Вот в таких провинциальных городах нашему брату иногда приходится очень жутко, смеялся Давид. - Хорошо, что ты на первых же порах обжег себе пальцы.\r\nЗина повторила еще раз все свои поручения Давиду, и он тотчас же пошел исполнять их.\r\n- Я начинаю трусить, - сказала она, когда они остались вдвоем. - Давид сообщил мне еще об одном совершенно неожиданном аресте: тоже человек с видным общественным положением.\r\nНет, я не могу вас доверить таким господам. Вы остаетесь пока у меня.\r\n- Хорошо. Идем. \n - Да, но только нам лучше прийти домой после десяти часов, когда всё спит на нашей улице и никто нас не заметит.\r\nОставалось целых два часа, которые нужно было чем-нибудь наполнить. \n Андрей предложил погулять вдоль реки. Они будут беседовать и любоваться великолепной южной ночью.\r\n- Нет, - сказала Зина. Мы можем с большей пользой провести время. Давайте пойдем к тюрьме - тогда вам завтра незачем будет ходить с Василием.\r\nВам обязательно нужно осмотреть место ночью, так как побег назначен на ночь.\r\nОни отправились прямо к тюрьме. Большое квадратное здание в два этажа выступило из-за высокой стены, отделявшей его от остального мира.\r\nБольшая унылая площадь, без малейшего следа растительности, окружала острог, примыкая одним углом к открытому полю.\r\nЗина и Андрей обошли вокруг площади по прилегающим улицам и очутились у начала той улицы, где предполагалось стоять карете.\r\nС этого пункта лучше всего можно было осмотреть всю позицию.\r\n- Обратите внимание на общий вид, - сказала Зина. - Вам не нужно ни считать шаги, ни мерить расстояния. Все это Василий проделал уже несколько раз. Он вам расскажет.\r\nМесто, выбранное для кареты Василия, было недурное, или, вернее сказать, наименее дурное.\r\nОно было несколько далеко от устья подкопа, но зато окружающие дома укрывали этот пункт от возможных выстрелов со стороны тюрьмы.\r\nУлица была хорошая. Даже в эту сравнительно раннюю пору там никого не было. Андрей высказал свое мнение Зине.\r\n- Слабый пункт вон там, - сказала она, указывая на находящийся неподалеку кабак.\r\n- Здесь царствует мертвая тишина в полночь, а в том несчастном кабаке засиживаются часто до двух часов ночи.\r\nВ случае тревоги половые или глупые посетители могут выбежать и наделать хлопот.\r\n- О, что касается этого, то вам нечего беспокоиться, - сказал Андрей.\r\n- Я беру на себя удержать их, а в случае надобности расправиться с ними, если они только вздумают мешаться не в свое дело.\r\nЯ бы даже посоветовал Василию стоять ближе к кабаку - оно выйдет натуральнее. Я же буду сторожить на углу и дам знак Василию отъехать в тот момент, когда наши выйдут из подкопа.\r\nОни опять свернули в боковую улицу, вышли с другой стороны на площадь и прошлись по ней в направлении, параллельном тюремной стене.\r\n- Вот камеры политических, - сказала Зина, указывая ему на ряд окон в верхнем этаже, из которых некоторые оставались темными, другие же были слабо освещены изнутри.\r\n- Можете вы мне указать окно Бориса? - спросил Андрей взволнованным голосом.\r\n- Седьмое от угла; оно освещено. Он, вероятно, читает теперь. Левшин в пятой, а Клейн в третьей камере от угла. В их окнах темно - должно быть, спят.\r\nОднако неприлично так всматриваться в тюремные окна, - прибавила она, толкнув его руку. - Часовой вас заметил.\r\nАндрей никак не ожидал, что очутится так близко к Борису сегодня же.\r\nМысль, что его друг тут, за этим окном, что он мог бы услышать его голос, пожать ему руку, - эта мысль сильно взволновала Андрея.\r\nБезумное желание промелькнуло у него в голове: ему вдруг захотелось крикнуть имя Бориса в надежде, что тот его узнает.\r\nЗине пришлось оттащить его за руку, чтобы заставить уйти.\r\nОни шли молча. Когда тюремная площадь осталась далеко позади, Андрей спросил: \n - Скажите, мог ли бы он нас увидеть из своего окна днем?\r\n- Нет, - отвечала Зина. - Окна прорезаны очень высоко в стене и выкрашены в белую краску, сквозь которую ничего не видно.\r\nНо я передам ему, что мы проходили мимо его окна сегодня вечером и видели свет в его камере. Ему будет приятно.\r\n- Я тоже хочу написать ему, можно? - спросил Андрей.\r\n- Конечно! Пишите сколько угодно. Я могу доставить ему решительно все. Мы с ним теперь в деятельной переписке.\r\nНо уговорить его сторожей было очень трудно. Знаете ли, что меня два раза чуть-чуть не арестовали. Мне не везло, и я все нападала не на настоящих людей.\r\nНа возвратном пути они все время говорили о Борисе. Дома Зина показала Андрею карточку своего маленького сына Бори, полученную несколько дней тому назад.\r\n- Посмотрите, что за прелесть!\r\n- воскликнула она с материнскою гордостью, держа перед Андреем и не выпуская из рук фотографию малютки с пухлыми ручками, круглыми удивленными глазками и раскрытым ртом.\r\n- Славный мальчуган! - сказал Андрей. - Не находите ли вы, что он очень похож на Бориса?\r\n- Вылитый отец! - подтвердила Зина, очень довольная таким замечанием постороннего. - И я надеюсь, что со временем он будет таким же хорошим революционером.\r\nЕму всего год и четыре месяца, но он уже содействовал революции по мере сил своих.\r\nЗина рассказала, как она взяла с собой мальчика - ему было всего девять месяцев от роду - в Харьков, где ей приходилось быть хозяйкой конспиративной квартиры.\r\n- Ничто не дает дому такого миролюбивого и невинного характера и ничто так не устраняет подозрений, как присутствие ребенка, - прибавила она улыбаясь.\r\n- Мой Боря нам оказался очень полезен. Ну, скажите, кто из нас так рано вступал на революционное поприще? Надеюсь, что и позже, когда вырастет, он будет молодцом.\r\nАндрей выразил надежду, что к тому времени Россия не будет нуждаться в революционерах.\r\n- Ну, а что же с ним теперь? - поинтересовался он. \n Тень пробежала по лицу молодой женщины.\r\n- Я не могу держать его у себя, чтобы в случае моего ареста ему тоже не пришлось бы испытать тюремного заключения. Для этого он слишком еще мал.\r\nОн у матери Бориса, в деревне. Его там очень любят, и мне часто пишут о нем. Надеюсь, что я увижу его, если удастся, после нашего предприятия.\r\nВулич давно ушла спать, а они все еще разговаривали в гостиной, где Андрею была приготовлена постель. Зина расспрашивала его про Жоржа, Таню и Репина.\r\nЗаметив некоторую странность в тоне его голоса, когда речь заходила о Тане, Зина спросила: в чем дело?\r\nОни были так дружны, что ее вопрос не показался ему нескромным, но Андрей избегал всяких излияний.\r\nОн не мог говорить в легком тоне о своих чувствах, а толковать об этом серьезно с Зиной в ее положении ему было стыдно.\r\nГлава III \n\n В ОЖИДАНИИ\r\nВ течение следующей недели Андрей и Василий сделали все нужные приготовления и благополучно обосновались в своей гостинице.\r\nОни прожили там целый месяц, а дело побега не подвинулось ни на волос.\r\nЧерез несколько дней после приезда Андрея в Дубравник случилось неприятное осложнение.\r\nВ камеру, где содержались Беркут и Куницын, поместили еще одного арестанта, некоего Цуката, фальшивомонетчика, которого сразу заподозрили в шпионстве.\r\nОбщим советом уголовных решено было прекратить подкоп до тех пор, пока им не удастся выжить подозрительного сожителя.\r\nВ продолжение трех недель все они, дружными усилиями, старались сделать жизнь невыносимой непрошеному гостю.\r\nИ действительно, несчастный Цукат взмолился к начальству. Его перевели в другую камеру, и тогда только подземная работа возобновилась.\r\nТакие задержки были в высшей степени неприятны, истощая средства и пагубно влияя на общее настроение.\r\nГлавные участники в деле вынуждены были проводить все это время в полном бездействии.\r\nБыло бы безумием с их стороны присоединиться к местной агитации и пропаганде, которые в Дубравнике шли своим чередом, как и в других городах.\r\nИм необходимо было держаться в стороне от всего, что могло бы их компрометировать.\r\nСамое тщательное изучение их будущего поля действия и прилегающих улиц было сделано в несколько дней.\r\nИ, покончив с этим, им пока ничего не оставалось, как сидеть сложа руки и выжидать.\r\nАндрею в качестве купца нельзя было постоянно сидеть дома, не возбуждая подозрений.\r\nКроме того, ему нужно было поддерживать сношения с Зиной, у которой сосредоточивались все необходимые сведения.\r\nПоэтому он каждое утро выходил \"по делам\" и отправлялся в городской сад или другое условленное накануне место,\r\nгде в случае важных новостей его аккуратно в одиннадцать часов встречала Зина или чаще Вулич.\r\nМолодой девушке, очевидно, было приятно его общество, и Зина охотно предоставляла ей это маленькое развлечение.\r\nОстальную часть дня Андрей проводил дома. Исполнив свои обязанности кучера и лакея, Василий присоединялся к нему. Нельзя сказать, чтоб им было очень весело.\r\nНесмотря на внешнее спокойствие, они были слишком взволнованы ожиданием предстоящего, чтобы находить удовольствие в занятиях или в чтении.\r\nДаже на романе им трудно было сосредоточиться.\r\nИногда они пускались в длинные разговоры, обсуждая с разных точек зрения революционные задачи.\r\nДрузья и знакомые, текущая литература, Гамбетта и Бисмарк* - все подвергалось обсуждению.\r\nНо оба не были охотники до разговоров и большую часть своего времени проводили молча, каждый сидя или лежа в своем углу с папиросой в зубах.\r\n______________\r\n* Гамбетта, Леон (1838- 1882) - французский политический деятель.\r\nБисмарк, Отто (1815 1898) государственный деятель и дипломат Германии, крайний реакционер; вел жесточайшую борьбу с социалистами.\r\nВасилий переносил этот образ жизни замечательно легко.\r\nОн присматривал за лошадью, смазывал сбрую и по целым часам глядел в окно, с невозмутимым спокойствием покуривая папироску, как будто всю жизнь ничем иным не занимался.\r\nАндрей старался примириться с вынужденным бездействием - боец должен уметь выжидать.\r\nВыдержка в приготовлениях так же важна для успеха дела, как и храбрость и ловкость в его исполнении.\r\nНо Андрея страшно томило такое прозябание изо дня в день, особенно на первых порах после деятельной жизни в Петербурге.\r\nС течением времени он, конечно, стал привыкать к новым условиям и острое чувство тоски притупилось.\r\nНо все-таки он со жгучим нетерпением ждал решительного дня, когда товарищи и он сам будут наконец свободны.\r\nСолнце садилось. Оба друга были, по обыкновению, дома.\r\nАндрей лениво растянулся на кушетке, перед ним лежала раскрытая книга, которой он, однако, не читал; Василий сидел у окна и курил, как вдруг раздался стук в дверь.\r\nОн вскочил и побежал в переднюю, где ему полагалось пребывать.\r\nНельзя же кучеру сидеть в одной комнате с хозяином!\r\nС проворностью, которой трудно было ожидать от такого неуклюжего субъекта, Василий схватил щетку, сунул левую руку в сапог и стал чистить его с усердием настоящего преданного слуги.\r\nНо тревога оказалась напрасной. Вошла Анна Вулич. На этот раз комедия Василия была ни к чему. Бросив сапог и щетку, он последовал за девушкой в комнату.\r\nВулич приходила изредка в гостиницу, причем всегда спрашивала кучера Василия. В этом ничего не было удивительного.\r\nОна была одета, как горничная, а Василий в качестве неженатого молодого человека мог иметь свой \"предмет\".\r\nНе встретив никого при входе, Вулич поднялась наверх и сама постучалась.\r\n- Не хотите ли принять участие в пикнике под открытым небом? - сказала она.\r\n- Старшая Дудорова выдержала экзамен, и мы празднуем сегодня это событие. Соберется несколько друзей, и будет, наверно, очень весело.\r\nАндрей и Василий охотно приняли приглашение. \n - Зина будет? - спросил Андрей.\r\n- Нет-с, они не будут; но они позволили мне пойти, - сказала шутливо Вулич, подделываясь под тон настоящей горничной.\r\nОна направилась к кушетке, с которой поднялся Андрей, подобрав платье, как при переходе через грязную улицу. Усевшись, она позаботилась, чтобы платье не касалось пола.\r\nКомната, в которой жили оба друга, не отличалась образцовой чистотой.\r\nСтол, вытираемый локтями, сравнительно был чист; только на четырех углах его виднелась пыль, перемешанная с хлебными крошками.\r\nНо на полу расстилался голубовато-серый слой пыли, как первый тонкий снежок. Куски белой, желтой и синей оберточной бумаги были разбросаны в живописном беспорядке.\r\nНекоторые из них, впрочем, потеряли уже свой натуральный цвет от пыли: видно было, что уже не первый день они лежат все на том же месте.\r\nПестрая мозаика пола дополнялась раскиданной там и сям яичной скорлупой, окурками папирос, сухими корками хлеба;\r\nи все это хрустело под ногами, а сдвинутое с места, подымало облака пыли.\r\nДело в том, что комнаты Андрея наняты были без прислуги и убирать их входило в обязанности Василия.\r\nНо Василий, хотя и бегал в лавочку, чистил сапоги Андрея и ставил самовар с похвальной аккуратностью, считал подметание комнаты излишней тратой времени и энергии.\r\nОн никак не мог понять, почему пыль, по которой люди спокойно ходят по улице, так нетерпима на полу.\r\nТак как Андрей тоже не обращал на это внимания, то комнаты подметались приблизительно раз в месяц.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Достоевский Ф","role":"user"},{"content":"- Нет, бабушка, и под переплетом нет ничего.\n - Ну то-то же!\r\nВот мы и начали читать Вальтер-Скотта и в какой-нибудь месяц почти половину прочли.\r\nПотом он еще и еще присылал, Пушкина присылал, так что наконец я без книг и быть не могла и перестала думать, как бы выйти за китайского принца.\r\nТак было дело, когда один раз мне случилось повстречаться с нашим жильцом на лестнице. Бабушка за чем-то послала меня.\r\nОн остановился, я покраснела, и он покраснел; однако засмеялся, поздоровался, о бабушкином здоровье спросил и говорит: \"Что, вы книги прочли?\" Я отвечала: \"Прочла\".\r\n\"Что же, говорит, вам больше понравилось?\" Я и говорю: \"Ивангое да Пушкин больше всех понравились\". На этот раз тем и кончилось.\r\nЧерез неделю я ему опять попалась на лестнице. В этот раз бабушка не посылала, а мне самой надо было за чем-то.\r\nБыл третий час, а жилец в это время домой приходил.\"Здравствуйте!\" - говорит. Я ему: \"Здравствуйте!\"\r\n- А что, говорит, вам не скучно целый день сидеть вместе с бабушкой?\r\nКак он это у меня спросил, я, уж не знаю отчего, покраснела, застыдилась, и опять мне стало обидно, видно оттого, что уж другие про это дело расспрашивать стали.\r\nЯ уж было хотела не отвечать и уйти, да сил не было.\r\n- Послушайте, говорит, вы добрая девушка! Извините, что я с вами так говорю, но, уверяю вас, я вам лучше бабушки вашей желаю добра.\r\nУ вас подруг нет никаких, к которым бы можно было в гости пойти?\r\nЯ говорю, что никаких, что была одна, Машенька, да и та в Псков уехала.\n\n - Послушайте, говорит, хотите со мною в театр поехать?\n - В театр? как же бабушка-то?\r\n- Да вы, говорит, тихонько от бабушки...\n - Нет, говорю, я бабушку обманывать не хочу. Прощайте-с!\n - Ну, прощайте, говорит, а сам ничего не сказал.\r\nТолько после обеда и приходит он к нам;\r\nсел, долго говорил с бабушкой, расспрашивал, что она, выезжает ли куда-нибудь, есть ли знакомые, - да вдруг и говорит: \"А сегодня я было ложу взял в оперу;\r\n\"Севильского цирюльника\" дают, знакомые ехать хотели, да потом отказались, у меня и остался билет на руках\".\r\n- \"Севильского цирюльника\"! - закричала бабушка, - да это тот самый \"Цирюльник\", которого в старину давали?\r\n- Да, говорит, это тот самый \"Цирюльник\", - да и взглянул на меня. А я уж все поняла, покраснела, и у меня сердце от ожидания запрыгало!\r\n- Да как же, говорит бабушка, как не знать. Я сама в старину на домашнем театре Розину играла!\r\n- Так не хотите ли ехать сегодня? - сказал жилец. - У меня билет пропадает же даром\r\n- Да, пожалуй, поедем, говорит бабушка, отчего ж не поехать? А вот у меня Настенька в театре никогда не была\r\nБоже мой, какая радость! Тотчас же мы собрались, снарядились и поехали.\r\nБабушка хоть и слепа, а все-таки ей хотелось музыку слушать, да, кроме того, она старушка добрая: больше меня потешить хотела, сами-то мы никогда бы не собрались.\r\nУж какое было впечатление от \"Севильского цирюльника\", я вам не скажу, только во весь этот вечер жилец наш так хорошо смотрел на меня,\r\nтак хорошо говорил, что я тотчас увидела, что он меня хотел испытать поутру, предложив, чтоб я одна с ним поехала.\r\nНу, радость какая! Спать я легла такая гордая, такая веселая, так сердце билось, что сделалась маленькая лихорадка и я всю ночь бредила о \"Севильском цирюльнике\"\r\nЯ думала, что после этого он все будет заходить чаше и чаще, - не тут-то было. Он почти совсем перестал.\r\nТак, один раз в месяц, бывало, зайдет, и то только с тем, чтоб в театр пригласить. Раза два мы опять потом съездили. Только уж этим я была совсем недовольна.\r\nЯ видела, что ему просто жалко было меня за то, что я у бабушки в таком загоне, а больше-то и ничего.\r\nДальше и дальше, и нашло на меня: и сидеть-то я не сижу, и читать-то я не читаю, и работать не работаю, иногда смеюсь и бабушке что-нибудь назло делаю, другой раз просто плачу.\r\nНаконец, я похудела и чуть было не стала больна.\r\nОперный сезон прошел, и жилец к нам совсем перестал заходить;\r\nкогда же мы встречались - все на той же лестнице, разумеется, - он так молча поклонится, так серьезно, как будто и говорить не хочет, и уж сойдет совсем на крыльцо,\r\nа я все еще стою на половине лестницы, красная как вишня, потому что у меня вся кровь начала бросаться в голову, когда я с ним повстречаюсь.\r\nТеперь сейчас и конец. Ровно год тому, в мае месяце, жилец к нам приходит и говорит бабушке, что он выхлопотал здесь совсем свое дело и что должно ему опять уехать на год в Москву.\r\nЯ, как услышала, побледнела и упала на стул как мертвая. Бабушка ничего не заметила,а он, объявив, что уезжает от нас, откланялся нам и ушел.\r\nЧто мне делать? Я думала-думала, тосковала-тосковала, да наконец и решилась. Завтра ему уезжать, а я порешила, что все кончу вечером, когда бабушка уйдет спать. Так и случилось.\r\nЯ навязала в узелок все, что было платьев, сколько нужно белья, и с узелком в руках, ни жива ни мертва, пошла в мезонин к нашему жильцу.\r\nДумаю, я шла целый час по лестнице. Когда же отворила к нему дверь, он так и вскрикнул, на меня глядя.\r\nОн думал, что я привидение, и бросился мне воды подать, потому что я едва стояла на ногах. Сердце так билось, что в голове больно было, и разум мой помутился.\r\nКогда же я очнулась, то начала прямо тем, что положила свой узелок к нему на постель, сама села подле, закрылась руками и заплакала в три ручья.\r\nОн, кажется, мигом все понял и стоял передо мной бледный и так грустно глядел на меня, что во мне сердце надорвало.\r\n- Послушайте, - начал он, - послушайте, Настенька, я ничего не могу; я человек бедный;\r\nу меня покамест нет ничего, даже места порядочного; как же мы будем жить, если б я и женился на вас?\r\nМы долго говорили, но я наконец пришла в исступление, сказала, что не могу жить у бабушки, что убегу от нее, что не хочу,\r\nчтоб меня булавкой пришпиливали, и что я, как он хочет, поеду с ним в Москву, потому что без него жить не могу.\r\nИ стыд, и любовь, и гордость - все разом говорило во мне, и я чуть не в судорогах упала на постель. Я так боялась отказа!\r\nОн несколько минут сидел молча, потом встал, подошел ко мне и взял меня за руку.\r\n- Послушайте, моя добрая, моя милая Настенька! - начал он тоже сквозь слезы, - послушайте.\r\nКлянусь вам, что если когда-нибудь я буду в состоянии жениться, то непременно вы составите мое счастие; уверяю, теперь только одни вы можете составить мое счастье.\r\nСлушайте: я еду в Москву и пробуду там ровно год. Я надеюсь устроить дела свои.\r\nКогда ворочусь, и если вы меня не разлюбите, клянусь вам, мы будем счастливы. Теперь же невозможно, я не могу, я не вправе хоть что-нибудь обещать.\r\nНо, повторяю, если через год это не сделается, то хоть когда-нибудь непременно будет;\r\nразумеется - в том случае, если вы не предпочтете мне другого, потому что связывать вас каким-нибудь словом я не могу и не смею.\r\nВот что он сказал мне и назавтра уехал. Положено было сообща бабушке не говорить об этом ни слова. Так он захотел.\r\nНу, вот теперь почти и кончена вся моя история. Прошел ровно год. Он приехал, он уж здесь целые три дня и, и...\r\n- И что же? - закричал я в нетерпении услышать конец.\r\n- И до сих пор не являлся! - отвечала Настенька, как будто собираясь с силами, - ни слуху ни духу...\r\nТут она остановилась, помолчала немного, опустила голову и вдруг, закрывшись руками, зарыдала так, что во мне сердце перевернулось от этих рыданий.\r\nЯ никак не ожидал подобной развязки.\n - Настенька! - начал я робким и вкрадчивым голосом, - Настенька! ради бога, не плачьте! Почему вы знаете? может быть, его еще нет ...\r\n- Здесь, здесь! - подхватила Настенька.- Он здесь, я это знаю.\r\nУ нас было условие, тогда еще, В тот вечер, накануне отъезда: когда уже мы сказали все, что я вам пересказала, и условились, мы вышли сюда гулять, именно на эту набережную.\r\nБыло десять часов; мы сидели на этой скамейке; я уже не плакала, мне было сладко слушать то, что он говорил...\r\nОн сказал, что тотчас же по приезде придет к нам и если я не.откажусь от него, то мы скажем обо всем бабушке. Теперь он приехал, я это знаю, и его нет, нет!\r\nИ она снова ударилась в слезы.\r\n- Боже мой! Да разве никак нельзя помочь горю? - закричал я, вскочив со скамейки в совершенном отчаянии. - Скажите, Настенька, нельзя ли будет хоть мне сходить к нему?..\r\n- Разве это возможно? - сказала она, вдруг подняв голову.\n - Нет, разумеется, нет! - заметил я, спохватившись.- А вот что: напишите письмо.\r\n- Нет, это невозможно, это нельзя! - отвечала она решительно, но уже потупив голову и не смотря на меня.\r\n- Как нельзя? отчего ж нельзя? - продолжал я, ухватившись за свою идею. - Но, знаете, Настенька, какое письмо! Письмо письму рознь и...\r\nАх, Настенька, это так! Вверьтесь мне, вверьтесь! Я вам не дам дурного совета. Все это можно устроить! Вы же начали первый шаг - отчего же теперь...\r\n- Нельзя, нельзя! Тогда я как будто навязываюсь...\r\n- Ах, добренькая моя Настенька! - перебил я, не скрывая улыбки, - нет же, нет; вы, наконец, вправе, потому что он вам обещал.\r\nДа и по всему я вижу, что он человек деликатный, что он поступил хорошо, - продолжал я, все более и более восторгаясь от логичности собственных доводов и убеждений, - он как поступил?\r\nОн себя связал обещанием.\r\nОн сказал, что ни на ком не женится, кроме вас, если только женится; вам же он оставил полную свободу хоть сейчас от него отказаться...\r\nВ таком случае вы можете сделать первый шаг, вы имеете право, вы имеете перед ним преимущество, хотя бы, например, если б захотели развязать его от данного слова...\r\n- Послушайте, вы как бы написали?\n - Что?\n - Да это письмо.\n - Я бы вот как написал: \"Милостивый государь...\"\n - Это так непременно нужно - милостивый государь?\r\n- Непременно! Впрочем, отчего ж? я думаю...\n - Ну, ну! дальше!\n - \"Милостивый государь!\r\nИзвините, что я...\" Впрочем, нет,не нужно никаких извинений! Тут самый факт все оправдывает, пишите просто:\r\n\"Я пишу к вам.\r\nПростите мне мое нетерпение; но я целый год была счастлива надеждой; виновата ли я, что не могу теперь вынести и дня сомнения?\r\nТеперь, когда уже вы приехали, может быть, вы уже изменили свои намерения.\r\nТогда это письмо скажет вам, что я не ропщу и не обвиняю вас. Я не обвиняю вас за то, что не властна над вашим сердцем; такова уж судьба моя!\r\nВы благородный человек. Вы не улыбнетесь и не подосадуете на мои нетерпеливые строки.\r\nВспомните, что их пишет бедная девушка, что она одна, что некому ни научить ее, ни посоветовать ей и что она никогда не умела сама совладеть с своим сердцем.\r\nНо простите меня, что в мою душу хотя на один миг закралось сомнение. Вы не способны даже и мысленно обидеть ту, которая вас так любила и любит\".\r\n- Да, да! это точно так, как я думала! - закричала Настенька, и радость засияла в глазах ее. - О! вы разрешили мои сомнения, вас мне сам бог послал! Благодарю, благодарю вас!\r\n- За что? за то, что меня бог послал? - отвечал я, глядя в восторге на ее радостное личико.\r\n- Да, хоть за то.\r\n- Ах, Настенька! Ведь благодарим же мы иных людей хоть за то, что они живут вместе с нами. Я благодарю вас за то, что вы мне встретились, за то, что целый век мой буду вас помнить!\r\n- Ну, довольно, довольно!\r\nА теперь вот что, слушайте-ка:\r\nтогда было условие, что как только приедет он, так тотчас даст знать о себе тем, что оставит мне письмо в одном месте,\r\nу одних моих знакомых, добрых и простых людей, которые ничего об этом не знают;\r\nили если нельзя будет написать ко мне письма, затем что в письме не всегда все расскажешь,\r\nто он в тот же день, как приедет, будет сюда ровно в десять часов, где мы и положили с ним встретиться.\r\nО приезде его я уже знаю; но вот уже третий день нет ни письма, ни его. Уйти мне от бабушки поутру никак нельзя.\r\nОтдайте письмо мое завтра вы сами тем добрым людям, о которых я вам говорила: они уже перешлют; а если будет ответ, то сами вы принесете его вечером в десять часов.\r\n- Но письмо, письмо! Ведь прежде нужно письмо написать! Так разве послезавтра все это будет.\r\n- Письмо... - отвечала Настенька, немного смешавшись, - письмо... но...\r\nНо она не договорила.\r\nОна сначала отвернула от меня свое личико, покраснела, как роза, и вдруг я почувствовал в моей руке письмо, по-видимому уже давно написанное, совсем приготовленное и запечатанное.\r\nКакое-то знакомое, милое, грациозное воспоминание пронеслось в моей голове!\r\n- R, o - Ro, s, i - si, n, a - na, - начал я.\r\n- Rosina!\r\n- запели мы оба, я, чуть не обнимая ее от восторга, она, покраснев, как только могла покраснеть, и смеясь сквозь слезы, которые, как жемчужинки, дрожали на ее черных ресницах.\r\n- Ну, довольно, довольно! Прощайте теперь! - сказала она скороговоркой. - Вот вам письмо, вот и адрес, куда снести его. Прощайте! до свидания! до завтра!\r\nОна крепко сжала мне обе руки, кивнула головой и мелькнула как стрела, в свой переулок. Я долго стоял на месте, провожая ее глазами.\r\n\"До завтра! до завтра!\" - пронеслось в моей голове, когда она скрылась из глаз моих\n\n НОЧЬ ТРЕТЬЯ\r\nСегодня был день печальный, дождливый, без просвета, точно будущая старость моя.\r\nМеня теснят такие странные мысли, такие темные ощущения, такие еще неясные для меня вопросы толпятся в моей голове, - а как-то нет ни силы, ни хотения их разрешить.\r\nНе мне разрешить все это!\r\nСегодня мы не увидимся. Вчера, когда мы прощались, облака стали заволакивать небо и подымался туман.\r\nЯ сказал, что завтра будет дурной день; она не отвечала, она не хотела против себя говорить; для нее этот день и светел и ясен, и ни одна тучка не застелет ее счастия.\r\n- Коли будет дождь, мы не увидимся! - сказала она. - Я не приду.\r\nЯ думал, что она и не заметила сегодняшнего дождя, а между тем не пришла.\n Вчера было наше третье свиданье, наша третья белая ночь...\r\nОднако, как радость и счастие делают человека прекрасным! как кипит сердце любовью! Кажется, хочешь излить все свое сердце в другое сердце, хочешь, чтоб все было весело, все смеялось.\r\nИ как заразительна эта радость! Вчера в ее словах было столько неги, столько доброты ко мне в сердце...\r\nКак она ухаживала за мной, как ласкалась во мне, как ободряла и нежила мое сердце! О, сколько кокетства от счастия! А я... Я принимал все за чистую монету; я думал, что она...","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Герцен А","role":"user"},{"content":"какой-то злой дух толкает их под руку, вино льется наземь, и с запальчивостью, отброшенная чаша валяется в грязи.\r\n____________________\n\n III\r\nЭнгельсоны вскоре уехали в Рим и Неаполь, они хотели остаться там месяцев шесть и возвратились через шесть недель.\r\nНичего не видавши, они таскали свою скуку по Италии, мыкали свое горе в Риме, грустили в Неаполе и,\r\nнаконец, решились ехать обратно в Ниццу «к вам на леченье», - писал он мне из Генуи.\r\nМрачное расположение их выросло во время их отсутствия. К нервному расстройству прибавились размолвки, принимавшие все больше и больше озлобленный, желче-вой характер.\r\nЭнгельсон был виноват в необузданности слов, в жестких выражениях - но вызывала их всегда она, вызывала преднамеренно,\r\nс затаенной колкостью и с особенным успехом в самые добродушные минуты его, забыться он не мог ни на минуту.\r\nМолчать Энгельсон вовсе не умел, говорить со мною облегчало его, и потому он мне рассказывал все, даже больше, чем нужно, мне было неловко;\r\nя чувствовал, что не могу быть с ними так откровенен, как они со мной.\r\nЕму говорить было легко; его на время успокоивала высказанная жалоба, - меня нет.\r\nРаз, сидя со мной в небольшой таверне, Энгельсон сказал, что он обессилился в ежедневной борьбе, что выхода из нее нет,\r\nчто снова мысль о прекращении своего существования ему представляется последним спасением… При его нервной необузданности можно было ждать, что, если, наконец;\r\nему попадется пистолет или склянка яда, то он когда-нибудь и попробует то или другое… (568)\r\nМне было жаль его. И оба они были жалки.\r\nОна могла бы быть счастливой женщиной, будь она замужем за человеком светлого нрава, который умел бы ее тихо развивать,\r\nвесело веселиться и в случае нужды действовать не только убеждением, но и авторитетом, - авторитетом серьезным, без иронии.\r\nЕсть несовершеннолетние натуры, которые не могут себя вести сами, так, как есть лимфатические сложения, которым необходим, корсет, чтобы позвоночный столб не гнулся.\r\nПока я думал об этом, Энгельсон, продолжая свой рассказ, сам пришел к тому же заключению.\r\n«Женщина эта меня не любит, - говорил он, - да и не может любить; то, что она понимает во мне и ищет - скверно, а что во мне есть хорошего - для нее китайская грамота;\r\nона испорчена буржуазностью, с своим внешним RespektabilitatoM, с мелким фамилизмом, мы замучим друг друга, это для меня ясно».\r\nМне казалось, что если мужчина может таким образом говорить о близкой женщине, то главная связь между ними разорвана.\r\nА потому я признался ему, что, давно с глубоким участием следя за их жизнью,.часто задавал себе вопрос, зачем они живут вместе?\r\n- У вашей жены тоска по Петербургу, по братьям, по старой нянюшке, отчего вы не устроите, чтоб она ехала домой, а вы бы остались здесь?\r\n- Тысячу раз думал я об этом, я только этого и хочу, но, во-первых, ей не с кем ехать, а во-вторых, она в Петербурге пропадет с тоски.\r\n- Да ведь она и здесь пропадает с тоски.\r\nЧто не с кем послать - это воспоминания наших барских затей, вы можете проводить вашу жену до парохода в Штеттин, а пароход сам дорогу найдет. Если у вас нет денег, я вам дам взаймы.\r\n- Вы правы, и я это сделаю непременно.\r\nМне больно, мне жаль ее, все, что было во мне любви, положил я на ее голову - я в ней искал не только жены, но существо,\r\nкоторое я хотел развивать, воспитывать по своей фантазии, я думал, что ока будет моим ребенком, - задача была не по силам;\r\nда и кто же знал, сколько противодействий я найду, сколько упрямства?\r\n- Он помолчал и потом добавил:\r\n- Сказать вам всю мою мысль - ей надобно другого мужа… если б нашелся человек, достойный ее,\r\nкоторого бы она полюбила, (569) я сдал бы ее с рук на руки, и мы оба выздоровели бы - это важнее Петербурга.\r\nЯ все это принимал au pied de la lettre.\r\nЧто он был искренен, в этом нет сомнения - тут-то и лежит загвоздка этих подвижных, не владеющих собой организаций, они могут, как хорошие актеры,\r\nвыграться в разные роли и до того с ними сродниться, что картонный кинжал им кажется настоящим, и они льют истинные слезы о «Гекубе».\r\nМы тогда жили вместе в С.-Елен.\r\nДни два спустя после моего разговора с Энгельсоном, Поздно вечером вошла m-me Энгельсон в гостиную,\r\nсо свечой в руке и с заплаканным лицом, поставила свечу на стол и сказала, что желает поговорить со мной.\r\nМы сели… после небольшой и неясной прелюдии о судьбе, которая ее преследует, о несчастном характере Энгельсона и ее самой,\r\nона объявила, что решилась возвратиться в Петербург и не знает, как это сделать.\r\n«Вы одни имеете на него влияние; уговорите его меня в самом деле отпустить;\r\nя знаю, что он в минуты досады на словах готов меня сейчас посадить в почтовую карету, но все это на славах.\r\nУговорите его, спасите нас обоих и дайте слово первое время походить за ним, походить его… ему будет тяжело, он больной, нервный человек», - и она, снова рыдая, покрыла лицо платком\/\r\nВ глубину горести ее я не верил, но очень хорошо понял, какого я дал маху, говоря откровенно с Энгельсоном, для меня было ясно, что он передал ей наш разговор.\r\nВыбора мне не оставалось, я повторил свои слова, смягчивши их в форме.\r\nОна встала, поблагодарила меня и прибавила, что если она не поедет, то бросится в море,\r\nчто она вечером сожгла многие бумаги и желает мне поручить какие-то другие в запечатанном пакете.\r\nМне стало ясно, что и она вовсе не так страстно хочет ехать, а хочет, по -какому-то капризному баловству, тянуться и исходить грустью.\r\nСверх того, я увидел, что если она колеблется без всякого решения, то он и не колеблется, а вовсе не хочет, чтоб она ехала.\r\nОна над ним имела большую власть, она знала это и, основываясь на ней, дозволяла ему беситься,\r\nпокрывать пеной удила, становиться на дыбы, зная, что бунтуй он, как хочешь, дело пойдет не по его воле, а по ее.\r\n(570)\r\nСовета моего она мне никогда не прощала, она боялась моего влияния, хотя и имела явное доказательство моего бессилия.\r\nДней десять не было речи об отъезде. Потом пошли периодические схватки.\r\nВ неделю раз или два она являлась с заплаканными глазами, объявляла, что теперь все кончено, что завтра она будет собираться в Петербург или на дно морское.\r\nЭнгельсон выходил из своей комнаты с зеленым лицом, с судорожным подергиванием и дрожащими руками, он исчезал часов на десять и возвращался запыленный,\r\nусталый и сильно выпивший, носил визировать пасс или брать пропуск в Геную, потом все утихало и приходило в обыкновенное русло.\r\nНаружно m-me Энгельсон со мною совершенно примирилась, но с этого времени у ней началось слагаться что-то вроде ненависти ко мне.\r\nПрежде она спорила со мной, сердилась, не скрывая… теперь она стала необыкновенно любезна.\r\nОна досадовала, что я кое-что разглядел, что я не умилялся перед ее трагической судьбой, не принимал ее за несчастную жертву,\r\nа глядел на нее, как на капризную больную, что я не только не сделался платоническим соплакалыциком ее, а сомневался;\r\nне наслаждение ли вместо горести доставляют ей слезы, душераздирательные сцены, объяснения в несколько часов и проч.\r\n, и проч.\r\nВремя шло, и исподволь многое изменилось.\r\nОна с быстротою, которая только встречается у нервных больных, поздоровела, сделалась веселее, стала еще внимательнее к туалету,\r\nи хотя самые вздорные поводы снова приводили к прежним сценам между нею и энгельсоном,\r\nк прощанью Сократа перед цикутой и к готовности идти по следам Сафо в пучину морскую, но в сумме дела шли лучше.\r\nВечно полулежащая от слабости, вечно утомленная женщина выпрямилась, как Сикст V, стала полнеть, и до того, что раз бедный Коля;\r\nсидя за обедом и глядя на ее полную грудь, сказал, покачивая головой: «Sehr viel Milch!\r\n» 100\r\nВидно было, что новый интерес занял ее жизнь, что что-то разбудило ее от болезненной летаргии.\r\nС тех пор как мы объяснились с ней, она начала упорную игру, обдумывая всякий ход, не хуже игроков du cafe Regent, (571) и терпеливо поправляя ошибки.\r\nИногда она изменяла себе, делала промахи, увлекалась в ту или другую сторону, но с постоянством возвращалась к прежнему плану.\r\nПлан этот шел уже дальше закрепления в свою власть Энгельсона, дальше отместки мне;\r\nон состоял в том, чтоб завладеть всеми нами, всем домом и, пользуясь усиливающейся болезнью Natalie, взять в свои руки воспитанье,\r\nвсе жизнь, si non - non 101, то есть в противном случае разорвать во что б ни стало мою связь с Энгельсоном.\r\nНо прежде чем она достигла последнего результата, игра представляла много ходов, очень трудных, тяжелых уступок, кошачьей тактики и большого выжидания - многое она сделала, но не все.\r\nБесконечная болтовня Энгельсона мешала ей столько же, сколько мои раскрытые глаза.\r\nНа лучшее могла бы она употребить эту энергию, ту силу, ту настойчивость, которую она потратила на свой хитросплетенный замысел… но личности и самолюбия пьянят и,\r\nвступая в темную игру страстей, трудно остановиться и трудно что-нибудь разглядеть.\r\nОбыкновенно свет вносится в комнату на шум уже совершившегося преступления, то есть когда, с одной стороны, неисправимая беда, с другой - угрызение совести.\r\n____________________\n\n IV\r\n…О несчастьях, обрушившихся на меня в 1851 и 1852 годах, я говорю в другом месте. Энгельсон много облегчения внес в мою печальную жизнь.\r\nМы с ним долго прожили бы возле кладбищ, но беспокойное самолюбие его жены не пощадило и траура.\r\nНесколько недель после похорон Энгельсон, печальный, встревоженный, видимо, нехотя и, видимо, не от себя, спросил меня, не думаю ли я поручить его жене воспитание моих детей.\r\nЯ отвечал, что дети, кроме моего сына, поедут в Париж с Марьей Каспаровной и что я откровенно ему признаюсь, что его предложенья принять не могу.\r\nОтвет мой огорчил его, огорчать его мне было больно.\n - Скажите мне, положивши руку на сердце, считаете ли вы вашу жену способной воспитывать детей?. (572)\r\n- Нет, - отвечал, в свою очередь, Энгельсон, - но… но, может, это - planche de salut 102 для нее; она все-таки страдает, как прежде, а тут ваше доверие, новый долг.\r\n- Ну, а как опыт не удастся?\r\n- Вы правы, не будем говорить об этом, а тяжело. Энгельсон был действительно согласен со мной и замолчал.\r\nНо она не ожидала такого простого ответа; уступить на этом вопросе я не мог, она не хотела, и, вне себя от досады, тотчас решилась увезти Энгельсона из Ниццы.\r\nДня через три он объявил мне, что едет в Геную.\r\n- Что с вами? - спросил я, - и за что же так скоро?\r\n- Да что, вы видите сами, жена не ладит ни с вами, ни с вашими друзьями, я уж решился… да оно, может, и лучше.\n И через день они уехали.\r\nА потом уехал я из Ниццы. В Генуе, проездом, мы встретились мирно.\r\nОкруженная нашими друзьями, в числе которых были Медичи, Пизакане, Козенц, Мордини, она казалась спокойнее и здоровее.\r\nНо тем не меньше она не могла пропустить ни одного случая, чтоб не кольнуть меня самым злым образом. Я отходил, молчал, это не помогало.\r\nДаже когда я уехал в Лугано, она продолжала свои отравленные petits points 103, и это в редких приписках к письмам мужа, как будто с его «визой».\r\nНаконец, булавочные уколы в такое время, когда я весь был задавлен болью и горем, вывели меня из терпения. Я их ничем не заслужил, ничем не вызвал.\r\nНа одну из злых приписок, в которой говорилось о том, как дорого еще Энгельсон поплатится за то, что беззаветно отдается друзьям,\r\nне зная, что они для него ничего не сделают, - я написал Энгельсону, что пора положить этому предел.\r\n«Я не понимаю, - писал я, - за что ваша жена сердится на меня? Если за то, что я не отдал ей моих детей, то вряд ли она права».\r\nЯ напомнил ему наш последний разговор и прибавил: «Мы знаем, что Сатурн ел своих детей, но чтоб кто-нибудь благодарил своих друзей за их участие детским воспитанием, это неслыханно».\r\n(573)\r\nЭтой выходки она мне не простила, но, что гораздо удивительнее, и он не простил, хотя сначала не показал вовсе вида… а попрекнул меня этими словами через годы…\r\nЯ уехал в Лондон, Энгельсон поселился на зиму в Женеве, потом перебрался в Париж 104.\n\n ____________________\n\n V\r\nПословицу: «Кто на море не бывал, тот богу не молился», можно так переделать:\r\nженщина, у которой детей не бывало, не знает бескорыстной преданности, и это особенно относится к замужним женщинам;\r\nбездетность у них развивает почти всегда грубый эгоизм, разумеется, если по дороге не спасет какой-нибудь общий интерес.\r\nСтарая дева имеет какие-то поседевшие стремления, мягчащие ее, она все еще ищет и все Надеется;\r\nно женщина без детей и с мужем - в гавани, она благополучно приехала, сначала инстинктивно погрустила о том, что детей нет,\r\nпотом успокоилась и живет в свое удовольствие, а если и оно не удается, в свое горе или в чье-нибудь неудовольствие, в чье-нибудь горе - хоть горничной.\r\nРождение ребенка может ее спасти. Ребенок приучает мать к жертве, к подчинению воли, к страстной трате времени не на себя и отучает от всякой внешней награды, признания, спасиба.\r\nМать с ребенком не считается, она ничего не требует от него - кроме здоровья, аппетита, сна и - и его улыбки. Ребенок, не выводя женщины из дому, превращает ее в гражданское лицо.\r\nСовсем не то, когда бездетной женщине в дом попадется почему бы то ни было чужой ребенок, да еще по какой-нибудь необходимости.\r\nОна будет, пожалуй, наряжать его, играть с ним, но когда ей хочется;\r\nона будет баловать его, но по-своему, во всех других случаях ребенок будет напрасно стучаться в окоченелое или ожиревшее сердце.\r\nСловом, ребенок может наверное рассчитывать на все льготы и холенья, которые делают шпиду, канарейке, - но не больше.\r\nУ одного из наших близких знакомых была дочь, родившаяся от одной молодой вдовы. В видах замужества (574) матери ребенка хотели увести и украли во время отсутствия отца.\r\nПосле долгих розысков девочку нашли; но отец, изгнанный из Франции, не мог за ней приехать в Париж, да и к тому же не имел денег.\r\nНе зная, куда деть ее, он попросил Энгельсона взять ее на первое время. Энгельсон согласился, но очень скоро раскаялся.\r\nДевочка шалила и, вероятно, очень много, взяв в расчет ее неправильное воспитание;","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Загоскин М","role":"user"},{"content":"он узнал меня, велел отдать мне все, что у меня отняли, заменил мою синюю шинель и французскую фуражку вот этими, и хорошо сделал:\r\nв этом полурусском наряде я не рискую, чтоб какой-нибудь деревенской витязь застрелил меня из-за куста, как тетерева.\r\nПроезжая недалеко от здешнего селения, мы услышали перестрелку; не трудно было догадаться, что это шалят французские фуражиры.\r\nМы пустились во всю рысь и, как видишь, подоспели в самую пору. Жаль мне их, сердечных! Дрались, дрались, а не поживятся ни одним теленком.\r\n- Да неужели это в самом деле фуражиры? Их что-то очень много.\n - Целый батальон пехоты и эскадрон конницы.\n - Кто ж посылает фуражировать такие сильные отряды?\r\n- Кто? да французы. Ты жил затворником у своего Сеземова и ничего не знаешь: им скоро придется давать генеральные сражения для того только, чтоб отбить у нас кулей десять муки.\r\nУ мирской избы сидел на скамье начальник отряда и некоторые из его офицеров. Кругом толпился народ, а подле самой скамьи стояли сержант и семинарист.\r\nУзнав в бледном молодом человеке, который в изорванной фризовой шинели походил более на нищего, чем на русского офицера,\r\nстаринного своего знакомца, начальник отряда обнял по-дружески Рославлева и, пожимая ему руку, не мог удержаться от невольного восклицания:\r\n- Боже мой! как вы переменились!\n - Он очень был болен, - сказал Зарецкой.\r\n- Это заметно. А запретил ли вам лекарь пить вино?\n - Моим лекарем была одна молодость, - сказал с улыбкой Рославлев.\r\n- О! так с этим медиком можно ладить! Эй, Жигулин! бутылку вина! Не знаю, хорошо ли: я еще его не пробовал.\r\n- Я вам порукою, что, хорошо, - сказал один смугловатый и толстый офицер в черкесской бурке.\r\n- Его везли в Москву для Раппа; а говорят, этот лихой генерал также терпеть не может дурного вина, как не терпит трусов.\r\n- Да где наш сорвиголова? - спросил начальник отряда. - Старик есаул? Он отправляет пленных в главную квартиру.\r\n- Скажи ему, брат, чтоб он поторапливался: мы здесь слишком близко от неприятеля. Офицер в бурке встал и пошел к толпе пленных, которых обезоруживали и строили в колонну.\r\n- Ну, православные! - продолжал начальник отряда, обращаясь к крестьянам, - исполать вам!\r\nДа вы все чудо-богатыри! Смотрите-ка, сколько передушили этих буянов! Славно, ребята, славно!.\r\n. и вперед стойте грудью за веру православную и царя-государя, так и он вас пожалует и господь бог помилует.\r\n- Рады стараться, батюшка! - закричали крестьяне. - Готовы и напредки.\r\n- Да где у вас этот молодец, который с своими ребятами отрезал французов от речки? Кажется, он из церковников? Что он - дьячок, что ль?\r\n- Студент Перервинской семинарии, ваше благородие! - сказал семинарист, сделав шаг вперед.\r\n- А, старый знакомый! - вскричал Зарецкой, - Ну вот, бог привел нам опять встретиться. Помните ли, господин студент, как я догнал вас около Останкина?\r\n- Как не помнить, господин офицер!\n - Ну что? помогают ли вам комментарии Кесаря, бить французов?\r\n- Как бы вам сказать, сударь? Странное дело!\r\nКажется, и Кесарь дрался с теми же французами, да теперешние-то вовсе на прежних не походят, и, признаюсь, я весьма начинаю подозревать, что образ войны совершенно переменился.\r\n- Неужели?\r\n- Да, сударь, да! Кесарь говорит одно, а делается совсем другое; разумеется, в таком случае experientia est optima magistra - сиречь: опыт - самый лучший наставник.\r\nКонечно, ум хорошо, а два лучше; plus vident oculi…\r\n- Полно, Александр Дмитрич, не срамись! - шепнул сержант, толкнув локтем семинариста.\r\n- Вот и вино! - перервал начальник отряда, откупоривая бутылку, которую вместе с серебряными стаканами подал ему казачий урядник.\r\n- Милости просим, господа, по чарке вина, за здоровье воина-семинариста.\r\n- Bene tibi! Доктум семинаристум! (Твое здоровье! Ученому семинаристу!\n (лат.)) - закричал Зарецкой, выпивая свой стакан.\r\n- Respondebo tibi propinantil (Отвечаю тебе тем же! (лат.)) - возразил семинарист, протягивая руку.\r\n- То есть, - подхватил начальник отряда, - и ваша ученость хочет выпить стаканчик? Милости просим! Ну, что? - продолжал он, обращаясь к подходящему офицеру, - наши пленные ушли?\r\n- Отправились, - отвечал офицер.\r\n- К ним в проводники вызвался один рыжий мужик, который берется довести их до нашего войска такими тропинками, что они не только с французами, но и с русскими не повстречаются:\r\n- Приказал ли ты построже, чтоб их дорогой казаки и крестьяне не обижали?\r\n- Приказывал. Да ведь на них не угодишь.\r\nПредставьте себе: один из этих французов, кирасирской поручик, так и вопит, что у него отняли - и как вы думайте что? Деньги? - нет!\r\nЧасы, вещи? - и то нет! Какие-то любовные записочки и волосы! Поверите ли, почти плачет! А кажется, славный офицер и лихо дрался.\r\n- Как! - вскричал начальник отряда, - у этого молодца отняли письма и волосы той, которую он любит? Ах, черт возьми!\r\nда от этого и я бы взвыл! Бедняжка! А знаете ли, какой он должен быть славный малый? Он любит и дрался как лев!\r\nЗнаете ли, товарищи, что если б этот кирасир не был нашим неприятелем, то я поменялся бы с ним крестами?\r\nДа, господа, когда в булатной груди молодца бьется сердце, способное любить, то он брат мой!\r\nИ на что этим пострелам его любовная переписка? Эй, Жигулин! узнай сейчас, кто обобрал пленного кирасирского офицера? Деньги и вещи перед ними; но чтоб все его бумаги были отысканы.\r\n- Не извольте беспокоиться, - сказал семинарист, подавая начальнику отряда вышитый по канве книжник,\r\n- я захватил его из предосторожности - difti-dentia tempestiva… (военная предосторожность… (лат.\r\n))\r\n- Давай его сюда! - перервал начальник отряда.\r\n- Извольте хорошенько рассмотреть, ваше высокоблагородие! Между бумагами могут быть важные документы.\r\n- О, преважные! но только не для нас, - перервал начальник отряда, рассматривая книжник. - Adorable ami… cher Adolphe… (обожаемый друг… дорогой Адольф… (фр.)) А вот и локон волос…\r\n- Какая прелесть! - вскричал Зарецкой, - черные как смоль! - Портрет!.. Да она в самом деле хороша.\r\nБедняжка! ну как же ему не реветь? Жигулин! садись на коня; ты догонишь транспорт и отдашь кирасирскому пленному офицеру этот бумажник; да постой, я напишу к нему записку.\r\nНачальник отряда вынул из кармана клочок бумаги, карандаш и написал следующее: - \"Recevez, monsieur, les effets qui vous sont si chers.\r\nPuissent ils, en vous rappelant l'objet aime, vous prouver que le courage et le malheur sont respectes en Russie comme ailleurs\" (Примите,\r\nмилостивый государь, вещи, которые для вас столь дороги;\r\nпусть они, напоминая вам о предмете любви вашей, послужат доказательством, что храбрость и несчастье уважаются в России точно так же, как и в других странах (фр.\r\n)) Жигулин! отдай ему эту записку да смотри не потеряй бумажника… боже тебя сохрани! Отправляйся!\r\nНу, господа! - продолжал начальник отряда, обращаясь к нашим приятелям, - что намерены вы теперь делать?\r\nЯ, может быть, подвинусь с моим отрядом к Вязьме и стану кочевать в тылу у французов; а вы, вероятно, желаете пробраться к нашей армии?\r\n- Да, - отвечал Зарецкой, - я давно уже тоскую о моем эскадроне, а по\n Владимире, верно, вздыхает наш дивизионный генерал.\r\n- Так отправляйтесь вслед за пленными.\r\nПотрудитесь, Владимир Сергеевич, выбрать любую лошадь из отбитых у неприятеля, да и с богом!\r\nНе надобно терять времени; догоняйте скорее транспорт, над которым, Зарецкой, вы можете принять команду: я пошлю с вами казака.\r\nНаши приятели, распростясь с начальником отряда, отправились в дорогу и, догнав в четверть часа пленных, были свидетелями восторгов кирасирского офицера.\r\nПокрывая поцелуями портрет своей любезной, он повторял: \"Боже мой, боже мой! кто бы мог подумать, чтоб этот казак, этот варвар имел такую душу!.\r\n. О, этот русской достоин быть французом! Il est Francais dans l'ame!\" (Он француз в душе! (фр.\r\n)) Остальную часть дня и всю ночь пленные, под прикрытием тридцати казаков и такого же числа вооруженных крестьян, шли почти не отдыхая.\r\nПеред рассветом Зарецкой сделал привал и послал в ближайшую деревню за хлебом; в полчаса крестьяне навезли всяких съестных припасов.\r\nПокормив и своих и неприятелей, Зарецкой двинулся вперед. Вскоре стали им попадаться наши разъезды, и часу в одиннадцатом утра они подошли наконец к аванпостам русского авангарда.\r\nГЛАВА IX\r\nУзнав на аванпостах, что полк Зарецкого стоит биваками в первой линии авангарда, наши приятели пустились немедля его отыскивать.\r\nТрудно было описать радость и удивление сослуживцев Зарецкого и Рославлева, когда они явились перед ними в своих маскарадных костюмах.\r\nВыходцев с того света не закидали бы таким множеством вопросов, как наших друзей, которые были в Москве и видели своими глазами все, что там делается.\r\nОфицеры на радостях затеяли пирушку: самовар закипел, пошла попойка, явились песельники и грянули хором авангардную песню, сочиненную одним из наших воинов-поэтов.\r\nПостукивая стаканами, офицеры повторяли с восторгом первый куплет ее:\r\nВспомним, братцы, россов славу\n И пойдем врагов разить!\n Защитим свою державу:\n Лучше смерть - чем в рабстве жить!\r\nЕдва оправившийся от болезни, Рославлев не мог подражать своим товарищам, и, в то время как они веселились и опоражнивали стаканы с пуншем,\r\nон подсел к двум заслуженным ротмистрам, которые также принимали не слишком деятельное участие в шумной радости других офицеров.\r\n- Ну что вы, господа, поделываете с французами? - спросил Рославлев.\n - Да покамест ничего! - отвечал один из них, закручивая свои густые с проседью усы.\r\n- Мы стоим друг против друга, на передовых цепях от скуки перестреливаются;\r\nиногда наши казаки выезжают погарцевать в чистом поле, рисуются, тратят даром заряды, поддразнивают французов: вот и все тут.\r\n- А никто так их не дразнит, как наш удалой авангардный начальник! - подхватил другой ротмистр, помоложе первого.\r\n- Он каждый день, так - для моциону, прогуливается вдоль неприятельской цепи.\r\n- Да ему там только и весело, где свистят пули, - перервал старый ротмистр. -\r\nВсякой раз его встречают и провожают с пальбою; а он все-таки целехонек. Ну, правду он говорит, что его и смерть боится.\r\n- Против нас командует Мюрат, - сказал другой ротмистр, - также молодец!\r\nНе знаю, каково он представляет короля у себя во дворце, но в деле, а особливо в кавалерийской атаке, дьявол! - так все и ломит.\r\nНечего сказать, боек и он, а все за нашим графом не угоняется.\r\nЯ слышал, что на этих днях Мюрату вздумалось под выстрелами русских часовых кушать кофе.\r\nНа ту пору граф выехал также за нашу цепь; пули посыпались на него со всех сторон, но не помешали ему заметить удальство неаполитанского короля.\r\n\"Бог мой! - вскричал он, - что это? Уж не хочет ли Мюрат удивить русских?.. Стол и прибор! я здесь обедаю\".\r\nНе знаю, правда ли, только это очень на него походит.\r\n- А можете ли вы мне сказать, господа, - спросил Рославлев, - где теперь полковник Сурской?\n - Здесь, - отвечал старый ротмистр.\r\n- Так он уж не служит при главном штабе?\n - Я думаю, он скоро нигде служить не будет.\n - Как?\r\n- Да, вчера он приехал с приказаниями к нашему авангардному начальнику, обедал у него и потом отправился вместе с ним прогуливаться вдоль нашей цепи;\r\nкакая-то шальная пуля попала ему в грудь, и если доктора говорят правду, так он не жилец.\r\n- Ах, боже мой! - вскричал Рославлев, - сделайте милость, господа, скажите, где мне его отыскать?\r\n- Он должен быть в обозе, вон за этим лесом, - сказал старый ротмистр.\r\n- Да постойте, - продолжал он, - вас в этом наряде примут за маркитанта: наденьте хоть мою шинель.\r\nРославлев накинул шинель ротмистра и отправился к тому месту, где был расположен обоз нашего авангарда.\r\nПовстречавшийся с ним полковой фельдшер указал ему на низкую избенку, которая, вероятно, уцелела оттого, что стояла в некотором расстоянии от большой дороги.\r\nРославлев подошел к избе в ту самую минуту, как выходил из нее лекарь.\r\n- Что полковник? - спросил он. Лекарь пожал плечами.\n - Итак, нет никакой надежды?\r\n- Никакой! Впрочем, он в полной памяти и всех узнает - пожалуйте!.. Рославлев вошел в избу. В переднем углу на лавке лежал раненый.\r\nВсе признаки близкой смерти изображались на лице умирающего, но кроткой взор его был ясен и покоен.\r\n- Это ты, Рославлев? - сказал он едва слышным голосом. - Как я рад, что могу еще хоть раз поговорить с тобою. Садись!\r\n- Но я думаю, вам запрещено говорить? - сказал Рославлев.\n - Да, было запрещено вчера, а сегодня я получил разрешение.\r\n- Поэтому вы чувствуете себя лучше?\n - О, гораздо! я через несколько часов умру.\r\n- Нет! - вскричал Рославлев, - не может быть… я не хочу верить…\n - Чтоб старый твой приятель мог умереть? - перервал с улыбкою Сурской. - В самом деле, это невероятно!\r\n- Но вы так спокойны?..\r\n- Да о чем же мне беспокоиться? Ты, верно, знаешь, кто сказал: \"Придите вси труждающие, и аз успокою вас\".\r\nА я много трудился, мой друг! Долго был игралищем всех житейских непогод и, видит бог, устал.\r\nВсю жизнь боролся с страстями, редко оставался победителем, грешил, гневил бога; но всегда с детской любовию лобызал руку, меня наказующую, - так чего же мне бояться?\r\nЯ иду к отцу моему! Сурской замолчал.\r\nНесколько минут Рославлев смотрел, не говоря ни слова, на это кроткое, спокойное лицо умирающего христианина.\r\n- Боже мой! - вскричал он наконец, - что сказал бы неверующий, если б он так же, как я, видел последние ваши минуты?\r\n- Он сказал бы, мой друг, - перервал Сурской, - что я в сильном бреду; что легковерное малодушие свойственно детям и умирающим;\r\nчто уверенность в лучшей жизни есть необходимое следствие недостатка просвещения; что я человек запоздалый, что я нейду вслед за моим веком.\r\nО мой друг! гордость и самонадеянность найдут всегда тысячи способов затмить истину. Нет, Рославлев! один бог может смягчить сердце неверующего.\r\nЯ сам был молод, и часто сомнение, как лютый враг, терзало мою душу; рассудок обдавал ее холодом;\r\nя читал, искал везде истины, готов был ехать за нею на край света и нашел ее в самом себе!","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Салтыков-Щедрин М","role":"user"},{"content":"- Что говорить! И то тебя барин ужо за стол с собой посадит! - поддразнивает его кто-то из дворовых.\r\n- А то не посадит! Посадит, коли прикажу! Барин! велик твой барин! Он барин, а я против него слово имею - вот что!\r\n- Какое же такое слово, Гаврилушка? И что такое ты против барина можешь, коли он тебя сию минуту и всячески наказать, и даже в Сибирь сослать может?\n - А такое слово... вор!!\r\nРечь эта несколько озадачивает дворовых, но так как крепостное право уж уничтожено, то смущение, произведенное словом \"вор\", проходит довольно быстро.\r\nК Гаврюшке начинают приставать, требовать объяснений. Дальше, дальше...\r\nИ вот, в тот самый вечер, камердинер Семен, получивши от Прокопа затрещину за то, что, снимая с него на ночь сапоги,\r\nнечаянно тронул баринову мозоль, не только не стерпел, по обыкновению, нанесенного ему оскорбления, но прямо так-таки и выпалил Прокопу в лицо:\r\n- От вора да еще плюхи получать - это уж не порядки! При такой неожиданной апострофе Прокоп до того растерялся, что даже не нашелся сказать слова в ответ.\r\nВся его жизнь прошла перед ним в эту ночь. Вспомнилось и детство, и служба в гусарском полку, и сватовство, и рождение первого ребенка...\r\nНо все это проходило перед его умственным взором как-то смутно, как бы для того только,\r\nчтобы составить горький контраст тому безвыходному положению, ужас которого он в настоящую минуту испытывал на себе.\r\nОдна только мысль была совершенно ясна: зачем я это сделал? но и она была до того очевидно бесплодна, что останавливаться на ней значило только бесполезно мучить себя.\r\nНо бывают в жизни минуты, когда только такие мысли и преследуют, которые имеют привилегию вгонять человека в пот.\r\nДругая мысль, составлявшая неизбежное продолжение первой: вот сейчас... сейчас, сию минуту...\r\nвот! - была до того мучительна, что Прокоп стремительно вскакивал с постели и начинал бродить взад и вперед по спальной.\r\n- Всех! - бормотал он, - всех!\r\nОднако ж нелепость этой угрозы была до того очевидна, что он едва успевал вымолвить ее, как тут же начинал скрипеть зубами и с каким-то бессильным отчаянием сучить руками.\r\n- Всем! - продолжал он, вдруг изменяя направление своих мыслей, - всем с завтрашнего же дня двойное жалованье положу!\r\nА уж Гаврюшку-подлеца изведу! Изведу я тебя, мерзкий ты, неблагодарный ты человек!\r\nПрокоп шагал и скрипел зубами. Он злобствовал тем более, что его же собственная мысль доказывала ему всю непрактичность его предположений.\r\n\"Разве Гаврюшка один! - подсказывала эта мысль.\r\n- Нет, он был один только до тех пор, пока немотствовали его уста. Теперь, куда ни оглянись, - везде Гаврюшки! Сегодня их двадцать; завтра - будет сто, тысяча.\r\nДа опять и то: за что им платить? за что? Разве они что-нибудь заслужили? Разве они видели, помогли, скрыли? Ну, Гаврюшка...\r\nэто так! Он видел, и все такое... Он был вправе требовать, чтоб ему платили! А то, на-тко сбоку припеку, нашлась целая орава охотников - и всем плати!\"\r\n- Да будь я анафема проклят, если хоть копейку вы от меня увидите... м-м-мерзавцы! - задыхается Прокоп.\r\nИ он шагает, шагает без сна до тех пор, пока розоперстая аврора не освещает спальни лучами своими.\r\nУтром он узнает, что Гаврюшка исчез неизвестно куда...\r\nА сестрица Марья Ивановна уж успела тем временем кой-что пронюхать, и вот, в одно прекрасное утро, Прокопу докладывают, что из города приехал к нему в усадьбу адвокат.\r\nАдвокат - молодой человек самой изящной наружности. Он одет в щегольскую коротенькую визитку; волосы аккуратно расчесаны a la Jesus; {как у Христа.\r\n} лицо чистое, белое, слегка лоснящееся; от каждой части тела пахнет особыми, той части присвоенными, духами.\r\nУлыбка очаровательная; жест мягкий, изысканный; произношение такое, что вот так и слышится: а хочешь, сейчас по-французски заговорю!\r\nПрокоп в первую минуту думает, что это жених, приехавший свататься к старшей его дочери.\r\n- Я приехал к вам, - начинает адвокат, - по одному делу, которое для меня самого крайне прискорбно. Но... vous savez.\r\n.. {вы знаете...} вы знаете... наше ремесло... впрочем, au fond {в сущности.}, что же в этом ремесле постыдного?\r\nСердце Прокопа болезненно сжимается, но он перемогает себя и прерывает речь своего собеседника вопросом:\n - Позвольте... в чем дело-с!\r\n- Итак, приступим к делу. В сущности, это безделица - une misere! И ежели вы будете настолько любезны, чтоб пойти на некоторые уступочки, то безделица эта уладится сама собой...\r\net ma foi! il n'en sera plus question! {и, право же, об этом не будет больше речи!} Итак, приступим.\r\nНесколько времени назад, в chambres garnies, содержимых некоторою ревельскою гражданкою Либкнехт, умер один господин, которого молва называла миллионером.\r\nЯ вам сознаюсь по совести: существование этих миллионов еще не доказано, но в то же время, entre nous soit dit {между нами говоря.}, оно может быть доказано, и доказано без труда.\r\nИтак, в видах упрощения наших переговоров, допустим, что это уж дело доказанное, что миллионы были, что, во всяком случае, они могли быть, что, наконец...\r\n- Позвольте-с... умер... миллионы... Не понимаю, при чем лее тут я? - все еще храбрится Прокоп.\r\n- Я понимаю, что вам понять не легко, но, в то же время, надеюсь, что если вы будете так добры подарить мне несколько минут внимания,\r\nто дело, о котором идет речь, для вас самих будет ясно, как день.\r\nИтак, продолжаю.\r\nВ нумерах некоей Либкнехт умер некоторый миллионер, при котором, в минуту смерти, не было ни родных, ни знакомых - словом,\r\nникого из тех близких и дорогих сердцу людей, присутствие которых облегчает человеку переход в лучшую жизнь.\r\nЗдесь был только один человек, и этот-то один человек, который называл себя другом умиравшего, и закрыл ему глаза...\r\n- Прекрасно-с! это прекрасно-с! Называл себя другом! закрыл глаза! Скажите, какое важное преступление! - все еще бодрил себя Прокоп.\r\n- Покуда преступления, действительно, еще нет. Закрыть глаза другу - это даже похвально.\r\nДа и вообще я должен предупредить вас, что я и в дальнейших действиях этого друга не вижу ничего такого... одним словом, непохвального.\r\nЯ не ригорист, Dieu merci {благодарение богу,}.\r\nЯ понимаю, что только богу приличествует судить тайные побуждения человеческого сердца,\r\nсам же лично смотрю на человеческие действия лишь с точки зрения наносимых ими потерь и ущербов.\r\nКонечно, быть может, на суде, когда наступит приличная обстоятельствам минута - я от всего сердца желаю, чтобы эта минута не наступила никогда!\r\n- я тоже буду вынужден квалифицировать известные действия известного \"друга\" присвоенным им в законе именем;\r\nно теперь, когда мы говорим с вами, как порядочный человек с порядочным человеком, когда мы находимся в такой обстановке,\r\nв которой ничто не говорит о преступлении, когда, наконец, надежда на соглашение еще не покинула меня.\r\n..\r\n- Ну да! это значит, что вам хочется что-нибудь с меня стянуть - так, что ли?\r\n- \"Стянуть\" - ce n'est pas le vrai mot {это не то слово.\r\n}, но сознаюсь откровенно, что если бы вы пошли на соглашение, я услышал бы об этом с большим, с величайшим, можно сказать, удовольствием!\r\n- С кем же на соглашение? с Машкой? с Дашкой?\r\n- В настоящую минуту я еще не нахожу удобным открыть вам, кто в этом деле истец. Вообще, с потерпевшею стороной... Я полагаю, что покамест это и для вас совершенно безразлично.\r\n- Однако, брат, ты фификус! - вдруг произносит Прокоп с какою-то горькою иронией.\r\nНо видно, что краткое введение молодого адвоката уже привело его в то раздраженное состояние, когда человеку, как говорится, ни усидеть, ни устоять нельзя.\r\nС судорожным подергиванием во всем организме, с рычанием в груди вскакивает он со стула и начинает обычное маятное движение взад и вперед по комнате.\r\nПо временам из уст его вылетают легкие ругательства.\r\nА молодой человек между тем так ясно, так безмятежно смотрит на него, как будто хочет сказать:\r\nа согласись, однако, что в настоящую минуту нет ни одного сустава в целом твоем организме, который бы не болел!\r\n- А знаете ли вы, сударь, русскую пословицу: \"С сильным не борись, с богатым не тянись\"? - вопрошает наконец Прокоп, останавливаясь перед молодым человеком.\r\n- Помилуйте! я затем и адвокат, чтобы знать все прекраснейшие наши пословицы!\n - Ну-с, и что же!\r\n- И за всем тем намерений своих изменить не могу-с.\r\nЯ отнюдь не скрываю от себя трудностей предстоящей мне задачи; я знаю, что мне придется упорно бороться и многое преодолевать; но - ma foi! {клянусь!} - я надеюсь!\r\nИ поверите ли, прежде всего, я надеюсь на вас! Вы сами придете мне на помощь, вы сами снимете с меня часть того бремени, которое я так неохотно взял на себя нести!\r\n- Ну, уж это, кажется... дудки!\r\n- Нет-с, это совсем не так странно, как может показаться с первого взгляда.\r\nВо-первых, вам предстоит публичный и - не могу скрыть - очень и очень скандальный процесс. При открытых дверях-с.\r\nВо-вторых, вы, конечно, без труда согласитесь понять, что пожертвовать десятками тысяч для вас все-таки выгоднее,\r\nнежели рисковать сотнями, а быть может - кто будет так смел, чтобы прозреть в будущее!\r\n- и потерей всего вашего состояния!\r\n- \"Десятками тысяч!\" однако это штука! Ни дай, ни вынеси за что - плати десятки тысяч!\r\n- Позвольте, мы, кажется, продолжаем не понимать друг друга.\r\nВы изволите говорить, что платить тут не за что, а я напротив того, придерживаюсь об этом предмете совершенно противоположного мнения.\r\nПоэтому я постараюсь вновь разъяснить вам обстоятельства настоящего дела. Итак, приступим.\r\nНесколько времени тому назад, в Петербурге, в Гороховой улице, в chambres garnies, содержимых ревельской гражданкою Либкнехт...\r\n- Да ты видел, что ли, как я украл?\r\n- Pardon!.. Я констатирую, что выражение \"украл\" никогда не было мною употреблено. Конечно, быть может, в суде... печальная обязанность.\r\n.. но здесь, в этой комнате, я сказал только: несколько времени тому назад, в Петербурге, в Гороховой улице, в chambres garnies...\r\nЛюбопытно было видеть, с какою милою непринужденностью этот молодой и, по-видимому,\r\nдаже тщедушный мышонок играл с таким старым и матерым котом, как Прокоп, и заставлял его жаться и дрожать от боли.\r\nНаконец Прокоп не выдержал.\r\n- Стой! - зарычал он в неистовстве, - срыву? сколько надобно?\n - Помилуйте... срыву! разве я дал повод предполагать?\n - Да ты не мямли; сказывай, сколько?\r\n- Ежели так, то, конечно, я буду откровенен.\r\nПрежде всего, я охотно допускаю, что исход процесса неизвестен и что, следовательно, надежды на обратное получение миллиона не могут быть названы вполне верными.\r\nПоэтому потерпевшая сторона _может_ и даже _должна_ удовлетвориться возмещением лишь части понесенного ею ущерба.\r\nВ этих видах, а равно и в видах округления цифр, я полагал бы справедливым и достаточным... ограничить наши требования суммой в сто тысяч рублей.\r\n- На-тко! выкуси!\r\nПрокоп сделал при этом такой малоупотребительный жест, что даже молодой человек, несмотря на врожденную ему готовность, утратил на минуту ясность души и стал готовиться к отъезду.\r\n- Стой! пять тысяч на бедность! Довольно? Молодой человек обиделся.\r\n- Я решительно замечаю, - сказал он, - что мы не понимаем друг друга. Я допускаю, конечно, что вы можете желать сбавки пяти.\r\n.. ну, десяти процентов с рубля... Но предлагать вознаграждение до того ничтожное, и притом в такой странной форме...\r\n- Ну, сядем... будем разговаривать. За что же я, по-вашему, вознаграждение-то должен дать?\r\n- Я полагаю, что этот предмет нами уже исчерпан и что насчет его не может быть даже недоразумений.\r\nДело идет вовсе не о праве на вознаграждение - это право вне всякого спора, - а лишь о размере его. Я надеюсь, что это наконец ясно.\r\n- Ну, хорошо. Положим. Поддели вы меня - это так. Ходите вы, шатуны, по улицам и примечаете, не сблудил ли кто, - это уж хлеб такой нынче у вас завелся.\r\nЯ вот тебя в глаза никогда не видал, а ты мной здесь орудуешь.\r\nТак дери же, братец, ты с меня по-божески, а не так, как разбойники на больших дорогах грабят!\r\nНе все же по семи шкур драть, а ты пожалей! Ну, согласен на десяти тысячах помириться? Сказывай! сейчас и деньги на стол выложу!\r\nМолодого человека слегка передергивает. С минуту он колеблется, но колебание это длится именно не больше одной минуты, и твердость духа окончательно торжествует.\r\n- Извольте, - говорит он, - для вас девяносто тысяч. Менее - ей-богу - не в состоянии!\r\n- Да ты говори по совести! Ведь десять тысяч - это какие деньги! Сколько делов на десять тысяч сделать можно?\r\nВедь и Дашке твоей, и Машке - обеим им вместе красная цена грош! Им десяти-то тысяч и не прожить! Куда им! пойми ты меня, ради Христа!\r\n- Я все очень хорошо понимаю-с, но позвольте вам доложить: тут дело идет совсем не о каких-то неизвестных мне Машках или Дашках, а о восстановлении нарушенного права!\r\nВот на что я хотел бы обратить ваше внимание!\r\n- Ну да, и восстановления и упразднения - все это мы знаем! Слыхали. Сами прожекты об упразднениях писывали!\r\nЯ не стану описывать дальнейшего разговора.\r\nЭто был уж не разговор, а какой-то ни с чем не сообразный сумбур, в котором ничего невозможно было разобрать, кроме: \"пойми же ты!\", да \"слыхано ли?\r\n\", да \"держи карман, нашел дурака!\" Я должен, впрочем, сознаться, что требования адвоката были довольно умеренны и что под конец он даже уменьшил их до восьмидесяти тысяч.\r\nНо Прокоп, как говорится, осатанел: не идет далее десяти тысяч - и баста. И при этом так неосторожно выражается, что так-таки напрямки и говорит:\r\n- Миллион просужу, а тебе, прохвосту, копейки не дам! С тем адвокат и ушел.\r\nДальнейшие подробности этого замечательного сновидения представляются мне довольно смутно. Помню, что было следствие и был суд. Помню, что Прокоп то и дело таскал из копилки деньги.\r\nПомню, что сестрица Машенька и сестрица Дашенька, внимая рассказам о безумных затратах Прокопа, вздыхали и облизывались. Наконец, помню и залу суда.\r\nРечи, то пламенные, то язвительные, неслись потоком; присяжные заседатели обливались потом;\r\nс Прокоповой женой случилась истерика; Гаврюшка, против всякого чаяния, коснеющим языком показывал:\r\n- Ничего этого не было, и никому я этого не говорил.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Кавалерист-девица автора Дурова Н","role":"user"},{"content":".» - «Как проехать в те Гудишки, где офицер?…» - «Прямо, все прямо! никуда не сворачивать!» Ну хорошо, это, по крайности, безопасно; теперь уже не заплутаюсь, прямо ехать немудрено!.\r\n.\r\nАлкид шел нехотя; ему, верно, казалось очень странно, почему я ни в одной деревне не остановилась ни на минуту, не вставала с него и почему он этой ночи не может никуда отвезть меня!.\r\n.\r\nЯ продолжала ехать все прямо и думала уже, что как по шнуру докачусь наконец к месту своего назначения.\r\nТеперь я не видела надобности тащиться шагом, дотронулась легонько ногами к бокам Алкида;\r\nон поднялся в галоп и после двух скачков стал, как вкопанный… Передо мною был забор вышиною вровень с головою коня моего и тянулся вправо и влево на такое пространство,\r\nо котором я не могла иметь никакого соображения, потому что было темно, и я видела только то, что было передо мною!\r\n.\r\n.\r\nПрошу теперь верить чему-нибудь! Что могло быть определительнее этих слов: «прямо, все прямо, никуда не сворачивая!\r\n»… Но как же не свернуть, когда прямо забор такой вышины, которую нельзя перескочить! Как тут не свернуть!.\r\n. Я поворотила направо и проехала вдоль забора. Я все ехала, забор все тянулся.\r\nНаскуча видеть его неотступно с левой стороны, я оборотила лошадь, проскакала в галоп до того места, от которого повернула вправо, посмотрела через забор, нет ли там дороги;\r\nно, не видя ничего, решилась ехать влево до тех пор, пока проеду эту досадную загороду.\r\nОна, однако ж, не кончилась, но повернулась круто вправо, туда же повернула и я, рассудя, что благоразумнее держаться чего-нибудь солидного, нежели плутать наудачу в поле.\r\nМне казалось, что я проехала верст около двух все близ забора, по крайности я так думала, бесполезно стараясь вслушаться, не лает ли где собака. Все было тихо!.\r\n. Теплая и прекрасная весенняя ночь была темна, земля сыра, и снег не во всех местах еще сошел.\r\nНесмотря на темноту, я могла заметить, что в стороне этой было много болот и что они местами поросли мелким кустарником.\r\nЭти соображения заставили меня наблюдать большую осторожность и держаться своего забора как такого путеводителя, с которым я не рисковала утонуть в болоте;\r\nно вот забор опять круто поворачивает вправо!\r\n.\r\n. Вплоть к углу его подошла дорога; но куда и откуда?.. На эти вопросы отвечать некому.\r\nОднако ж если я все буду поворачивать направо, то, разумеется, объеду кругом забор и не подвинусь ни на шаг ближе к селению; итак, надобно ехать дорогою.\r\nНе может быть, чтоб она была через болото! Разве это зимняя!.. Надобно бы рассмотреть.\r\nЯ встала с Алкида, наклонилась к земле и рассматривала дорогу:\r\nна ней видны были недавние следы колес и копыт конских, я опять села на седло, но Алкид, казалось, был недоволен этим: он не трогался с места и оборотил круто свою голову ко мне.\r\n. Я тотчас встала опять и повела его в поводу; он пошел, наклоняя морду до земли и стараясь захватить траву, которая только что начала показываться. Бедный конь устал и проголодался!\r\nНаконец нетерпение кончить скорее странный и неприятный вояж свой взяло верх над желанием дать отдых Алкиду; я села на него и, не спуская глаз с дороги, поехала рысью.\r\nСкоро я услышала глухой лай собаки!.\r\n. Даже Алкид мой обрадовался при этом сигнале близкого окончания нашего ночного плутания, он вздрогнул и пошел в галоп; я не удерживала.\r\nЧрез полчаса что-то зачернелось вдали. как будто густая темная туча лежала на земле.\r\nБлизясь с каждою минутою более к черной массе, я увидела ее наконец обратившуюся сперва в лес, потом в стоги сена,\r\nа наконец в ряды домов, похожих на раздавленную черепаху, маленьких, почерневших, с оборванными соломенными крышами.\r\n«Худая стоянка лучше доброго похода!\r\n» - пословица всех старых солдат сейчас пришла мне на мысль, как только я почувствовала, что вид этих закоптелых развалин обрадовал меня не меньше, как и моего Алкида.\r\nВ деревне все было погружено в глубокое усыпление, даже собаки лаяли нехотя, изредка и каким-то сонным голосом.\r\nТуго сплетенный конец ременного повода опять стучит в слюду окна, и я уже ожидала обычного и неизбежного чого тоби?\r\n, однако ж на этот раз меня спросили по-польски: «Kto taki?…\"(Кто такой?.\r\n. (польск.). Я отвечала: «Коннополец». - «A kolego!.. jak sie masz? coz to na kresach?..\"(А, коллега!.. как себя чувствуешь? ты на кресах?.. (польск.\r\n)) - «Нет, не на кресах; так вздумалось Батовскому послать; на глаза попался!.. Скажи, пожалуйста, где квартира поручика?» - «Какого поручика?» - «Ну, вашего, Бо-ва».\r\n- «Он квартирует не здесь!» - «Да это настоящее заколдованье!.\r\n.\r\nНедостает только, чтоб это село было Гудишки и чтоб офицер был не здесь, а около версты отсюда в Гудишках!\r\n» - «Да так точно и есть, - отвечал улан, - это село называется Гудишки; в версте отсюда другое, тоже Гудишки; и там квартирует Бо-в.\r\nКогда ты так хорошо это знаешь, на что ж расспрашиваешь?»\r\nГолова у меня шла кругом!.. Уж не сделалось ли какое преобразование в эту ночь во всем, что было построено на шаре земном!.\r\n. Кто мне поручится, что к рассвету я не увижу всю поверхность нашего полушария, усеянную Гудишками, и ничем более, как Гудишками! Что это значит?.\r\n. Не из земли ль они возникли в эту ночь? Алкид бил копытом в землю и оборачивал голову ко мне то направо, то налево. Ах, бедный конь! бедный конь!.\r\n. А ведь еще надобно ехать!.. «Ты точно уверен, товарищ, что не более версты до квартиры Бо-ва?» - «Я думаю, и версты не будет; это тотчас за селом, как выедешь».\r\nЯ погладила моего Алкида. Нечего делать, мой добрый конь, уж эту версту проедем, а там и на покой. Я поехала рысью и точно увидела что-то чернеющееся недалеко от села.\r\nВ полной уверенности, что это наконец квартира офицера, к которому записка, я поехала самою большею рысью и приехала к густому лесу… Я встала с лошади,\r\nрешась идти пешком всю дорогу, сколько ее еще подготовит мне насмешливый случай.\r\nМне чуть не до слез было жаль моего Алкида!..\r\nЯ вступила в темный лес; дорога шла широкая и многоезженая, заплутаться нельзя!.. Алкид беспрестанно наклонял голову, искал травы; но тут ее не было.\r\nМежду тем начало светать; я увидела, что лес очень редок и невелик. При выходе из него дорога разделялась надвое и пошла в разные стороны.\r\nПри помощи рассвета можно было усмотреть впереди две деревни;\r\nя пошла наудачу направо, в полчаса дошла до ней и в первой избе имела удовольствие еще раз услышать, что деревня эта - Гудишки;\r\nно что офицер квартирует не здесь, а с полверсты отсюда, в других Гудишках!\r\n.\r\n. Очень рада! но пусть проклятие ляжет на все Гудишки, сколько у вас их есть, а я далее не поеду!.\r\n.\r\nЯ отвела моего Алкида в корчму, расседлала, подостлала ему соломы, положила сена, накормила хлебом с солью, укрыла своей шинелью;\r\nчрез четверть часа напоила водою, смешанною с овсяною мукою, и, оставя его под надзором жидовского работника;\r\nпонесла записку пешком в деревню к Бо-ву, потому что она точно была не более полуверсты от места, где я оставила отдыхать мою лошадь.\r\n«Почему это глупец Батовский не прислал этой записки вчера? - спрашивал меня Бо-в, проворно вскакивая с постели (он только что проснулся).\r\n- Здесь написано, чтоб я прибыл в эскадронную квартиру с моим взводом в четыре часа утра!.. Когда получена у вас эта записка?» - «Вчера вечером и тотчас отправлена к вам.\r\nТут никто не виноват, кроме странного случая: я всю ночь ездил из Гудишек в Гудишки!» - «Тут никто не виноват, кроме дурака твоего унтер-офицера!.\r\n. Разве он не мог дать тебе проводника?.\r\n.» Между тем Бо-в поспешно одевался и приказал седлать лошадей.\r\nПопрося у него позволения удалиться, я пошла скорыми шагами обратно в деревню, где оставался мой Алкид. Он спал очень покойно на своей соломенной постели.\r\nОставя его покоиться, я взошла в корчму.\r\nТам, за перегородкою, раздавалось жалобное завывание евреев, молившихся богу;\r\nза столом сидело уже несколько потомков Валленрода; перед ними стояла кварта водки и лежало несколько обаранок.\r\nПри входе моем они было с робостию поднялись с своих мест, говоря:\r\n«Доbry den panu Zolnierzowi…» Но, взглянув на меня, уселись опять очень покойно, сказав мне довольно фамильярно: «Siadyi, moskaliu молодый, с нами!\r\n.\r\n. Chzesz wodku?\"(Добрый день пану военному… Садись, русский… Хочешь водки? (польск.)). - «Нет, друзья, благодарю; пейте сами».\r\nЯ села на стул и не знала, как сладить со сном, который смыкал глаза мои.\r\nОдин из литвинов вынул гадкую табакерку из бересты, отворил ее и с услаждением начал нюхать табак, который, без сомнения, был еще хуже того куска березовой коры, в котором хранился.\r\nЯ слышала, что табак прогоняет сон.\r\n«Можно мне взять немного?» - спросила я, подойдя к столу и протягивая руку к табакерке; но.\r\nмне не было уже надобности в ней;\r\nдовольно приблизиться к той отвратительной пыли, которою она была наполнена,\r\nчтоб чихнуть ровно двадцать раз и чтоб прошел сон не только от усталости, но даже если б наслан был очарованием.\r\nНабожное вытье за перегородкою утихло. Арендатор, сухой, длинный жид с плутовскою физиономиею, но вместе умною и насмешливою. Он спросил меня, не прикажу ли я сварить для меня кофе?.\r\n. «Моя жена, - говорил он, - делает его превосходно!» Я хоть не любила кофе, потому что дома никогда мне не давали его, однако ж согласилась на предложение еврея.\r\nПока Сора и Рифка (Сарра и Руфь) хлопотали и суетились подкрашивать кофе, чтоб был темен (без крепости, однако ж,\r\nприличной этому цвету), пока искусно подбалтывали муки в молоко, чтоб дать ему вид густых сливок, еврей подсел ко мне разговаривать:\r\n«Вы, конечно, дворянин?\r\n» - «А что?» - «Это видно по всему».\r\n- «Можно ошибиться; но оставим это.\r\nДля тебя, я думаю, все равно, кто б я ни был, а вот скажи мне лучше, кому принадлежат эти деревни?\r\n- Я указала рукою в окно, из которого видно было большое пространство плоской, болотистой земли,\r\nс частыми низенькими перелесками и кустарниками, а между ними множество небольших сел, или весок, как их называют в Польше.\r\n- Одного они помещика или разных?..» - «А! это вы спрашиваете о двенадцати Гудишках?.. Они все принадлежат одному пану Шамбеляну, короны польской графу Торле».\r\n- «Но зачем же всем им дано одно название?» - «Не могу вам рассказать хорошо, отчего именно, потому что и сам худо знаю об этом.\r\nНосится какое-то предание, что еще во время Литвы граф этот переселился к нам откуда-то, кажется, из Польши.\r\nОн был очень богат, имел большую семью и много людей;\r\nв числе прислуги его был мальчик лет одиннадцати, чудесной красоты, но самого дьявольского свойства: детские шалости его носили на себе резкий отпечаток злодеяний.\r\nЯ знаю многие из них, но не хочу оскорблять вашей чувствительности этим рассказом;\r\nдовольно вам знать, что мальчик этот имел способность совершенно натуральную подражать крику всякого животного, всякой птицы и всякому звуку, как-то:\r\nшелесту листьев, журчанию воды, шуму каскада, разбитому стеклу, одним словом, всему, что только дает голос свой в природе… Но всего лучше копировал он гул колокола погребального!\r\n.\r\n. Настоящий звук не производил такого замирания сердца, как гудение этого зловещего голоса!.\r\n. За это страшное преимущество все семейство графа называло его Гудишек; иногда присоединяли к этому название грабовый, но после отменили, и при нем осталось только первое.\r\nТут я уже теряю нить происшествий.\r\nИзвестно только то, что у графа было одиннадцать дочерей, что Гудишек этот вырос, был очень хорош собою и был одним из величайших злодеев;\r\nчто семейство графа погибло каким-то сверхъестественным образом в одну ночь;\r\nчто граф был свидетелем ужасов, от которых сошел с ума, но жил, однако ж, долго и пришел в рассудок за один час только до кончины.\r\nГоворят, будто бы он просил наследника, племянника своего, тоже графа М-го, чтоб он дал другое название всем Гудишкам;\r\nно, видно, воля его не была уважена, потому что они и теперь так называются… Но какую связь имеет это наименование деревень с тем,\r\nкоторое дано было злому мальчишке, об этом нет даже ни малейшего намека в рассказах народных, хотя очевидно,\r\nчто они должны быть тесно связаны между собою каким-нибудь необыкновенным случаем… Надобно думать,\r\nчто тайна эта слишком ужасна и мало делает чести фамилии, к которой относится, когда употреблены такие успешные меры, чтоб скрыть ее совершенно».\r\n- «И нет никаких догадок?» - «Никаких».\r\nЧернобровая Сора, с быстрыми глазами и алым ртом, поставила передо мною поднос со всем, что должно быть подано к кофе, и спросила:\r\nсам я буду наливать или прикажу ей, и с этим словом нанесла руку на сахарницу, чтоб взять кусок.\r\nЯ поспешила остановить… Жидовки очень хороши лицом, но сахар надобно брать самому.\r\nСмесь эта, которую Сора величала кофеем и которую по справедливости можно было назвать сладкою микстурою, укрепила меня и ободрила.\r\nСчастливое свойство молодости! Уж, верно, совершеннолетнему человеку кофе этот, вместо пользы, принес бы вред.\r\nРасплатясь с арендатором, я вышла проведать Алкида. Он уже был неспокоен и приветствовал меня тихим, благородным ржанием. Алкид редкий конь!.\r\n. У него есть ум и какой-то род вежливости; он никогда не ржет глупо, во весь голос, как делают другие лошади.\r\nУ него, напротив, есть что-то мелодическое, что-то нежное в этом единственном способе, какой дала ему природа изъявлять свою радость.\r\nВозвращаясь на квартиру, я имела удовольствие окинуть глазом все двенадцать Гудишек, рассеянных кругом не более как на двадцати верстах расстоянием,\r\nи благодарила судьбу, что она не заставила меня объехать их всех и не дозволила услышать прежде о проклятом паже Гудишке.\r\nПри всей смелости, данной мне природою, гробовый Гудишек мерещился бы мне на каждом шагу.\r\n«Я думал, что ты утонул в болоте и с Алкидом», - сказал мне Батовский, когда я приехала на свои квартиры. «Да ведь только этого и недоставало».\r\n- «А что?» - «Да так! вы протурили меня без проводника, вечером, в село Гудишки… Как бы вы думали, сколько их здесь?.\r\n.» - «Кого?» - «Гудишек». - «Не знаю! Я думаю, одни только».\r\n- «Их ровно двенадцать, и я был под видимою защитою неба, потому что проехал только в пять из них, а остальные увидел уже сегодня утром, проезжая мимо».","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Григорьев А","role":"user"},{"content":"IV \n НЕЧТО ВЕСЬМА СКАНДАЛЬНОЕ О ВЕЯНИЯХ ВООБЩЕ\r\nЕсли перенестись мысленно за каких-нибудь тридцать с небольшим лет назад, то даже человеку, который сам прожил эти тридцать лет, станет вдруг как-то странно,\r\nточно он заехал в сторону, где давным-давно уже не бывал и г-де все, однако, застыло в том самом виде, в каком было оно им оставлено, - так что,\r\nприсматриваясь к предметам, он постепенно с большею и большею ясностию воспроизводит свои бывалые впечатления от предметов, постепенно припоминает их вкус,\r\nцвет и запах, хотя вместе с тем и чувствует очень хорошо, что эта уже отшедшая жизнь поднимается перед ним каким-то фантастически-действительным маревом.\r\nНо еще страннее должно быть отношение к этой отжившей полосе жизни человека иного, позднейшего поколения,\r\nкогда он видит перед собою только мертвые, печатные памятники ее, да и то, конечно, далеко не все.\r\n..\r\nда, может быть, и не те даже, в которых та отжившая пора сказалась безоглядочно и непосредственно,\r\nвышла перед почтеннейшую публику не во фраке и перчатках, а по-домашнему, как встала, правой или левой ногой с постели.\r\nЕще не далее как вчера вечером, о мой милый Горацио Косица, {1} беседуя с тобою после концерта, где слышали мы 2-ю симфонию старого мастера,\r\n{2} который, творя ее, еще не оглох для современной и предшествовавшей ему столовой камерной музыки,\r\nно уже горстями посеял в нее и свои глубокие думы и свои пантеистические созерцания жизни, пытаясь разъяснить смысл этих очевидных \"схваток\" чего-то глубоко серьезного и тяжелого,\r\nзвучащих неожиданными взвизгиваниями скрыпок и виолончелей в allegro patetico, доискиваясь или, лучше,\r\nдорываясь значения замедленных тактов в финале, тактов, явно заклейменных какою-то мрачною и важною думою, тактов,\r\nснова, хоть не так уже определенно-резко, возникающих в последующем развитии музыкальной ткани, - еще вчера,\r\nговорю я, мы договорились с тобою опять до тех веяний, которые так смешны нашим современным мыслителям.\r\nСмешны-то они им смешны, в этом спору нет ни малейшего, равно как нет спору и о том, что умственная жеванина, которой кормят они своих адептов,\r\nнесравненно доступнее, чем наши трансцендентальные бредни, но тем не меньше (я ведь совершенно согласен с началами, выражающимися в твоем последнем письме {3}),\r\nесли трансцендентальные мысли возникают в мозгу \"выродившихся обезьян\", которых невежды, не читавшие Молешотта и иных мудрых, обычно зовут людьми,\r\nто нельзя не послать их к \"тем особам\", с которыми познакомил Фауста ключ Мефистофеля, {4} а если нельзя, то мы с тобою имеем полное право дожить свой век трансценденталистами.\r\nДа и то, правду сказать, если бы мы с тобою, устыдясь в некотором роде своей несостоятельности перед великими современными мыслителями,\r\nсказали который-нибудь один другому, как Фамусов Чацкому:\r\nТы завиральные идеи эти брось,\r\nто, вероятно, мгновенно расхохотались бы, как римские авгуры. {5} Потому трансцендентализм - в своем роде \"зарубки Любима Торцова\": {6} попадешь на \"эту зарубку, не скоро соскочишь\".\r\nДа и совсем даже не соскочишь.\r\nЕсть у меня приятель, {7} которого я ты знаешь, человек поколения, так сказать, среднего между трансценденталистами и нигилистами,\r\nсовершенно удовольствовавшийся отрывочными психологическими кунштиками {8} Бенеке, которые столь мало нас с тобою интересуют.\r\nОн поведал как-то раз в искренней беседе один свой собственный психологический опыт, весьма любопытный и даже назидательный.\r\nОн принимался читать \"Систему трансцендентального идеализма\" Шеллинга с решимостью \"проштудировать\" его основательно для доставления себе определенных понятий об этом хотя и отжившем,\r\nно все-таки важном в истории мышления философском учении.\r\nНу, как тебе известно, отжившее учение сразу ошарашивает человека по лбу известного рода распутием,\r\nпотребностью - вывести или все мироздание из законов сознающего я, или сознающее я из общих законов мироздания.\r\nКонечно, это в сущности все равно, почему и является философия тождества, но распутие на первый раз огорошивает,\r\nкак та стена, на которую жалуется, например, последний герой нашего друга Федора Достоевского.\r\n{9} Усердно штудировал и пристально читал мой приятель, с тем же усердием и пристальностью, с какими одолевал он \"психологические скиццы\" {10} и другие умственные мастурбации Бенеке.\r\nНачал он уж переваривать и тот процесс, в котором из нашего непосредственного, так сказать, объективного, еще слитого с предметом познавания я выделяется я сознающее,\r\nв котором из этого сознающего внешний предмет я выделяется еще я,\r\nкоторое уже подымается вверх над сознающим внешние предметы я - и в некотором роде судит это самое, сознающее внешние предметы я, в котором, наконец.\r\n.\r\n.\r\nНо тут мой крайне осторожный, рассудительный и весьма не пренебрегающий жизненным комфортом приятель схватился в пору, догадался,\r\nчто соприкоснулся сфере, в которой начинается поворот головою вниз, что из этого судящего я, производящего суд и расправу,\r\nпо каким-либо признанным правилам выделится еще, пожалуй, после многих выделений, уже такое я, которое никаких правил,\r\nкроме тождества с мировою жизнию, знать не захочет, я трансцендентальное, весьма опасное и безнравственное.\r\nИ благоразумный приятель мой закрыл зловредную книгу и таким образом сохранил для отечества полезного члена, хорошего отца семейства, изредка только,\r\nв видах необходимого жизненного разнообразия, дозволяющего себе некоторые загулы, наконец, деятеля в литературной области, который, как \"дьяк, в приказе поседелый\", {11} может\r\nСпокойно зреть на правых и виновных, \n\n не увлекаясь и не впадая в промахи в своих суждениях, - чем всем мы никогда не будем с тобою, о мой Горацио!\r\nВ самом деле, что это за страстность такая развита в нас с тобою, что за неправильная жила бьется в нас, людях \"трансцендентальной\" закваски,\r\nчто нам ужасно скучно читать весьма ясного и методом естественных наук идущего Бенеке и не скучно ломать голову над \"Феноменологией духа\".\r\n{12} Да не то, что скучно Бенеке читать, а просто невероятных усилий стоило;\r\nесли не тебе, писавшему магистерскую диссертацию о каких-то никому, кроме микроскопа,\r\nневедомых костях инфузорий {13} или о чем-то столь же неподобном, - я ведь наглый гуманист и сам знаю, что ужасные невежества луплю;\r\nесли не тебе, говорю я, то мне невероятных усилий стоило ловить за хвосты идеи Бенеке, например,\r\n- да и тут оказывалось, что ловлей я занимаюсь совсем понапрасну, что, по мнению моего бенекианца,\r\nсовсем я не тем, чем следует, занимаюсь, что общего хвоста, из которого бы пошли, как из центра,\r\nэти маленькие хвостики, как живые змейки, я искать совсем не должен, потому, дескать, и зачем он?\r\n- всеохватывающие, дескать, принципы оказались совсем несостоятельными.\r\nДа позволено будет мне в этой совершенно скандальной и неприличной эксцентрической главе - перескакивать,\r\nкак я хочу, через время и пространство, предупреждать первое и совершенно забывать о существовании второго.\r\n..\r\nВот мне на память пришло то время, когда, вняв советам моего благоразумного друга, я со рвением, достойным лучшей участи, принялся \"штудировать\" психологические скиццы.\r\nНе потому я принялся их со рвением \"штудировать\", чтобы особенно подействовал на меня друг мой своими беседами.\r\nДруг мой, точно, очень красноречиво толковал о параллелизме психических и соматических явлений, о заложениях и душевных образованиях;\r\nдруг мой даже с прекрасными и очень умными дамами вел эти беседы - и, конечно, не без успеха,\r\nхотя, к сожалению, сей успех был вовсе не научный, - ибо прекрасные и умные дамы, слушая его,\r\nсмотрели более на его тогда чрезвычайно яркие и голубые глаза и от логического красноречия его делали совсем нелогическую посылку к другим, так сказать,\r\nболее низменным свойствам его натуры, но дамы вообще уж все таковы и от таких посылок едва ли избавит их даже стрижка кос и рассуждения о женском труде.\r\n.. Меня-то не красноречие друга моего увлекало - и даже не сам он, а - опять-таки то \"веяние\", которого он в ту пору был одним из энергических представителей.\r\nЭто было в эпоху начала пятидесятых годов, в пору начала второй и самой настоящей моей молодости,\r\nв пору восстановления в душе новой или, лучше сказать, обновленной веры в грунт, почву, народ,\r\nв пору воссоздания в уме и сердце всего непосредственного, что только по-видимому похерили в них рефлексия и наука,\r\nв пору надежд зеленых, как цвет обертки нашего милого \"Москвитянина\" 1851 года.\r\n.. Я оживал душою... я верил...\r\nя всеми отправлениями рвался навстречу к тем великим откровениям, которые сверкали, в начинавшейся деятельности Островского,\r\nк тем свежим ключам, которые были {14} в \"Тюфяке\" и других вещах Писемского да в ярко талантливых и симпатических набросках покойного И.\r\nТ.\r\nКокорева; передо мной, как будто из-под спуда, {15} возникал мир преданий, отринутых только логически рефлексиею;\r\nсо мной заговорили вновь, и заговорили внятно, ласково, и старые стены старого Кремля, и безыскусственно высокохудожественные страницы старых летописей;\r\nменя как что-то растительное стал опять обвевать, как в года детства, органический мир народной поэзии.\r\nОдиночеством я перерождался, - я, живший несколько лет какою-то чужою жизнию, переживавший чьи-то,\r\nно во всяком случае не свои, страсти - начинал на дне собственной души доискиваться собственной самости.\r\nВеяние новой поры влекло меня с неодолимою силою.\r\nЕсть для меня что-то наивное до смешного и вместе до трогательного в той фанатической вере,\r\nс которой я рвался вперед, как все мы, все-таки рвался вперед, хоть и думали мы - что возвращаемся назад.\r\n.. Такой веры больше уж не нажить, и хоть глупо жалеть об этом, а жаль, что не нажить! Хорошо было это все, как утренняя заря, как блестящая пыль на лепестках цветов.\r\nФанатик до сеидства, {16} я готов был каяться, как в грехе каком-нибудь, в своем трансцендентальном процессе,\r\nот него, доставшегося душе не дешево, способен был отрицаться, как \"от сатаны и от всех дел его\".\r\n.\r\n.\r\nНо увы!\r\nдве вещи оказались скоро очень явными:\r\nпервое дело, что, раз дойдя до того пункта, на котором, по соображению моего приятеля, натура поворачивается вверх тормашкой, - остается повторять с поэтом:\r\nPer me si va nell'eterno dolore. \n Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate! {*} {17}\r\n{* Я увожу сквозь вековечный стон... \n Входящие, оставьте упованья! \n (итал.; пер. М. Лозинского).}\r\nа второе дело, что психологические мастурбации Бенеке столь же мало шли к новому веянию жизни, как \"к корове седло\"...\r\nБенеке попал в \"кружок\" совсем случайно, и если представителей кружка петербургские критики стали скоро упрекать в \"заложениях\", {18} то совсем не в тех,\r\nкакие разумеются в \"психологических скиццах\" и других сочинениях ученого психолога (философом-то назвать его как-то язык не поворачивается).\r\nНо с каким \"в некотором роде торжественным шиком\" приступал ко мне мой друг, вручая мне книжку \"скицц\".\r\nВо-первых, он - как теперь помню - допрашивал меня: занимался ли я над собою и над другими - психологическими наблюдениями?.\r\n.\r\nНу, жизни, хоть и гальванической, {19} пережито было немало;\r\nрыться в собственной душе и в душе других двуногих без перьев, особенно женского пола, тоже случалось немало,\r\nно не такого рода психологическую работу и психологические наблюдения разумел мой приятель:\r\nгальванически пережитую жизнь он называл весьма правильно напускною и часто, как человек, к счастью, мало \"тронутый\",\r\nотносился к ней юмористически, и мои психологические наблюдения над прекрасною половиною двуногого рода он,\r\nпо добродетели своей, не переваривая моих софистических и собственно к практическим целям направленных бесед с женщинами,\r\nназывал гусарским к ним \"отношением, возведенным только в перл создания {20} и тонкость чувствований\".\r\n.. Поэтому я долго не понимал, каких он от меня исследований психологических добивается.\r\nВо всяком случае, я за Бенеке принялся с ожесточенным упорством и даже слепо подчинялся своему руководителю. Лербуха, {21} т.\r\nе.\r\nсистемы, он мне в руки не дал, подозревая во мне не без основания охоту к ловле абсолютного хвоста,\r\nа отчасти боясь, чтобы в лербухе я не схватил скоро, на лету и, стало быть, поверхностно разных хвостиков.\r\nПотому хоть с известного пункта трансцендентализма и поворотил назад оглобли мой приятель,\r\nно ведь он как недюжинно умный человек понял вполне ярыжно {22} - глубокую и вместе глубоко-ярыжную мысль великого учителя в \"Феноменологии духа\",\r\nчто в деле мысли важен только процесс и что результат есть только безжизненный труп, покинутый живой душой - тенденцией.\r\nИ сижу я это, бывало, тогда по целым вечерам зимним над \"психологическими очерками\" немецкого хера профессора {23} и мучу я свой бедный мозг не над тем,\r\nчтобы понять читаемое, ибо так себе, безотносительно взятое, оно все, это читаемое-то, очень просто, но над тем, чтобы внимание приковать к этому читаемому.\r\n.. А за стеной вдруг, как на смех,\r\nДве гитары, зазвенев, \n Жалобно заныли, {24}\r\nи мятежная дрожь венгерки бежит по.\r\nих струнам, или шелест девственно-легких шагов раздается над потолком, и образы встают вслед за звуками и шелестом, и жадно начинает душа просить жизни, жизни и все жизни.\r\n.. Так просидел я несколько вечеров, да и возвратил другу книгу с наивнейшим сознанием, что никак не могу я заставить себя ею заинтересоваться.\r\nВидит он, что ничего со мной, погибшим человеком, не поде- лаешь. .. купил и подарил мне лербух.\r\nЛербух я весьма скоро прочел, механику эту всю, значит, усвоил и пошел себе как следует рассуждать о новой системе достаточно ясно, хотя и поверхностно.\r\n.. С меня и будет! - думал я, потому что абсолютный хвост в ней ловить запрещается ее адептами. А черт ли мне в ней, коли я в ней этого-то самого хвоста и не словлю.\r\nОтчего ж это, бывало, в пору ранней молодости и нетронутой свежести всех физических сил и стремлений, в какое-нибудь яркое и дразнящее и зовущее весеннее утро,\r\nпод звон московских колоколов на святой - сидишь весь углубленный в чтение того или другого из безумных искателей и показывателей абсолютного хвоста.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги В стороне от большого света автора Жадовская Ю","role":"user"},{"content":"- Я будто боялась его; сама не знаю отчего, но этот страх имел свою прелесть.\r\n- Это-то и есть любовь настоящая; это и значит, что ты уж к нему страсть имела. Не боялась же ты его и вправду, а ты своей страсти боялась... знала, что не скроешь ее, вот что.\r\nЯ невольно задумалась над словами Марьи Ивановны. Правда, заключавшаяся в них, была для меня тяжела.\r\n- Ты с этим счастливее будешь, он тебе будет в глаза глядеть, а тот, помнишь, как пофыркивал; что не по нем, так и вспыхнет, и глаза как свечки загорятся...\r\nА иногда надуется да сидит по целым часам вот так, облокотившись на стол, и глаза закроет рукой, а волосы-то черные, густые - так и рассыплются по белой руке.\r\n.. Ах, черт его возьми! ведь как был хорош, окаянный!\r\n- Что об этом вспоминать, - сказала я, припадая к стеклу окна пылающим лицом и смотря на стадо галок, проносившихся с криком.\r\nЭто было за две недели до масленицы; была оттепель; сыроватая, тяжелая атмосфера проникала в комнату;\r\nособенный полусвет, свойственный только немногим зимним теплым дням при закате солнца, освещал предметы.\r\nПри этом полусвете, в этом воздухе пронеслось для меня что-то знакомое, бывалое; будто запахло летом и вечернею сыростью тенистого сада.\r\nСердце мое забилось, голова отуманилась. Какое-то пламенное, одуряющее чувство пролетело по душе...\r\nВ эту минуту вошел Павел Иваныч. Видно, было что-нибудь особенное в пожатии руки моей, что он ответил мне на него горячей и восторженней обыкновенного.\r\n- Марья Ивановна! посмотрите, как она хороша теперь! - сказал он, вглядываясь в мое лицо.\r\n- В первый раз еще так блестят глаза твои! ты взволнована? у тебя руки холодны как лед, - продолжал он с беспокойством, - что с тобой, не огорчена ли ты?\r\n- О нет, мой друг... \n - О чем говорили вы до меня? \n 277 \n\n - О прошедшем. Марья Ивановна напомнила мне прошедшее.\r\n- Мне - так не нужно напоминать ни о чем. Для меня воскресло все лучшее моей жизни. \n - И для меня также, - сказала я с затаенною горечью. Я была недовольна собой.\r\nПавел Иваныч пристально посмотрел на меня и задумался. \n Марья Ивановна устремила на меня взор, которым будто хотела спросить: \"Он ничего не знает?\". Я ответила ей также взором.\r\nВечером приехали Душины, и мы, по обыкновению, провели его приятно. \n\n X\r\nДня за три до моей свадьбы Татьяне Петровне вздумалось взять ложу в театр, где дебютировал какой-то приезжий артист в роли Гамлета.\r\nВ половине седьмого Марья Ивановна, в парадном чепце и турецком платке с разводами, дожидалась вместе со мной в зале выхода тетушки;\r\nАнфиса Павловна охорашивалась перед зеркалом, звеня своими бронзовыми браслетами.\r\nДядюшка прошел мимо нас со словами: \"Пора вам ехать\".\r\nМы отправились.\r\nПавел Иваныч дожидался нас в ложе; плохой оркестр наигрывал польку; небольшой, но чистенький театр был освещен ярче обыкновенного.\r\nПартер был наполнен мужчинами; самые отъявленные львы и франты настойчиво лорнировали ложи; губернские красавицы и модницы сияли довольством своего наряда и неподвижностью физиономий.\r\nТатьяна Петровна раскланивалась со многими. Нас также лорнировали довольно внимательно.\r\nОт Татьяны Петровны знали, что я выхожу замуж, а невеста - всегда занимательное лицо, даже и тогда, когда она неизвестна и небогата.\r\nЗанавес поднялся... Тень отца Гамлета явилась в виде актера, натертого белилами и разрисованного синею краской, чтобы походить на мертвеца.\r\nАртист, игравший роль Гамлета, выполнял ее местами недурно, хотя часто горячился и кричал некстати. Офелия была невыносима... визгливо\r\n278\r\nи жеманно прокричала она: \"Исцелите его, силы небесные!\". Мне становилось досадно. Я с жаром предавала мои замечания Павлу Иванычу в антракте...\r\nВдруг Марья Ивановна толкнула меня локтем и таинственным, многозначащим взглядом указала на партер.\r\nЯ посмотрела туда по направлению ее глаз и встретила яркий, блестящий взгляд Данарова... Он смотрел на нас прямо, без бинокля, и язвительная улыбка играла у него на губах.\r\nЯ не могу определить чувства, овладевшего мной в первую минуту этой неожидан-ной встречи.\r\nЯ чувствовала, что дыханье у меня захватило и разноцветные круги заиграли перед глазами. Необъяснимый ужас овладел мной, я затрепетала и невольно отодвинулась назад.\r\nК счастью, я успела оправиться прежде, чем кто-либо, кроме Марьи Ивановны, заметил мое волнение...\r\nКто-либо, кроме Марьи Ивановны! Нет, был еще человек, замечавший мои движения, - это сам Данаров, упорно и настойчиво устремлявший на меня магнетизм своих глаз.\r\nПредставление кончилось.\r\nВ суматохе одеванья и выхода рука моего жениха несколько раз с любовью пожимала мою холодную трепетную руку,\r\nи душевная сила мало-помалу возвращалась ко мне, и в сердце моем снова начинал светить теплый луч чувства, нежного и глубокого.\r\nТеснота у подъезда усилилась до того, что начинала переходить в толкотню.\r\nПавел Иваныч, охраняя меня по возможности от толчков, отвел в сторону от дверей и с беспокойством спрашивал о причине моей бледности.\r\nВ эту минуту Данаров сходил с лестницы.\r\nГустые черные волосы упругою волной набегали из-под шляпы почти на самые брови, глаза искали кого-то тревожно в толпе, пока не остановились на мне.\r\nОн прислонился к перилам лестницы и снова стал смотреть на меня... Но первое впечатление, промчавшись бурей по душе моей, оставило по себе одно утомление.\r\nЯ начинала привыкать к этому взгляду, как человек, подверженный галлюцинации, привыкает к видениям, являющимся в его расстроенном воображении...\r\nЯ продолжала говорить с моим женихом до тех пор, пока громкий голос квартального офицера не известил, что наша карета подана. \n 279\r\n- Уж недолго вам ездить в карете, - деликатно заметила мне Анфиса Павловна.\r\n- Э, мать моя! - сказала Марья Ивановна, - не всем ездить в каретах; живут люди и без карет, да бывают счастливы.\r\n- Каково! - сказала Марья Ивановна, оставшись со мной наедине, - ожидала ли ты такой встречи? Ведь он узнал нас! Как ты меня перепугала, Генечка.\r\nСидишь бледная как смерть. А ты, моя радость, старайся владеть собой. Ну, этак Павел Иваныч заметит... будет иметь подозрение. Это его огорчит.\r\n- Меня поразила неожиданность... \n - Смотри, Генечка, не влюблена ли еще ты в него! Сохрани Бог! ведь это, моя радость, несчастье. Ты уж как-нибудь переломи свое сердце.\r\n- Нет, Марья Ивановна, я скорее ненавижу его. Оттого так и тяжело мне было. Я желала бы никогда не встречаться с ним. \n - Это, конечно бы, лучше.\r\n- Впрочем, теперь если и встречу, так не испугаюсь, и приучу себя к мысли, что он здесь, что я увижу его...\r\nМарья Ивановна улеглась и замолчала. Я думала, что она уснула, и дала волю слезам, долго удерживаемым.\r\n- Как возьму я, да приколочу тебя! - произнесла вдруг Марья Ивановна.\r\n- О чем ты плачешь, сумасшедшая? Да и он-то, пес этакий, стоит ли, чтоб ты из-за него убивала себя!\r\nОн, я думаю, приехал домой да и забыл, что ты и на свете-то живешь; я думаю, у него уж давно другая в предмете.\r\nЧем бы тебе благодарить Бога, что Он посылает тебе в мужья хорошего человека, за которым ты будешь как за каменною стеной, - а ты убиваешься!\r\nДолго успокаивала она меня, слезы также немало облегчили мне душу, и я вскоре уснула.\r\nНа другой день все вчерашнее показалось мне сном, а свидание с Павлом Иванычем еще более изгладило впечатление встречи моей с Данаровым.\r\nТанечке я не сказала ничего не потому, чтобы не доверяла ей, а потому, что боялась растравлять душевную рану, касаясь к ней воспоминанием.\r\nПритом же приближался последний день моей девической жизни и веял на меня какою-то торжественною таинствен- \n 280\r\nностью, всею важностью нового, решительного шага, за которым меня ждала святая и строгая обязанность исполнения долга,\r\nответственность за счастье человека, беззаветно вручавшего мне свое будущее.\r\nXI \n\n\n Наконец настал и день моей свадьбы, в который по принятому обычаю я не должна была видеть моего жениха до самого венчанья.\r\nУтром Степанида Ивановна, возвратясь от ранней обедни, принесла мне просвиру и советовала целый день больше ничего не есть - поговеть, чтоб Бог послал счастье.\r\nЯ беспрекословно исполнила совет ее. Мысли мои были точно парализованы, сердце будто окаменело.\r\nМысли являлись и исчезали в голове, не производя на сердце никакого впечатления.\r\nМне казалось, что часы били иначе, что в воздухе носилось что-то особенное, что надо мной произнесен непреложный, таинственный приговор судьбы.\r\nВ семь часов вечера Анна пришла в мою комнату, молча вынула из шкафа мое венчальное платье, взяла картон, в котором заключалась гирлянда искусственных померанцевых цветов, и скрылась.\r\nМарья Ивановна также притихла; Анфиса Павловна приходила не раз навестить меня, но я не расположена была пускаться с ней в разговоры.\r\nОна не сердилась. Вообще, все в доме показывали в этот день в отношении ко мне какое-то молчаливое снисхождение.\r\nСтепанида Ивановна не бранилась с горничными, и в доме царствовала тишина ожидания чего-то выходящего из круга ежедневных впечатлений.\r\nНаконец меня позвали к тетке. Она сидела в своей спальне, одетая парадно. Увидя меня, она прослезилась и указала место подле себя.\r\nТут она дала мне несколько советов житейской мудрости - об умении вести себя, о долге жены, о терпении, смирении и кротости.\r\n- Ежели я была с тобой строга, - сказала она в заключение тоном искренности, - то это оттого, что желала тебе добра.\r\n- О, я не сомневалась в этом! - отвечала я и в невольном порыве неложной благодарности бросилась к ней на грудь. \n 281\r\nОна обняла меня и снова прослезилась. Я тоже плакала, и казалось, под этими обоюдными слезами таяла ледяная кора, разлучавшая нас.\r\n- Теперь, Генечка, когда ты готовишься к такому великому таинству, решающему твою участь, ты должна смириться и не иметь зла ни против кого.\r\nТы не любишь дядю -это грешно. Поди к нему, попроси у него прощения и помирись. Пойдем, я сама тебя доведу до кабинета.\r\nЯ последовала за ней. В другое время меня, может быть, возмутила бы мысль просить прощения у этого человека, но туг мне казалось, что я исполняю должное.\r\nВ эти памятные, торжественные минуты мне хотелось вынести из этого дома впечатление мира и любви.\r\nДядя лежал на диване, спиной к дверям, и курил. Свет от свечи падал на его полуседую голову и резкие черты.\r\n- Кто тут? - спросил он, когда я вошла. Я отвечала. Он обернулся ко мне лицом. \n - Что тебе надо? \n Я хотела было отвечать, но он быстро перебил меня.\r\n- Э, матушка, все глупости! Я не люблю этих ваших женских комедий. Пустяки, все пустяки! Пора тебе одеваться.\r\nБудь счастлива. Вот как узнаешь нужду, так и раскаешься, да поздно. Я тебе добра желал.\r\nЯ скрепила сердце и вышла. Татьяна Петровна стояла за дверями.\r\n- Вот видишь, - сказала она, - к чему ты раздражала его своею холодностью? вообразила какую-то глупую ненависть в дяде.\r\nМожно ли это?.. Ну, теперь одевайся. Все приготовлено в портретной. Там и зеркало поставлено.\r\nЯ отворила дверь в портретную. Ярко освещенная, она потеряла свой обыкновенный, мрачный характер. Самые портреты глядели веселее; пудра и парадные мундиры казались свежее.\r\nБудто и эти неподвижные лица наших предков ожили, принарядились и хотели принять участие в важной перемене судьбы моей.\r\nЯ была уже почти одета, как вошла ко мне Танечка, тоже в белом платье, с розовыми лентами на голове. Она сама приколола мне цветы и вуаль и крепко поцеловала меня.\r\nЯ посмотрелась в зеркало и не вдруг узнала себя в венчальном наряде. Неотразимость действительности насто- \n 282\r\nящего случая еще раз налегла на меня каким-то странным, оцепеняющим чувством, каким-то нравственным усыплением.\r\nКак во сне вышла я в гостиную, где перед диваном, у стола, покрытого белою скатертью, на которой лежал образ,\r\nсияющий золотою ризой, сидела тетка рядом с дядей, окруженная Душиной, Марьей Ивановной и еще двумя или тремя дамами.\r\nКак во сне приложилась я к образу, вышла со всеми вместе в залу, где накинули на меня шаль и нарядную шубу, крытую серым атласом.\r\nКак во сне поднялась я на каменные ступени освещенной церкви, где целая толпа устремила на меня тысячу любопытных глаз...\r\nВскоре будто туман закрыл от меня эту толпу, я слышала только пение клироса, чувствовала, что стою перед \"судом Божиим\" об руку с человеком,\r\nизбранным в вечные спутники остальной половины моего жизненного пути и вдруг сквозь этот туман сверкнули мне черные, магнетические глаза, обрисовалось знакомое бледное лицо.\r\n.. Но я уже не трепетала, не боялась. Надо мной веяло величие религии, благословение пастыря, а с высоты сиял божественный, кроткий лик Спасителя...\r\nКогда из церкви карета подвезла нас к небольшому светленькому чистенькому домику, когда пахнуло на меня всею прелестью уютного,\r\nпрочного пристанища, куда вошла я хозяйкой и любимою женой, когда обратилось ко мне восторженное,\r\nулыбающееся лицо моего мужа и все заговорили громко и весело, - я будто пробудилась,\r\nбудто новая жизнь и новая сила наполнила меня, и не нашлось в душе места ни одной мрачной мысли, ни одному тяжелому предчувствию.\r\n- Ну, теперь мы закутим, - сказала Марья Ивановна с торжествующим лицом, и в то же время появился слуга с подносом, уставленным бокалами с шампанским...\r\nОТСТАЛАЯ \n\n\n Повесть \n\n\n\n Барышня! барышня, что вы делаете? ну как кто увидит! маменьке-то и скажут, как вы на вербу лазаете...\r\n- Никто не увидит... ты посторожи. А и увидят, так не велика важность. Маменька поворчит, да такая же будет...\r\nАх как весело, Матреша! далеко-далеко все видно кругом! Вон это вправо - ведь это нелюдовская церковь белеется.\r\n.. Там Яков Иваныч живет... Ах как крест на колокольне блестит, точно звездочка!\r\n- Чу, и звон слышен, - сказала Матреша, - это образа поднимают в Макарове: завтра Иванов день, в Макарове веселье - пиво варили, гостей найдет ужо изо всех деревень.\r\n.. Хороводы, барышня, будут. Ах, кабы воля была, уж сбегала бы на праздник. Видно, так век-то и изживешь!..\r\n- Попросись!\r\n- Ой, куда! отпустят ли... будто вы не знаете.\r\nДа я и не посмею, ни за что не посмею! Господи! как люди-то на воле живут, точно птицы небесные - куда захотели, туда и полетели! а ты вот точно собака на привязи...","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Толстой Л","role":"user"},{"content":"Многих я забраковывал именно потому, что они были недостаточно чисты для меня; наконец я нашел такую, которую счел достойной себя.\r\nЭто была одна из двух дочерей когда-то очень богатого, но разорившегося пензенского помещика.\r\nВ один вечер, после того как мы ездили в лодке и ночью, при лунном свете,\r\nворочались домой и я сидел рядом с ней и любовался ее стройной фигурой, обтянутой джерси, и ее локонами, я вдруг решил, что это она.\r\nМне показалось в этот вечер, что она понимает все, все, что я чувствую и думаю, а что чувствую я и думаю самые возвышенные вещи.\r\nВ сущности же, было только то, что джерси было ей особенно к лицу, также и локоны, и что после проведенного в близости с нею дня захотелось еще большей близости.\r\nУдивительное дело, какая полная бывает иллюзия того, что красота есть добро. Красивая женщина говорит глупости, ты слушаешь и не видишь глупости, а видишь умное.\r\nОна говорит, делает гадости, и ты видишь что-то милое. Когда же она не говорит ни глупостей, ни гадостей, а красива, то сейчас уверяешься, что она чудо как умна и нравственна.\r\nЯ вернулся в восторге домой и решил, что она верх нравственного совершенства и что потому-то она достойна быть моей женой, и на другой день сделал предложение.\r\nВедь что это за путаница!\r\nИз тысячи женящихся мужчин не только в нашем быту, но, к несчастью, и в народе, едва ли есть один,\r\nкоторый бы не был женат уже раз десять, а то и сто или тысячу, как Дон-Жуан, прежде брака.\r\n(Есть теперь, правда, я слышу и наблюдаю, молодые люди чистые, чувствующие и знающие, что это не шутка, а великое дело.\r\nПомоги им бог! Но в мое время не было ни одного такого на десять тысяч.\r\n) И все знают это и притворяются, что не знают.\r\nВо всех романах до подробностей описаны чувства героев, пруды, кусты, около которых они ходят;\r\nно, описывая их великую любовь к какой-нибудь девице, ничего не пишется о том, что было с ним, с интересным героем, прежде:\r\nни слова о его посещениях домов, о горничных, кухарках, чужих женах.\r\nЕсли же есть такие неприличные романы, то их не дают в руки, главное, тем, кому нужнее всего это знать,- девушкам.\r\nСначала притворяются перед девушками в том, что того распутства, которое наполняет половину жизни наших городов и деревень даже, что этого распутства совсем нет.\r\nПотом так приучаются к этому притворству, что наконец, как англичане, сами начинают искренно верить, что мы все нравственные люди и живем в нравственном мире.\r\nДевушки же, те, бедные, верят в это совсем серьезно. Так верила и моя несчастная жена.\r\nПомню, как, уже будучи женихом, я показал ей свои дневник, из которого она могла узнать хотя немного мое прошедшее, главное - про последнюю связь,\r\nкоторая была у меня и о которой она могла узнать от других и про которую я потому-то и чувствовал необходимость сказать ей.\r\nПомню ее ужас, отчаяние и растерянность, когда она узнала и поняла. Я видел, что она хотела бросить меня тогда. И отчего она не бросила!\r\nОн издал свой звук, помолчал и отпил еще глоток чаю.\n\n\t \n\t \n VI\r\n- Нет, впрочем, так лучше, так лучше! - вскрикнул он. - Поделом мне! Но не в том дело. Я хотел сказать, что обмануты тут ведь только одни несчастные девушки.\r\nМатери же знают это, особенно матери, воспитанные своими мужьями, знают это прекрасно.\r\nИ притворяясь, что верят в чистоту мужчин, они на деле действуют совсем иначе. Они знают, на какую удочку ловить мужчин для себя и для своих дочерей.\r\nВедь мы, мужчины, только не знаем, и не знаем потому, что не хотим знать, женщины же знают очень хорошо, что самая возвышенная, поэтическая,\r\nкак мы ее называем, любовь зависит не от нравственных достоинств, а от физической близости и притом прически, цвета, покроя платья.\r\nСкажите опытной кокетке, задавшей себе задачу пленить человека, чем она скорее хочет рисковать:\r\nтем, чтобы быть в присутствии того, кого она прельщает, изобличенной во лжи, жестокости, даже распутстве,\r\nили тем, чтобы показаться при нем в дурно сшитом и некрасивом платье,- всякая всегда предпочтет первое.\r\nОна знает, что наш брат все врет о высоких чувствах - ему нужно только тело, и потому он простит все гадости, а уродливого, безвкусного, дурного тона костюма не простит.\r\nКокетка знает это сознательно, но всякая невинная девушка знает это бессознательно, как знают это животные.\r\nОт этого эти джерси мерзкие, эти нашлепки на зады, эти голые плечи, руки, почти груди.\r\nЖенщины, особенно прошедшие мужскую школу, очень хорошо знают, что разговоры о высоких предметах- разговорами,\r\nа что нужно мужчине тело и все то, что выставляет его в самом заманчивом свете;\r\nи это самое и делается.\r\nВедь если откинуть только ту привычку к этому безобразию, которая стала для нас второй природой,\r\nа взглянуть на жизнь наших высших классов как она есть, со всем ее бесстыдством, ведь это один сплошной дом терпимости.\r\nВы не согласны? Позвольте, я докажу,- заговорил он, перебивая меня.\r\n- Вы говорите, что женщины в нашем обществе живут иными интересами, чем женщины в домах терпимости, а я говорю, что нет, и докажу.\r\nЕсли люди различны по целям жизни, по внутреннему содержанию жизни, то это различие непременно отразится и во внешности, и внешность будет различная.\r\nНо посмотрите на тех, на несчастных презираемых, и на самых высших светских барынь:\r\nте же наряды, те же фасоны, те же духи, то же оголение рук, плеч, грудей и обтягивание выставленного зада,\r\nта же страсть к камушкам, к дорогим, блестящим вещам, те же увеселения, танцы и музыка, пенье.\r\nКак те заманивают всеми средствами, так и эти. Никакой разницы.\r\nСтрого определяя, надо только сказать, что проститутки на короткие сроки - обыкновенно презираемы, проститутки на долгие - уважаемы.\r\nVII\r\n- Да, так вот меня эти джерси, и локоны, и нашлепки поймали.\r\nПоймать же меня легко было, потому что я воспитан был в тех условиях, при которых, как огурцы на парах, выгоняются влюбляющиеся молодые люди.\r\nВедь наша возбуждающая излишняя пища при совершенной физической праздности есть не что иное, как систематическое разжигание похоти.\r\nУдивляйтесь не удивляйтесь, а так. Ведь я сам этого до последнего времени ничего не видал. А теперь увидал.\r\nОт этого-то меня и мучает то, что никто этого не знает, а говорят такие глупости, как вон та барыня.\r\nДа-с, около меня нынче весной работали мужики на насыпи железной дороги. Обыкновенная пища малого из крестьян - хлеб, квас, лук; он жив, бодр, здоров, работает легкую полевую работу.\r\nОн поступает на железную дорогу, и харчи у него - каша и один фунт мяса. Но зато он и выпускает это мясо на шестнадцатичасовой работе с тачкой в тридцать пудов. И ему как раз так.\r\nНу а мы, поедающие по два фунта мяса, дичи и всякие горячительные яства и напитки,- куда это идет? На чувственные эксессы.\r\nИ если идет туда, спасительный клапан открыт, все благополучно;\r\nно прикройте клапан, как я прикрывал его временно, и тотчас же получается возбуждение, которое,\r\nпроходя через призму нашей искусственной жизни, выразится влюбленьем самой чистой воды, иногда даже платоническим.\r\nИ я влюбился, как все влюбляются. И все было налицо: и восторги, и умиленье, и поэзия.\r\nВ сущности же, эта моя любовь была произведением, с одной стороны, деятельности мамаши и портних, с другой - избытка поглощавшейся мной пищи при праздной жизни.\r\nНе будь, с одной стороны, катаний на лодках, не будь портних с талиями и т.\r\nп.\r\n, а будь моя жена одета в нескладный капот и сиди она дома, а будь я, с другой стороны, в нормальных условиях человека, поглощающего пищи столько,\r\nсколько нужно для работы, и будь у меня спасительный клапан открыт,- а то он случайно прикрылся как-то на это время,- я бы не влюбился, и ничего бы этого не было.\r\nVIII\r\n- Ну, а тут так подошло: и мое состояние, и платье хорошо, и катанье на лодках удалось. Двадцать раз не удавалось, а тут удалось.\r\nВроде как капкан. Я не смеюсь. Ведь теперь браки так и устраиваются, как капканы. Ведь естественно что? Девка созрела, надо ее выдать.\r\nКажется, как просто, когда девка не урод и есть мужчины, желающие жениться. Так и делалось в старину. Вошла в возраст дева, родители устраивали брак.\r\nТак делалось, делается во всем человечестве: у китайцев, индейцев, магометан, у нас в народе; так делается в роде человеческом по крайней мере в 0,99 его части.\r\nТолько в 0,01 или меньше нас, распутников, нашли, что это нехорошо, и выдумали новое.\r\nДа что же новое-то? А новое то, что девы сидят, а мужчины, как на базар, ходят и выбирают. А девки ждут и думают, но не смеют сказать: \"Батюшка, меня! нет, меня.\r\nНе ее, а меня: у меня, смотри, какие плечи и другое\". А мы, мужчины, похаживаем, поглядываем и очень довольны. \"Знаю, мол, я не попадусь\".\r\nПохаживают, посматривают, очень довольны, что это для лих все устроено. Глядь, не поберегся,- хлоп, тут и есть!\r\n- Так как же быть?-сказал я.-Что же, женщине делать предложение?\r\n- Да уж я не знаю как; только если равенство, так равенство. Если нашли, что сватовство унизительно, то уж это в тысячу раз больше.\r\nТам права и шансы равны, ;i здесь женщина или раба на базаре, или привада в капкан.\r\nСкажите какой-нибудь матушке или самой девушке правду, что она только тем и занята, чтобы ловить жениха.\r\nБоже, какая обида! А ведь они все только это и делают, и больше им делать нечего. И что ведь ужасно - это видеть занятых этим иногда совершенно молоденьких бедных невинных девушек.\r\nИ опять, если бы это открыто делалось, а то все обман.\r\n\"Ах, происхождение видов, как это интересно! Ах, Лиза очень интересуется живописью! А вы будете на выставке?\r\nКак поучительно! А на тройках, а спектакль, а симфония? Ах, как замечательно! Моя Лиза без ума от музыки.\r\nА вы почему не разделяете эти убеждения? А на лодках!..\" А мысль одна: \"Возьми, возьми меня, мою Лизу! Нет, меня! Ну, хоть попробуй!.\r\n.\" О мерзость! ложь! - заключил он и, допив последний чай, принялся убирать чашки и посуду.\r\nIX\n\n - Да вы знаете,- начал он, укладывая в мешок чай и сахар,- то властвованье женщин, от которого страдает мир, все это происходит от этого.\r\n- Как властвованье женщин?-сказал я.-Правда, преимущества прав на стороне мужчин.\r\n- Да, да, это, это самое,- перебил он меня.\r\n- Это самое, то, что я хочу сказать вам, это-то и объясняет то необыкновенное явление, что, с одной стороны,\r\nсовершенно справедливо то, что женщина доведена до самой низкой степени унижения, с другой стороны - что она властвует.\r\nТочно так же как евреи, как они своей денежной властью отплачивают за свое угнетение, так и женщины. \"А, вы хотите, чтобы мы были только торговцы.\r\nХорошо, мы, торговцы, завладеем вами\",- говорят евреи.\r\n\"А, вы хотите, чтобы мы были только предмет чувственности, хорошо, мы, как предмет чувственности, и поработим вас\",-говорят женщины.\r\nНе в том отсутствие прав женщины, что она не может вотировать или быть судьей - заниматься этими делами не составляет никаких прав,- а в том,\r\nчтобы в половом общении быть равной мужчине, иметь право пользоваться мужчиной и воздерживаться от него по своему желанию, по своему желанию избирать мужчину, а не быть избираемой.\r\nВы говорите, что это безобразно. Хорошо.\r\nТогда чтоб и мужчина не имел этих прав. Теперь же женщина лишена того права, которое имеет мужчина.\r\nИ вот, чтоб возместить это право, она действует на чувственность мужчины, через чувственность покоряет его так, что он только формально выбирает, а в действительности выбирает она.\r\nА раз овладев этим средством, она уже злоупотребляет им и приобретает страшную власть над людьми.\r\n- Да где же эта особенная власть? - спросил я.\r\n- Где власть? Да везде, во всем. Пройдите в каждом большом городе по магазинам.\r\nМиллионы тут, не оценишь положенных туда трудов людей, а посмотрите, в 0,9 этих магазинов есть ли хоть что-нибудь для мужского употребления?\r\nВся роскошь жизни требуется и поддерживается женщинами.\r\nСочтите все фабрики.\r\nОгромная доля их работает бесполезные украшения, экипажи, мебели, игрушки на женщин.\r\nМиллионы людей, поколения рабов гибнут в этом каторжном труде на фабриках только для прихоти женщин.\r\nЖенщины, как царицы, в плечу рабства и тяжелого труда держат 0,9 рода человеческого. А все оттого, что их унизили, лишили их равных прав с мужчинами.\r\nИ вот они мстят действием на нашу чувственность, уловлением нас в свои сети. Да, все от этого.\r\nЖенщины устроили из себя такое орудие воздействия на чувственность, что мужчина не может спокойно обращаться с женщиной.\r\nКак только мужчина подошел к женщине, так и подпал под ее дурман и ошалел.\r\nИ прежде мне всегда бывало неловко, жутко, когда я видал разряженную даму в бальном платье, но теперь мне прямо страшно, я прямо вижу нечто опасное для людей и противузаконное,\r\nи хочется крикнуть полицейского, звать защиту против опасности, потребовать того, чтобы убрали, устранили опасный предмет.\r\n- Да, вы смеетесь! - закричал он на меня,- а это вовсе не шутка.\r\nЯ уверен, что придет время, и, может быть, очень скоро, что люди поймут это и будут удивляться, как могло существовать общество,\r\nв котором допускались такие нарушающие общественное спокойствие поступки, как те прямо вызывающие чувственность украшения своего тела, которые допускаются для женщин в нашем обществе.\r\nВедь это все равно, что расставить по гуляньям, по дорожкам всякие капканы,- хуже!\r\nОтчего азартная игра запрещена, а женщины в проституточных, вызывающих чувственность нарядах не запрещены? Они опаснее в тысячу раз!\r\nX\r\n- Ну вот, так-то и меня поймали. Я был то, что называется, влюблен.\r\nЯ не только представлял ее себе верхом совершенства, я и себя за это время моего жениховства представлял тоже верхом совершенства.\r\nВедь нет того негодяя, который, поискав, не нашел бы негодяев в каком-нибудь отношении хуже себя и который поэтому не мог бы найти повода гордиться и быть довольным собой.\r\nТак и я: я женился не на деньгах - корысть была ни при чем, не так, как большинство моих знакомых женились из-за денег или связей,- я был богат, она бедна. Это одно.\r\nДругое, чем я гордился, было то, что другие женились с намерением вперед продолжать жить в таком же многоженстве, в каком они жили до брака;","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Достоевский Ф","role":"user"},{"content":"Стыдно мне, ясочка моя, Варвара Алексеевна,совсем застыдился.\r\nВпрочем, что ж тут такого, маточка, особенного? Отчего же сердца своего не поразвеселить?\r\nЯ тогда про подошвы мои и не думаю, потому что подошва вздор и всегда останется простой, подлой, грязной подошвой.\r\nДа и сапоги тоже вздор.\r\nИ мудрецы греческие без сапог хаживали, так чего же нашему-то брату с таким недостойным предметом нянчиться?\r\nЗа что ж обижать, за что ж презирать меня в таком случае? Эх! маточка, маточка, нашли что писать!\r\nА Федоре скажите, что она баба вздорная, беспокойная, буйная и вдобавок глупая, невыразимо глупая!\r\nЧто же касается до седины моей, то и в этом вы ошибаетесь, родная моя, потому что я вовсе не такой старик, как вы думаете.\r\nЕмеля вам кланяется. Пишете вы, что сокрушались и плакали; а я вам пишу, что я тоже сокрушался и плакал.\r\nВ заключение желаю вам всякого здоровья и благополучия, а что до меня касается, то я тоже здоров и благополучен и пребываю вашим, ангельчик мой, другом\r\nМакаром Девушкиным.\n\n Августа 21.\n\n Милостивая государыня и любезный друг,\n Варвара Алексеевна!\r\nЧувствую, что я виноват, чувствую, что я провинился перед вами, да в, по-моему, выгоды-то из этого нет никакой, маточка, что я все это чувствую, уж что вы там ни говорите.\r\nЯ и прежде проступка моего все это чувствовал, но вот упал же духом, с сознанием вины упал.\r\nМаточка моя, я не зол и не жестокосерден;\r\nа для того чтобы растерзать сердечко ваше, голубка моя, нужно быть не более, не менее как кровожадным тигром,\r\nну, а у меня сердце овечье, и я, как и вам известно, не имею позыва к кровожадности;\r\nследственно, ангельчих мой, я и не совсем виноват в проступке моем, так же как и ни сердце, ни мысли мои не виноваты; а уж так, я и не знаю, что виновато.\r\nУж такое дело темное, маточка! Тридцать копеек серебром мне прислали, а потом прислали двугривенничек; у меня сердце и заныло, глядя на ваши сиротские денежки.\r\nСами ручку свою обожгли, голодать скоро будете, а пишете, чтоб я табаку купил.\r\nНу, как же мне было поступить в таком случае? Или уж так, без зазрения совести, подобно разбойнику, вас, сироточку, начать грабить!\r\nТут-то я и упал духом, маточка, то есть сначала, чувствуя поневоле, что никуда не гожусь и что я сам немногим разве получше подошвы своей,\r\nсчел неприличным принимать себя за что-нибудь значащее, а напротив, самого себя стал считать чем-то неприличным и в некоторой степени неблагопристойным.\r\nНу, а как потерял к себе самому уважение, как предался отрицанию добрых качеств своих и своего достоинства, так уж тут и все пропадай, тут уж и падение!\r\nЭто так уже судьбою определено, и я в этом не виноват.\r\nЯ сначала вышел немножко поосвежиться. Тут уж все пришлось одно к одному: и природа была такая слезливая, и погода холодная, и дождь, ну и Емеля тут же случился.\r\nОн, Варенька, уже все заложил что имел, все у него пошло в свое место.\r\nи как я его встретил, так он уже двое суток маковой росинки во рту не видал, так что уж хотел такое закладывать, чего никак и заложить нельзя, затем что и закладов таких не бывает.\r\nНу, что же, Варенька, уступил я более из сострадания к человечеству, чем по собственному влечению.\r\nТак вот как грех этот произошел, маточка! Мы уж как вместе с ним плакали! Вас вспоминали.\r\nОн предобрый, он очень добрый человек, и весьма чувствительный человек. Я, маточка, сам все это чувствую; со мной потому и случается-то все такое, что я очень все это чувствую.\r\nЯ знаю, чем я вам, голуочик вы мой, обязан!\r\nУзнав вас, я стал, во-первых, и самого себя лучше знать и вас стал любить; а до вас, ангельчик мой, я был одинок и как будто спал, а не жил на свете.\r\nОни, злодеи-то мои, говорили, что даже и фигура моя неприличная, и гнушались мною, ну, и я стал гнушаться собою;\r\nговорили, что я туп, я и в самом деле думал, что я туп, а как вы мне явились, то вы всю мою жизнь осветили темную,\r\nтак что и сердце и душа моя осветились, и я обрел душевный покой и узнал, что и я не хуже других;\r\nчто только так, не блешу ничем, лоску нет, тону нет, но все-таки я человек, что сердцем и мыслями я человек.\r\nНу, а теперь, почувствовав, что я гоним судьбою, что, униженный ею, предался отрицанию сооственного своего достоинства, я, удрученный моими бедствиями, и упал духом.\r\nИ так как вы теперь все знаете, маточка, то я умоляю вас слезно не любопытствовать более об этой материи, ибо сердце мое разрывается, и горько, тягостно.\r\nСвидетельствую, маточка, вам почтение мое и пребываю вашим верным\n Макаром Девушкиным.\n\n Сентября З.\r\nЯ не докончила прошлого письма, Макар Алексеевич, потому что мне было тяжело писать.\r\nИногда бывают со мной минуты, когда я рада быть одной, одной грустить, одной тосковать, без раздела, и такие минуты начинают находить на меня все чаще и чаще.\r\nВ воспоминаниях моих есть что-то такое необъяснимое для меня, что увлекает меня так безотчетно, так сильно,\r\nчто я по нескольку часов бываю бесчувственна ко всему меня окружающему и забываю все, все настоящее.\r\nИ нет впечатления в теперешней жизни моей, приятного ль, тяжелого, грустного,\r\nкоторое бы не напоминало мне чегонибудь подобного же в прошедшем моем, и чаще всего мое детство, мое золотое детство!\r\nНо мне становится всегда тяжело после подобных мгновений.\r\nЯ как-то слабею, моя мечтательность изнуряет меня, а здоровье мое и без того все хуже и хуже становится.\r\nНо сегодня свежее, яркое, блестящее утро, каких мало здесь осенью, оживило меня, и я радостно его встретила.\r\nИтак, у нас уже осень! Как я любила осень в деревне! Я еще ребенком была, но и тогда уже много чувствовала.\r\nОсенний вечер я любила больше, чем утро. Я помню, в двух шагах от нашего дома, под горой, было озеро.\r\nЭто озеро, - я как будто вижу его теперь, - это озеро было такое широкое, светлое, чистое, как хрусталь!\r\nБывало, если вечер тих, - озеро покойно; на деревах, что по берегу росли, не шелохнет, вода неподвижна, словно зеркало.\r\nСвежо! холодно!\r\nПадает роса на траву, в избах на берегу засветятся огоньки, стадо пригонят - тут-то я и ускользну тихонько из дому, чтобы посмотреть на мое озеро, и засмотрюсь, бывало.\r\nКакая-нибудь вязанка хворосту горит у рыбаков у самой воды, и свет далекодалеко по воде льется.\r\nНебо такое холодное, синее и по краям разведено все красными.\r\nогненными полосами, и эти полосы все бледнее и бледнее становятся; выходит месяц;\r\nвоздух такой звонкий, порхнет ли испуганная пташка, камыш ли зазвенит от легонького ветерка, или рыба всплеснется в воде, - все, бывало, слышно.\r\nПо синей воде встает белый пар, тонкий, прозрачный.\r\nДаль темнеет; все как-то тонет в тумане, а вблизи так все резко обточено, словно резцом обрезано, - лодка, берег, острова;\r\nбочка какая-нибудь, брошенная, забытая у самого берега, чуть-чуть колышется на воде, ветка ракитовая с пожелтелыми листьями путается в камыше,\r\n- вспорхнет чайка запоздалая, то окунется в холодной воде, то опять вопорхнет и утонет в тумане.\r\nЯ засматривалась, заслушивалась, - чудно хорошо было мне! А я еще была ребенок, дитя!..\r\nЯ так любила осень, - позднюю осень, когда уже уберут хлеба, окончат все работы, когда уже в избах начнутся посиделки. когда уже все ждут зимы.\r\nТогда все становится мрачнее, небо хмурится облаками, желтые листья стелятся тропами по краям обнаженного леса, а лес синеет, чернеет,\r\n- особенно вечером, когда спустится сырой туман и деревья мелькают из тумана, как великаны, как безобразные, страшные привидения.\r\nЗапоздаешь, бывало, на прогулке, отстанешь от других, идешь одна, спешишь, - жутко!\r\nСама дрожишъ как лист; вот, думаешь, того и гляди выглянет кто-нибудь страшный из-за этого дупла;\r\nмежду тем ветер пронесется по лесу, загудит, зашумит, завоет так жалобно, сорвет тучу листьев с чахлых веток, закрутит ими по воздуху,\r\nи за ними длинною, широкою, шумною стаей, с диким пронзительным криком, пронесутся птицы, так что небо чернеет и все застилается ими.\r\nСтрашно станет, а тут, - точно как будто заслышишь кого-то, - чей-то голос, как будто кто-то шепчет: \"Беги, беги, дитя, не опаздывай; страшно здесь будет тотчас, беги, дитя!\r\n\" - ужас пройдет по сердцу, и бежишь-бежишь так, что дух занимается.\r\nПрибежишь, запыхавшись, домой; дома шумно, весело; раздадут нам, всем детям, работу: горох или мак шелушить.\r\nСырые дрова трещат в печи; матушка весело смотрит за нашей веселой работой; старая няня Ульяна рассказывает про старое время или страшные сказки про колдунов и мертвецов.\r\nМы, дети, жмемся подружка к подружке, а улыбка у всех на губах. Вот вдруг замолчим разом...\r\nчу! шум! как будто кто-то стучит! Ничего не бывало; это гудит самопрялка у старой Фроловны; сколько смеху бывало! А потом ночью не спим от страха; находят такие страшные сны.\r\nПроснешься, бывало, шевельнуться не смеешь и до рассвета дрогнешь под одеялом. Утром встанешь свежа, как цветочек.\r\nПосмотришь в окно: морозом прохватило все поле; тонкий, осенний иней повис на обнаженных сучьях;\r\nтонким, как лист, льдом подернулось озеро; встает белый пар по озеру; кричат веселые птицы.\r\nСолнце светит кругом яркими лучами, и лучи разбивают, как стекло, тонкий лед Светло, ярко, весело!\r\nВ печке опять трещит огонь; подсядем все к самовару, а в окна посматривает продрогшая ночью черная наша собака Полкан и приветливо махает хвостом.\r\nМужичок проедег мимо окон на бодрой лошадке в лес за дровами. Все так довольны, так веселы!.. Ах, какое золотое было детство мое!..\r\nВот я и расплакалась теперь, как дитя, увлекаясь моими воспоминаниями.\r\nЯ так живо, так живо все припомнила, так ярко стало передо мною все прошедшее, а настоящее так тускло, так темно!.\r\n. Чем это кончится, чем это все кончится? Знаете ли, у меня есть какое-то убеждение, какая-то уверенность, что я умру нынче осенью.\r\nЯ очень, очень больна. Я часто думаю о том, что умру, но все бы мне не хотелось так умереть, - в здешней земле лежать.\r\nМожет быть, я опять слягу в постель, как и тогда, весной, а я еще оправиться не успела. Вот и теперь мне очень тяжело.\r\nФедора сегодня ушла куда-то на целый день, и я сижу одна.\r\nА с некоторого времени я боюсь оставаться одной; мне все кажется, что со мной в комнате кто-то бывает другой, что кто-то со мной говорит;\r\nособенно когда я об чем-нибудь задумаюсь и вдруг очиусь от задумчивости, так что мне страшно становится.\r\nВот почему я вам такое большое письмо написала; когда я пишу, это проходит. Прощайте: кончаю письмо, потому что и бумаги и времени нет.\r\nИз вырученных денег за платья мои да за шляпку остался у меня только рубль серебром. Вы дали хозяйке два рубля серебром; это очень хорошо; она замолчит теперь на время.\r\nПоправьте себе как-нибудь платье. Прощайте; я так устала; не понимаю, отчего я становлюсь такая слабая; малейшее занятие меня утомляет.\r\nСлучится работа - как работать? Вот это-то и убивает меня. В. Д. Сентября 5.\r\nГолубчик мой, Варенька!\r\nЯ сегодня, ангельчик мой, много испытал впечатлений. Во-первых, у меня голова целый день болела. Чтобы как-нибудь освежиться, вышел я походить по Фонтанке.\r\nВечер был такой темный, сырой. В шестом часу уж смеркается,вот как теперь! Дождя не было, зато был туман, не хуже доброго дождя. По небу ходили длинными, широкими полосами тучи.\r\nНароду ходила бездна по на90 бережной, и народ-то как нарочно был с такими страшными, уныние наводящими лицами,\r\nпьяные мужики, курносые бабы-чухонки, в сапогах и простоволосые, артельщики, извозчики, наш брат по какой-нибудь надобности;\r\nмальчишки, какой-нибудь слесарский ученик в полосатом халате, испитой, чахлый, с лицом, выкупанным в копченом масле, с замком в руке;\r\nсолдат отставной, в сажень ростом, - вот какова была публика.\r\nЧас-то, видно, был такой, что другой публики и быть не могло. Судоходный канал Фонтанка! Барок такая бездна, что не понимаешь, где все это могло поместиться.\r\nНа мостах сидят бабы с мокрыми пряниками да с гнилыми яблоками, и все такие грязные, мокрые бабы.\r\nСкучно по Фонтанке гулять! Мокрый гранит под ногами, по бокам дома высокие, черные, закоптелые; под ногами туман, над головой тоже туман.\r\nТакой грустный, такой темный был вечер сегодня.\r\nКогда я поворотил в Гороховую, так уж смерклось совсем и газ зажигать стали. Я давненько-таки не был в Гороховой, - не удавалось.\r\nШумная улица! Какие лавки, магазины богатые; все так и блестит и горит, материя, цветы под стеклами, разные шляпки с лентами.\r\nПодумаешь, что это все так, для красы разложено - так нет же: ведь есть люди.. что все это покупают и своим женам дарят.\r\nБогатая улица! Немецких булочников очень много живет в Гороховой; тоже, должно быть, народ весьма достаточный.\r\nСколько карет поминутно ездит; как это все мостовая выносит! Пышные экипажи такие, стекла, как зеркало, внутри бархат и шелк; лакеи дворянские, в эполетах, при шпаге.\r\nЯ во все кареты заглядывал, все дамы сидят, такие разодетые, может быть и княжны и графини.\r\nВерно, час был такой, что все на балы и в собрания спешили.\r\nЛюбопытно увидеть княгиню и вообще знатную даму вблизи; должно быть, очень хорошо; я никогда не видал; разве вот так, как теперь, в карету заглянешь. Про вас я тут вспомнил.\r\nАх, голубчик мой, родная моя! как вспомню теперь про вас, так все сердце изнывает! Отчего вы, Варенька, такая несчастная? Ангельчик мой! да чем же вы-то хуже их всех?\r\nВы у меня добрая, прекрасная, ученая; отчего же вам такая злая судьба выпадает на долю?\r\nОтчего это так все случается, что вот хороший-то человек в запустенье находится, а к другому кому счастие само напрашивается?\r\nЗнаю, знаю, маточка, что нехорошо это думать, что это вольнодумство;\r\nно по искренности, по правде-истине, зачем одному еще во чреве матери прокаркнула счастье ворона-судьба, а другой из воспитательного дома на свет божий выходит?\r\nИ ведь бывает же так, что счастье-то часто Иванушке-дурачку достается.\r\nТы, дескать, Иванушка-дурачок, ройся в мешках дедовских, пей, ешь, веселись, а ты, такой-сякой, только облизывайся; ты, дескать, на то и годишься, ты, братец, вот какой!\r\nГрешно, маточка, оно грешно этак думать, да тут поневоле как-то грех в душу лезет.\r\nЕздили бы и вы в карете такой же, родная моя, ясочка.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Толстой А","role":"user"},{"content":"Алексей Константинович Толстой\n\n Смерть Иоанна Грозного\n\n\n Драматическая трилогия\n\n (Трагедия в пяти действиях)\r\nРече царь: \"Несть ли сей Вавилон великий,\n его же аз соградих в дом царства, в державе\n крепости моея, в честь славы моея!\" Еще слову\r\nсущу во устех царя, глас с небесе бысть: \"Тебе\n глаголется, Навуходоносоре царю: царство твое\r\nпрейде от тебе, и от человек отженут тя, и со\n зверьми дивними житие твое!\"\n Кн. пр. Даниила, гл. IV. ст. 27.\r\nДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА\n\n Ц а р ь И в а н В а с и л ь е в и ч IV. Ц а р и ц а М а р и я Ф е д о р о в н а, из рода Нагих, седьмая жена\r\nего. Ц а р е в и ч Ф е д о р И в а н о в и ч, сын его от первой жены. Ц а р е в н а И р и н а, жена Федора, сестра Бориса Годунова.\r\nК н я з ь М с т и с л а в с к и й, З а х а р ь и н - Ю р ь е в (брат\r\nпервой жены царя), К н я з ь Ш у й с к и й, Б е л ь с к и й, К н я з ь\n Щ е р б а т ы й, К н я з ь Г о л и ц ы н, К н я з ь Т р у б е ц к о й,\r\nК н я з ь С и ц к и й, Ш е р е м е т е в, Т а т и щ е в, С а л т ы к о в,\n М и х а й л о Н а г о й (брат царицы Марии Федоровны), Б о р и с\r\nГ о д у н о в (шурин царевича Федора) - члены Боярской думы. Г о н е ц и з П с к о в а. М а р и я Г р и г о р ь е в н а, жена Годунова.\r\nГ р и г о р и й Г о д у н о в (родственник Бориса), Г р и г о р и й Н а г о й (второй брат царицы Марии Федоровны) - окольничьи.\r\nГ а р а б у р д а, посол Стефана Батория. Б и т я г о в с к и й, К и к и н - дворяне. С х и м н и к.\r\nМ а м к а ц а р е в и ч а Д м и т р и я. Д в о р е ц к и й К р е м л е в с к о г о д в о р ц а.\r\nД в о р е ц к и й А л е к с а н д р о в о й с л о б о д ы. Д в о р е ц к и й Г о д у н о в а. 1-й, 2-й - волхвы.\r\nЭ л ь м с, Я к о б и - врачи 1-й, 2-й - пристава. Ш у т. К л ю ч н и к. С т р е л е ц к и й г о л о в а.\r\nС т р е л е ц к и й с о т н и к. С т о л ь н и к. Л а б а з н и к. С е н н а я д е в у ш к а.\r\nС л у г а к н я з я Ш у й с к о г о. Б о я р е, о к о л ь н и ч ь и, р ы н д ы, с т р е л ь ц ы, н а р о д,\r\nс к о м о р о х и, с л у г и.\n\n Действие - в Москве 1584 года.\n\n ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ\r\nПрежде поднятия занавеса слышны на сцене шум и споры. Занавес подымается. Боярская дума.\r\nНа лавках, стоящих вдоль стен и обра- зующих фигуру покоя, сидят бояре: на средней лавке князь Мсти- славский, Захарьин-Юрьев, Бельский и другие старшие бояре; на боковых младшие;\r\nна конце правой боковой лавки, у просцениума, Борис Годунов; с левой стороны, напротив Годунова, Михайло Нагой, схватив Салтыкова за ворот, старается стащить его с места.\r\nН а г о й Я государев шурин! Мне невместно Быть меньше Салтыковых!\n\n С а л т ы к о в\n Бражник! Прочь! Твой дед служил у деда моего Знакомцем и держальником!\n\n Н а г о й\r\nНеправда! Держальников не знали Салтыковы! За то ль в бояре ты попал, что вместе С Голицыным сдал Полоцк королю?\r\nГ о л и ц ы н Нет, это ложь! Я защищал посады, А в городе сидел тогда Щербатый!\r\nЩ е р б а т ы й Ну да, сидел! И в то сиденье мы В двенадцать дней семь приступов отбили, А кабы ты посады отстоял, К нам подошла б от Сокола подмога И с тылу бы схватила короля!\r\nГ о л и ц ы н А я ли виноват, что та подмога Три целых дня тягалась о местах?\r\nН а г о й (продолжает спорить с Салтыковым) Я государев шурин! Я на свадьбе Преди других нес царский каравай!\r\nС а л т ы к о в А я нес блюдо с золотою чарой! Отец мой был оружничим! А твой Кто есть отец? Великая то честь, Что по седьмой жене ты царский шурин!\r\nН а г о й Да ты сестру-царицу не кори!\n\n С а л т ы к о в Я не корю ее! А все ж она Не первая царица, а седьмая! Вишь, царский шурин! Мало ли шурьев Перебывало у царя!\r\nЗ а х а р ь и н\n Бояре! Что вы чините? Вспомните, где вы! Гораздо ль так чинить?\r\nН а г о й\n Царю я буду В отечестве и в счете бить челом!\n\n С а л т ы к о в Ну, бей челом! Пусть выдаст головою Он мне тебя!\r\nМ с т и с л а в с к и й\n Да полноте, бояре! Вот я да Шереметев, всех мы больше, А о местах не спорим!\r\nГ о л о с а\n Нас вы больше? А чем вы больше нас?\n\n З а х а р ь и н\n Стыд вам, бояре!\r\n(К Мстиславскому.) Ты, князь Иван Феодорыч, ты старший - Уйми же их!\n\n М с т и с л а в с к и й\r\nКак их унять, боярин? С ума сошли! Вишь, со Мстиславскими Хотят считаться! Не велеть ли дьяку Разрядные нам книги принести?\r\nЗ а х а р ь и н Теперь не до разрядов, князь!\n (Выступает вперед.)\r\nБояре! Иль вы забыли, для чего мы здесь? Возможно ль? Как?\r\nВ теперешнюю пору, Когда, свершив сыноубийство, царь Терзается раскаяньем, когда От мира он решился отойти И мимо своего второго сына, Феодора, его болезни ради,\r\nНам указал достойнейшего выбрать, Кому б он мог державу передать, Когда меж тем враги со всех сторон Воюют Русь,- кругом и мор и голод,- Вы в самую ту пору о местах Тягаетесь?\r\nОпомнитесь, бояре! Теперь должны мы каждый друг за друга Держаться крепко, да не сгинет Русь! Забудемте ж разряды! Без расчетов К прискорбному приступим избиранью И будемте без мест!\r\nБ е л ь с к и й\n Без мест, пожалуй!\n\n В с е Без мест! Без мест!\n\n З а х а р ь и н\n Боярин князь Мстиславский! Ты старший - открывай совет!\n\n М с т и с л а в с к и й\r\nБояре! Вы слышали, что вам сейчас Никита Романович сказал? Как нам ни горько - А покориться надо царской воле! Пойдем на голоса!\r\nШ у й с к и й\n Позволь, боярин, Последнее ль то слово государя?\r\nМ с т и с л а в с к и й Последнее! Напрасно мы его Молили. Он нам указал немедля Постановить наш приговор и с новым К нему явиться государем.\r\nТ р у б е ц к о й\n Страшно!\n\n Г о л и ц ы н Не верится!\n\n М с т и с л а в с к и й\r\nНе верилось и мне, Пока не топнул он на нас ногою И не велел мне Думу собирать.\n\n Ш у й с к и й Когда его такая воля - что ж?\r\nЩ е р б а т ы й Да, если так, бояре,- мы не властны Ему перечить!\n\n Ш е р е м е т е в\n Подлинно не властны!\r\nТ а т и щ е в (старик) Тому о Пасхе будет двадцать лет, Великий государь задумал то же; Хотел, как ныне, бросить свой престол И в Слободу отъехал от Москвы.\r\nНарод мутиться начал; мы ж решили Всем ехать за царем, просить его. Поехали.\r\nЦарь принял нас сурово; Сначала слушать не хотел; потом Моленьям внял, вернулся на Москву И снова принял государство.\r\nС и ц к и й\n Да! И учинил опричнину! Мы помним!\r\nТ а т и щ е в Ужасное, не приведи бог, время!\r\nНо без царя еще бы хуже было: Народ бы нас каменьями побил, Вся Русь бы замутилась, и татары, И ляхи нас, и немцы б одолели - Согласья вовсе не было меж нас!\r\nС и ц к и й Завидное теперь меж нас согласье!\n\n Ш у й с к и й\n (к Татищеву) К чему ж ты речь, боярин, вел?\r\nТ а т и щ е в\n К тому, Что, может быть, и ныне, как в ту пору, Царь-государь смягчится.\n\n М с т и с л а в с к и й\r\nНет, боярин, Теперь другое время - царь не тот. Он опустился плотию и духом; Не мненье на бояр, как было прежде,- Раскаянье его с престола гонит!\r\nБ е л ь с к и й Не ест, не пьет, давно не знает сна; О тех переговорах, что так тайно Он с английскою королевой вел, Уж речи нет. Посол ее теперь Напрасно просит у него приема.\r\nЗ а х а р ь и н Да, непохож он на себя теперь!\r\nДо этого греха недели за три Он к Курбскому, к изменнику, писал, Корил его жестоко и ответа Ждал из Литвы, а сам дрожал от гнева;\r\nТеперь же позабыл он и о Курбском, И кроток стал, и милостив в речах.\r\nШ у й с к и й Не нам царю указывать. От бога Его и гнев и милость. Что ж, бояре? Приступим к избиранию!\r\nВ с е\n Приступим!\n Молчание.\n\n М с т и с л а в с к и й Кого ж, бояре?\n\n Н а г о й\r\nДа кого ж другого, Коль миновать мы Федора должны, Кого ж еще, как не царева ж сына, Димитрия Иваныча?\n\n М с т и с л а в с к и й\n Младенца?\r\nН а г о й А мать на что? Царица-то на что? Когда же с вас сестры-царицы мало - Правителя придать ей!\n\n С а л т ы к о в\r\nНе тебя ли?\n\n Н а г о й Меня ли, брата ль, все равно - мы оба Димитрию дядья!\n\n С а л т ы к о в\n Да нам не дядьки!\r\nТ а т и щ е в Избави бог! Мы помним малолетство Царя Ивана! От дядьев царевых Избави бог!\n\n Ш у й с к и й\r\nНе приведи господь!\n\n З а х а р ь и н Не приведи! Нам нужен властный царь, А не опека над царем!\n\n М с т и с л а в с к и й\r\nВестимо! И сам Иван Васильич указал, Чтоб из себя мы выбор учинили.\n\n Ш е р е м е т е в Кого ж тогда?\n\n Щ е р б а т ы й\r\nДа уж кого ни взять, Он должен быть породы знаменитой, Чтоб все склонились перед ним.\n\n С и ц к и й\r\nНет, князь! Пусть тот царит, кто доблестней нас всех! Его искать недалеко - Никита Романович Захарьин перед вами!\r\nГовор. У царского кровавого престола Он тридцать лет стоит, и чист и бел. Он смелым словом тысячи безвинных Спасал не раз, когда уже над ними Подъятые сверкали топоры.\r\nСебя ж он не берег. Всегда он смерти Глядел в глаза - и смерть, нам всем на диво, Его главы почтенной не коснулась - И стелется пред нами жизнь его Без пятнышка, как снежная равнина!\r\nГ о л о с а Захарьина! Захарьина! Никиту Романыча! Захарьина на царство!\n\n Т р у б е ц к о й\r\n(к Сицкому) Кто против этого! Боярин чист! Корить его не станем. По заслугам И честь ему мы воздаем, но он Не княжеского рода - быть под ним Невместно нам, потомкам Гедимина!\r\nШ у й с к и й Нам и подавно, Рюрика потомкам!\r\nГ о л и ц ы н Нет, он не князь - нам быть под ним негоже!\n\n С а л т ы к о в Не князь он, правда,- но с царем в свойстве!\n\n Н а г о й Не он один! С царем в свойстве и мы!\r\nС а л т ы к о в Ты брат седьмой жены, Захарьин - первой!\n\n З а х а р ь и н Из-за меня не спорьтеся, бояре! Благодарю тебя за честь, князь Сицкий,\r\n(кланяется некоторым) Благодарю и вас, бояре, но Я чести бы не принял, хоть и все б вы Меня хотели, я б не принял чести!\r\nЯ слишком прост, бояре! Не сподобил Меня господь науки государской.\r\nА коль хотите доброго совета, То есть один, который и породой И службою нас будет выше всех:\r\nБоярин воевода князь Иван Петрович Шуйский, что теперь сидит Во Пскове против короля Батура,- Вот вы кого возьмите!\r\nПеред этим Склониться не обидно никому!\r\nШ е р е м е т е в Нет, Шуйского нельзя! Король недаром Уж пятый месяц осаждает Псков!\r\nА воевода князь Иван Петрович Засел в нем насмерть, и на том он крест Со всей своей дружиной целовал.\r\nБог весть, на сколько времени еще Продлится облежанье; мы ж не можем И часу оставаться без царя!\r\nШ у й с к и й Так как же быть?\n\n М с т и с л а в с к и й\n Не ведаю, бояре!\n\n Ш у й с к и й Царь ждет ответа - надо кончить выбор!\r\nЗ а х а р ь и н\n (к Годунову) Борис Феодорыч! Ты что ж доселе Не вымолвил ни слова? В трудном деле Ты выручал нас часто из беды - Скажи, как мыслишь?\r\nГ о д у н о в\n (встает)\n Мне ль, отец названый, Мне ль говорить теперь, когда исхода Напрасно ищут лучшие из вас? Но если вы мне речь вести велите, То я скажу, бояре...\r\nГ о л о с а\n Громче! Громче! Не слышно!\n\n Г о д у н о в\n Мне казалось бы, бояре...\r\nГ о л о с а Не слышим! Громче!\n\n З а х а р ь и н\r\nДа зачем ты сел Так далеко и ниже всех, Борис? Иль места ты не знаешь своего? Не слышно нам! Ступай сюда, поближе! (Берет его за руку и подводит к середней лавке.\r\n) Вот где тебе приходится сидеть!\r\nГ о д у н о в\r\n(кланяется на все стороны) Бояре, вы великих предков внуки! И ты, названый мой отец, Никита Романович, наставник мой любезный!\r\nЯ б не дерзнул мое вам молвить слово, Когда б вы сами мне не приказали!\r\nС а л т ы к о в Куда он гнет?\n\n Н а г о й\n Хвостом вертит, лисица!\n\n С а л т ы к о в А забрался-таки на середину!\r\nН а г о й Небось он даром на конце сидел!\n\n Г о л о с а Те! Тише! Смирно! Слушать Годунова!\r\nГ о д у н о в Вам ведомо, великие бояре, Какие на Руси теперь настали Крутые времена: король Батур За городом у нас воюет город;\r\nВ его руках Усвят, Велиж и Полоцк; Великих Лук уж взорваны им стены, И древний Псков, наш кровный русский город, Бесчисленным он войском обложил.\r\nМеж тем в Ливонию ворвался швед, Завоевал Иван-город, Копорье; А там с востока и с полудня хан Опять орду вздымает;\r\nсотни тысяч Уже идут на Тулу и Рязань; Болезни, голод, мор - и в довершенье Нам черемисы мятежом грозят!\r\nБояре, можно ль при такой невзгоде, При горестном шатанье всей Руси, О перемене думать государя?\r\nПоложим, вы такого б и нашли, Который был бы по сердцу всей Думе,- Уверены ли вы, что и народ Его захочет?\r\nЧто угоден будет Он всей земле? А если невзначай Начнутся смуты? Что тогда, бояре?\r\nДовольно ли строенья между нас, Чтобы врагам, и внутренним и внешним, Противостать и дружный дать отпор?\r\nВеликая в обычае есть сила; Привычка людям - бич или узда; Каков ни будь наследственный владыко, Охотно повинуются ему; Сильнее он и в смутную годину, Чем в мирную новоизбранный царь.\r\nПолвека будет, что Иван Василич Над нами государит.\r\nГнев и милость Сменялись часто в этот длинный срок, Но глубоко в сердца врастила корни Привычка безусловного покорства И долгий трепет имени его.\r\nБояре! Нам твердыня это имя! Мы держимся лишь им.\r\nДавно отвыкли Собой мы думать, действовать собой; Мы целого не составляем тела; Та власть, что нас на части раздробила, Она ж одна и связывает нас; Исчезни власть - и тело распадется!\r\nЕдиное спасенье нам, бояре, Идти к царю немедля, всею Думой, Собором целым пасть к его ногам И вновь молить его, да не оставит Престола он и да поддержит Русь!\r\nГ о в о р Он дело говорит! - Мы без Иван Василича пропали!- Лучше прямо Идти к нему!\r\n- Он государь законный! - Под ним не стыдно! - Да! Идти к нему! - Просить его! - Просить его всей Думой!\r\nС и ц к и й Бояре! Бога ли вы не боитесь? Иль вы забыли, кто Иван Василич?\r\nЧто значат немцы, ляхи и татары В сравненье с ним? Что значат мор и голод, Когда сам царь не что как лютый зверь!\r\nШ у й с к и й Что он понес? Да он царя бесчестит!\n\n М с т и с л а в с к и й Князь Петр Ильич! Да ты с ума сошел!\r\nС и ц к и й Не я, а ты, вы все ума лишились!\r\nИль есть из вас единый, у кого бы Не умертвил он брата, иль отца, Иль матери, иль ближнего, иль друга? На вас смотреть, бояре, тошно сердцу!\r\nЯ бы не стал вас подымать, когда бы Он сам с престола не хотел сойти,- Не хуже вас Писание я знаю - Я не на бунт зову вас - но он сам,\r\nСам хочет перестать губить и резать, Постричься хочет, чтобы наконец Вздохнула Русь,- а вы просить его Сбираетесь, чтоб он подоле резал!","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"Н.С.Лесков\n\n Юдоль\n\n Рапсодия\n\n Совеща бог смиритися горе и юдолиям\n исполнитися в равень земную.\n\n Варух, V, 7.\r\nТеперь (с наступлением весны 1892 года) мы можем сказать, что мы очень благополучно пережили крайне опасное положение,\r\nкакое подготовили нам наше плохое хозяйство и неурожай прошлого лета!\r\n.\r\n. Беда сошла с рук сравнительно легко.\r\nСтрадания поселян, описываемые корреспондентами современных изданий, конечно были велики и, как говорят, - \"вопиют к небу\";\r\nно \"ужас\" впечатления, какое эти описания производят, очень слаб в сравнении с тем, что сохраняет в несвязных отрывках память о прошлых голодовках,\r\nкогда не было никакой гласности и никакой общественной помощи людям, \"избывавшим от глада\".\r\nО том, что было при исторических голодовках, упоминаемых в летописях и истории, то более или менее известно по тем описаниям, но у нас были голодовки в позднейшей поре,\r\nкоторую в литературе принято именовать \"глухою порою\", - и они не описывались, а потому воспоминания об этих голодовках, хотя и не очень обстоятельные, думается, были бы не излишни.\r\nСотрудник одной из нынешних петербургских газет, посетивши неурожайные местности России зимою 1892 года,\r\nимел случай беседовать о той поре с известным старожилом Орловской губернии - помещиком и владельцем знаменитого хрустального завода генералом С.\r\nИ.\r\nМальцевым, и \"генерал, помнящий старинные голодовки\", в разговорах с упомянутым писателем \"удивлялся, как мы далеко ушли вперед\".\r\nВ удивлении этом он отмечал то, что \"теперь о голоде говорит вся Россия, и раньше всех на него указало само правительство. Не то было сорок-пятьдесят лет тому назад.\r\nТогда также случались неурожаи, но о них могли знать лишь министры да разве сама голодающая масса.\r\n\"Я тогда, - говорил генерал Мальцев, - представил проект обеспечения народного продовольствия.\r\nИмператор Николай Павлович весьма сочувственно отнесся к проекту, и я решил напечатать его, но ни одна типография не согласилась взять мою рукопись для набора.\r\n..\" Генералу \"удалось напечатать свой проект только благодаря покровительству принца Петра Георгиевича Ольденбургского\". (См. Неделя, 19 апреля 1892 г. э 16.)\r\nС такими необыкновенными усилиями мог быть напечатан сорок лет тому назад \"проект\" о мерах против голода в народе;\r\nно описаний, как люди переживали этот голод, совсем не могло появиться в печати, и, что еще удивительнее, - их вероятно никто и не писал,\r\nпотому что они не появлялись даже и в последующие за тем годы, когда положение русской печати стало сравнительно немножко свободнее.\r\nВо время страшного по своим ужасам \"голодного (1840) года\" я был ребенком, но однако я кое-что помню,\r\n- по крайней мере по отношению к той местности, где была деревенька моих родителей - в Орловском уезде Орловской же губернии.\r\nЗначительно более того, что я помню из тогдашнего времени, как непосредственный свидетель событий, я слышал многое после от старших,\r\nкоторые долго не забывали ту голодовку и часто обращались к этому ужасному времени со своими воспоминаниями в рассказах по тому или другому подходившему случаю.\r\nРазумеется, все эти нынешние мои воспоминания схватывают один небольшой район нашей ближайшей местности (Орловский,\r\nМценский и Малоархангельский уезды) и отражаются в моей памяти только в той форме,\r\nв какой они могли быть доступны \"барчуку\", жившему под родительским крылом, в защищенном от бедствия господском доме, - и потом воспоминания эти так неполны,\r\nбессвязны, отрывочны и поверхностны, что они отнюдь не могут представить многостороннюю картину народного бедствия, но в них все-таки, может быть,\r\nнайдется нечто пригодное к тому, чтобы представить хоть кое-что из тех обстоятельств, какими сопровождалась ужасная зима в глухой, бесхлебной деревеньке сороковых годов.\r\nСловом, я решился набросать на бумагу то, что уцелело в моей памяти о давней голодовке, относящейся к той поре,\r\nо которой упомянул генерал Мальцев, и, приступая к этому, я вперед прошу у моих читателей снисхождения к скудости и отрывочности моего описания.\r\nЯ предлагаю только то, что могу вспомнить и о чем теперь можно говорить бесстрастно и даже с отрадою,\r\nк которой дает возможность наш нынешний благополучный выход из угрожавшей нам беды.\r\nВоспоминания мои будут не столько воспоминания об общей голодовке 1840 года, сколько частные заметки о том, что случалось голодною зимою этого года в нашей деревеньке и по соседству.\r\nI\r\nПервыми предвозвестительницами горя - как это ни странно - были старухи, которые видели нехорошие сны. Это началось с половины великого поста.\r\nСамою страшною сновидицею была наша птичница, гордая женщина из вольных однодворок, по имени Аграфена Петровна.\r\nЯ помню, как отец один раз, придя к столу, за которым все мы сидели у вечернего чая, сказал матери, что сейчас, когда он распоряжался работами, староста Дементий объявил ему,\r\nчто мужики боятся сеять \"яровые\", потому что птичница Аграфена и другие старухи на деревне \"прорекают голод\", и поэтому страшно, что семена в земле пропадут.\r\n- Но ведь это глупо! - возразила мать. Отец пожал плечами и ответил:\r\n- Да;\r\nэто неразумно, но я не могу, однако, забыть, что во время большого неурожая в мое детство у нас об этом тоже заговорили еще перед весною,\r\nи притом также с бабьего голоса, а потом и в самом деле вышел неурожай.\r\nМужикам я, разумеется, не позволю не сеять ярового, и если они не захотят, то я засею их поля собственными семенами и потом из будущего урожая отберу у них семена назад.\r\nЯ уж это объявил Дементию и приказал ему, чтобы повестил сновидящим старухам, которые станут прорекать о голодном годе,\r\nчто я этих пророчиц отряжу на всю весну индеят и утят от коршунов караулить.\r\nА тебе советую о том же самом построже сказать Аграфене, так как она всем этим пророчествам, говорят, самая главная заводчица.\r\nМатушка была характера скорого и нетерпеливого: она сейчас же велела позвать к себе Аграфену с тем, чтобы вопросить ее:\r\nотчего она начала пророчествовать голодный год, и потом сказать ей, чтобы более не пророчила.\r\nА как я и брат мой и старшая сестра были в это время уже просвещены грамотою и знали по \"Ста четырем священным историям\",\r\nчто пророчество есть \"свыше спосылаемый дар дивный и таинственный\",\r\nто нам, разумеется, было в высшей степени любопытно знать, как этот дар спустился на нашу Аграфену и как наша мать возбранит в ней этому дару.\r\nАграфена же и сама по себе была личность интересная и пользовалась во дворе особыми правами,\r\nприсвоенными ей превосходством рождения, возвышавшего ее среди совершенно бесправных крепостных людей.\r\nАграфена, как сказано, была из людей вольных и вышла замуж за нашего крепостного сапожника Абрама, который вскоре умер, оставив ей двух детей:\r\nсына Егорку и дочь Василису, или Васенку, которой теперь только исполнилось четыре года.\r\nОба они, как рожденные от крепостного отца, были \"крепки своему владельцу\".\r\nСо смертью мужа Аграфена могла от нас удалиться, но ради любви к своим \"крепостным\" детям оставалась при них и служила как крепостная,\r\nно, и отличие от крепостных \"поневниц\", она носила красную юбку, какие в нашем месте носили однодворки, а крепостные не носили.\r\nКроме того, Аграфена была честна и горда - она не сносила ни малейшего подозрения и считала себя вправе вступаться за свою честь.\r\nЕе надо было все \"гладить по головке\", - иначе она грубила.\r\nТак случилось и тут, когда матушка позвала ее не в урочное время из ее жаркой птичной избы в покои.\r\nАграфена пришла недовольная и нехотя отвечала на вопросы, предложенные ей для претекста о сколотнях и пахтанье, а когда матушка спросила ее: \"Какие ты видишь сны?\r\n\" - Аграфена отвечала ей:\r\n- Какие приснятся.\n - А зачем же ты голод пророчишь?\r\n- А отчего же не пророчить? Вестимо уж что когда хлеба не будет, так голод будет.\n - Да почему?.. Что тебе снится... что делается?\r\n- Что ни снится и что ни делается, а все теперь будет к голоду, и я с детьми пропаду... уйду отселева.\r\nИ слава те господи! - отвечала Аграфена и ничего более не пояснила, а между тем слова ее тут же были поддержаны обстоятельствами.\r\nII\r\nПриближалось благовещение, когда у нас было в обычае печь при церквах \"черные просвиры\" из ржаной муки, подсеянной на чистое сито.\r\nМуку эту приходское духовенство собирало с прихода, и за сбором этим разъезжал на своей лошади высокий старый дьячок, имя которого я теперь позабыл, но его все называли \"Аллилуй\".\r\nОн во всем причте пользовался авторитетом по церковному хозяйству и обыкновенно перед праздниками обметал веником иконостас и собственноручно мыл пол в алтаре и чистил лампады,\r\nи под его же надзором усердные бабы по обещанию вымывали полы в остальной церкви;\r\nон же и \"отстреливал голубей\", которые прилетали на колокольню и марали колокола;\r\nа его дьячиха - престарелая \"Аллилуева жена\", пекла \"благовещенские просвиры\", о которых надо сказать два слова в объяснение.\r\n\"Благовещенские просвиры\" - это совсем не то же самое, что обыкновенные просфоры, которые изготовлялись для проскомидии.\r\nПроскомидийные просфоры изготовлялись из пшеничной муки \"нарочитою просфорнею\" (вдовицею) и делались высокенькие,\r\nстолбушками, по общепринятому образцу, и печатались \"именословною печатью\" на верхней корке,\r\nа эти - благовещенские - делались просто \"кулабушками\" или \"катышками\" из \"черной\",\r\nсборной муки и уподоблялись настоящим просфорам только тем, что наверху у них тоже оттискивалась именословная печать.\r\nОни не требовались каким-либо церковным правилом, а только допускались, или, точнее сказать, были терпимы во уважение \"крепкой привычки народа\".\r\nЛюди требовали, чтобы эти просфоры сыпали в толпу сверху с колокольни, и в толпе их ловили руками - кто только схватит.\r\nПри этом разгуливалась сила и удаль: просвиры не \"по чести\", а \"силом\" брали - \"кто сколько вырвет\", а оттого людям этот обычай нравился.\r\nПросфорня-вдовица \"благовещенских просвир\" печь не могла, потому что она была старушка слабенькая и вымесить в деже большой раствор была не в состоянии.\r\nА потому она ездила только собирать на просвиры и приходила с печатью их \"знаменить\", но ставила их и выделывала Аллилуева жена.\r\nНикаким обычаям и правилам это было не противно,\r\nВ этот год Аллилуй по обыкновению объехал с прссфорнею прихожан и собрал муки и променял ее у мельника\r\nна муку одинакового размола (так как из сборной муки разного поля и неровного размола печь неудобно,\r\nпотому что она неровно закисает и трудно подходит),\r\nа затем Аллилуева жена растворила в деже муку и ночью подбила тесто, которое всходило прекрасно, как следует, а еще после затопила печь и перед тем,\r\nкак наступила пора разваливать тесто и \"знаменать просвиры печатью\", пошла звать учрежденную вдовицу, у которой была печать;\r\nно едва она вышла со своего двора, как увидала мужа, беспокойно бежавшего к дому священника, с лицом до неузнаваемости измененным от ужаса.\r\nДьячиха окликнула мужа и хотела его расспросить, но он сердито замахал на нее обеими руками и еще сильнее напрягся бежать к Ипполитову дому.\r\nНо так как Аллилуева жена была родом из Севского уезда, где уже есть \"глуховский дух поведенции\",\r\nто есть уже ощущается малороссийский обычай женского господства в семействе, то она забыла, зачем шла, а переняла Аллилуя на пути и сказала:\r\n- Это еще что за новости!\r\nИли я тебе не законная жена? Говори, что случилось!.\r\n.\r\nАллилуй отвечал, что случилась беда.\n - А какая?\r\n- А такая, что баба-дулеба стала, вымывши амвон, начисто воду спускать, да раскатилась и вся до половины сквозь двери в алтарь просунулась...\r\n- Кто же это видел?\n - Никто кроме меня не видал.\n - Ну так и иди с господом богом, - отпусти баб и займися сам один каким-нибудь делом посерьезнее, а на это и язык прикуси.\r\n- Хорошо, - отвечал Аллилуй, - дай мне чепурушечку выпить, и я взаправду послушаю тебя - прикушу язык.\r\nДьячиха налила ему чепурушечку, и Аллилуй подкрепился и пошел опять к храму, а жена его тоже,\r\nпоправясь маленькой чашечкой, вышла вместе с ним и отправилась к учрежденной вдовице - звать ее \"знаменито\".\r\nТут они тоже между собою покалякали и когда вышли вдвоем, имея при себе печать на знаменования,\r\nто Аллилуева жена на половине дороги к дому вдруг услыхала ни на что не похожий удар в несколько младших колоколов и тотчас же увидала людей, которые бежали к колокольне и кричали:\r\n\"Аллилуй разбился!\r\n\"\r\nНесчастная женщина бросилась туда и нашла своего мужа простертым на земле и при последнем издыхании:\r\nон лежал не дыша, с закатившимися под лоб глазами и с окровавленным ртом, из которого торчал синий кусочек закушенного зубами языка.\r\nДело произошло так, что Аллилуй, не желая более видеть неловких деревенских баб, пошел исполнить другую работу и хотел очистить засиженные птицами колокола;\r\nон делал это, держась за веревочки и стоя сапогами на перилах, с которых он покачнулся, упал и разбился до смерти.\r\nПришел священник, отец Ипполит, по фамилии Мирдаров, - дал Аллилую так называемую \"глухую исповедь\", а потом положил ему в рот причастие и тут же сразу прочел ему и отходную.\r\nВсе это было делом непродолжительным, но и химический закон в деже с растворенною мукою тоже не медлил и совершал безостановочно свое дело:\r\nназначенное для благовещенских просфор тесто ушло из дежи и расползлось на полу.\r\nВ него только ноги перепачкали люди, принесшие Аллилуево тело, а просфор печь было не из чего.\r\n.\r\n.\r\nВесь приход остался без просфор, а это составляло случай в жизни крестьян небывалый, потому что у нас все были люди набожные и ни один крестьянин не выходил сеять без того,\r\nчтобы у него в \"севалке\", то есть в круглой лубочной коробке с зернами, не было благовещенской просфоры.\r\nТеперь же первый раз приходилось сеять без просфор, а это добра не обещало.\r\nПритом случай с бабой-дулебой, которая просунулась в алтарь, тоже огласился:\r\nАллилуева жена, когда стала в голос \"причитать\" над мужниной могилой, выдала всенародно всю тайну своего пагубного самовластия и раскричала на весь крещеный мир,\r\nчто муж ее Аллилуй был человек праведный и не хотел утаить, что \"дулеба\" в алтарь просунулась, а она его отвела от этого, и за то господь покарал ее праведно:","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Андреев Л","role":"user"},{"content":"Вот на кого надо идти войной, на мерзавцев, а не колотить друг друга без разбору только потому, что один называется немцем, а другой французом.\r\nЧеловек я кроткий, но объяви такую войну, так и я взял бы ружье и - честное слово! без малейшей жалости и колебания жарил бы прямо в лоб!\r\nКакой смысл терпеть? Возмутило меня это письмо, всю душу перевернуло до дна. За что умерла и убита моя Лидочка, невиннейшая из невинных.\r\nТвой же цветок, Господи, из твоего же сада?\r\nДевочка моя милая, любимая бесконечно, дорогая бесконечно, разве ты была мильоном награбленным или плотской грязью, что взяли тебя и отняли, вырвали из моих нищенских рук?\r\nКакое мучение, какое мучение... И как подумаешь, сколько сейчас человеческих сердец охвачено такими же муками, сколько возносится проклятий...\r\nа что дальше? Мучения - а что дальше? Возносится... а дальше? Да ничего. Сдыхай, тля ничтожная, вот и все, что у тебя есть. Сдохнешь, тогда и отдохнешь. Мало ли их сдохло, этих\r\nДементьевых, а тоже, небось - проклинали! Роптали! Требовали! Думали, что так вот сейчас их и послушают и справедливость дадут, в золотую корону голову их оправят.\r\n.. а кто их помнит? Сдохни, только и всего!\r\n30 июля.\r\nСлежу за речами в Государственной Думе и каждый день точно все выше подымаюсь на гору, откуда открываются перспективы. Но какие перспективы! А немцы, заняв Варшаву, идут все дальше...\r\nи где будет конец их страшному нашествию? Военные обозреватели говорят, что дальше крепостей Ковно и Гродны они не пойдут, застрянут перед их стенами, - но разве этого мало?\r\nЛюбопытное явление: мне кажется, что я почти физически ощущаю близость немцев и к каждому углу на улице подхожу с нелепым ожиданием: вдруг оттуда выскочит немец.\r\nИ так ясно вижу его немецкое лицо, его каску с этим острием... почти слышу его наглые и требовательные слова. Избави, Господи!\r\nДа, перспективы, перспективы, волосы дыбом встают от этих перспектив. Но почему я такой...\r\nничтожный? Ведь я честный человек, но почему я раньше ничего не знал и не понимал, глядел на все с каким-то идиотским доверием, как зачарованный осел, если можно так выразиться?\r\nПочему я такой ничтожный? \"Отечество в опасности\" - какие невыразимо страшные слова: отечество в опасности.\r\nА при чем я тут, на кой дьявол нужен я этому отечеству? Любая лошадь в это страшное время полезнее отечеству, нежели я со всей моей гнусной честностью. Гнусно, гнусно.\r\nТеперь уже со всех сторон слышится, даже в нашей скептической конторе: Господи, спаси Россию.\r\nНу - а если Бог и не захочет вступиться за Россию и спасать ее? Вдруг да и скажет: раз ты такая дура, и воровка, и мошенница, то и пропадай ты с твоими Мясоедовыми.\r\nЧто же: так тогда и пропадать всей этой земле, которая называется Россией? Жутко.\r\nВсеми силами души борюсь против этой мысли, не допускаю ее... а на сердце такая жуть, такой холод, такая гнетущая тоска.\r\nНо что я могу? Здесь нужны Самсоны и герои, а что такое я с моей доблестью?\r\nСтою я, как голый грешник на Страшном суде, трясущийся от озноба и страха, и слова не могу промолвить в свое оправдание.\r\n.. на Страшном суде не солжешь и адвоката защищать не возьмешь, кончены все твои земные хитрости и уловки, кончены!\r\nЭто называется: при мировой войне присутствовал Илья Петрович Дементьев, петербургский бухгалтер и счетовод. \n\n\n\n ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ \n\n 5 августа.\r\nЗа последние дни я слишком разволновался и наговорил о себе много несправедливого.\r\nВолнение плохой помощник в рассуждениях, когда нужен трезвый и ясный взгляд на вещи;\r\nно слишком расстроили меня эти неожиданные разоблачения, которые, как из рога изобилия, полились из уст наших думских Цицеронов.\r\nЛюбопытный вопрос: если я проморгал, что следует, то куда же смотрели сами думские Цицероны? Им-то уже, во всяком случае, следовало быть поглазастее.\r\nКонечно, я бессилен, охотно с этим соглашаюсь и не спорю, но разве от меня зависит моя сила? Какой я есть, такой я и есть, а родись я Самсоном или Жоффром, то и был бы я Жоффром.\r\nИ если никакой дурак, зная, что я не математик, не предложит мне решить задачу на интегральное исчисление,\r\nто еще менее разумно требовать от меня, чтобы именно я разрешил эту задачу о мировой войне и русских безобразиях.\r\nНе я хотел и начал эту войну, не я создаю и создал всю эту неурядицу, и смешно все это взваливать на мои плечи. Смешно и несправедливо.\r\nПоставили гору перед тобою и даже лопату в руки не сунули, а говорят: чтобы срыта была в полчаса! Нет - не угодно ли самим!\r\nВ конторе, слава Богу, все успокоилось и идет своим чередом.\r\nЗдоровы и дети, что меня несказанно радует; прихворнула было желудком Инна Ивановна, но уже поправилась; в конце концов, очень крепкая и выносливая старушка, нас еще переживет.\r\nНо беспамятна ужасно!\r\nЗадумал я раскошелиться и на свой счет оклеить к зиме новыми обоями детскую комнату и свой кабинет.\r\nОсобенно невыносимы для меня обои в кабинете:\r\nкак взгляну на них, так тотчас вспомню эти белые ночи июньские, когда я раздетый сиживал на подоконнике или ходил босой по комнате и чувствовал себя сумасшедшим.\r\nВ те часы я каждый цветок в обоях рассмотрел, выучил наизусть каждую черточку и пятно.\r\nУсумнился я было стоит ли в такое тревожное время заниматься отделкой квартиры, но, подумав, решил, что именно в такое время и стоит:\r\nнет надобности до такой степени поддаваться обстоятельствам, чтобы и личную свою жизнь обращать в хаос и свинушник.\r\nВойна может себе быть войной, а мой дом остается моим домом и дети - детьми.\r\nВчера вечером невольно рассмеялся, глядя на своего Женичку, как он укладывался спать. Он пополнел и посвежел и такой хитрый! Очень милый мальчик.\r\nБонна по своему разумению научила его разным молитвам, тут, конечно, и за папу с мамой и за солдатиков, а кончается молитва неожиданно так:\r\n- Боже, милостив буди мне, грешному.\r\nИ вот, произнося эти страшные слова, грешник стал на голову, весь заголившись, и с наслаждением кувыркнулся. Да, хорошо, если бы все грешники были такими!\r\nСашенька одобрила мой ответ Николаю Евгеньевичу и нашла его благородным. Молчит он, не отвечает - да и не ответит! \n\n 7 августа.\r\nПрибираюсь с квартирой, оказалась ужасно запущенной и грязной, стыдно взглянуть; много моли, свившей себе целые гнезда в суконных занавесках, на диване и креслах в моем кабинете.\r\nРешил для некоторого разнообразия перевести свой кабинет на место прежней столовой; не скажу, чтобы вышло красивее, но уюта больше и приятно, что другие окна с другим видом.\r\nВ прежние мои окна просто смотреть не могу:\r\nкак увижу этот дом с его бесчисленными окнами и гладкими стенами, так снова начинаю испытывать тоску, доходящую даже до головокружения и перебоев в сердце.\r\nСловно я когда-нибудь уже падал с этой крыши, летел головой вниз вдоль этих гладких, отвратительных стен.\r\nПеретаскивая с дворником мебель, думал о том, как хитро устроен человек:\r\nптица к зиме летит на юг, а человек испытывает влечение и любовь к дому своему, коробочке, копошится, устраивает, готовится к дождям и метелям.\r\nСейчас у меня это носит характер даже увлечения, и только мелькающий в глазах образ моей Лидочки,\r\nкоторая в прежние года по-своему помогала мне в уборке, пронизывает сердце острой и безнадежной болью.\r\nЕе-то уж не будет!\r\nДа и многого не будет, и в самую сердцевину моего гнезда проникает разорение.\r\nПришлось отказаться от мысли о переклейке комнат:\r\nкак-то вдруг обнаружилась такая страшная дороговизна, что у малосостоятельного человека волосы подымаются дыбом от предчувствий: тут и дрова, тут и хлеб.\r\n.. впрочем, не стану заполнять дневника этими прозаическими подробностями нашего теперешнего житья-бытья. Ах война, война, какое же ты чудовище!\r\nНемцы, взяв Варшаву, продолжают подвигаться вперед, т. е. к нам поближе.\r\nВсе молчат и ждут, что будет дальше; и только искоса поглядывают друг на друга: не знает ли чего нового и настоящего?\r\nА кто может знать! Я думаю, что и сами немцы ничего не знают, и никто на свете ничего не знает и не понимает.\r\n.. замутился белый свет!\r\n8 августа. \n\n Взята Ковна, наша крепость, которую военные авторитеты считали неприступною, разгрызена, как орех, и скушана почти моментально.\r\n12 августа. \n\n Взят Оссовец. \n\n 15 августа. \n\n Взята крепость Брест.\r\nКак хорошо, что у меня есть вот этот дневник и я могу, не корча из себя рыцаря без страха и упрека, вполне откровенно сознаться в чувстве невыносимого страха, овладевшего мною.\r\nКонечно, на людях приходится скрываться и делать храброе лицо...\r\nда и что бы это было, если бы все мы в Петрограде стали орать от страха и трястись, как каждую минуту готов заорать и затрястись я!\r\nДа, вот этот страх - это уж настоящий страх, не фантазия и не болтовня, в которую пускаются больше для того, чтобы других напугать, а сами испытывают даже удовольствие.\r\nИ так хочется бежать и укрыться...\r\nа куда? А на чем? А на какие деньги?\r\nСтоишь, как дерево на опушке леса, к которому подходит ураган, и только листики к себе прижимаешь, внутренне содрогаешься до самых последних корней.\r\nЕсть еще надежда, что нашу контору эвакуируют, там что-то шепчутся таинственно все эти дни и возятся с книгами... ах, хотя бы!\r\nОттого ли, что так страшно за себя и детей, совершенно перестал соображать и ничего не понимаю. Даже самое слово \"война\" стало бессмысленным.\r\nВойна - это мертвое, это пустой звук, к которому мы все давно привыкли, а тут что-то живое с ревом приближается к тебе, живое и огромное, все потресающее.\r\n\"Идут!\" - вот самое страшное слово, с которым ничто не может сравниться. Идут. Идут.\r\nТеперь я уже начинаю жалеть о белых ночах, столь измучивших меня после смерти Лидочки:\r\nсвет все-таки является какой-то защитой, а что делать в осенние темные ночи, которые страшны и сами по себе, без всяких немцев?\r\nВчера ночью бессонница, разволновался я, и вот полезли мне в голову фантастические картины того, как приближаются немцы,\r\nкак они идут с своей незнакомой речью, с своими незнакомыми немецкими лицами, с своими пушками и ножами для убийства.\r\nОтчетливо, словно во сне, представилось мне и то, как они суетятся около повозок, кричат по-своему на лошадей, теснятся и топочут на мостах, грохочут по их живым доскам.\r\n.. чуть ли не голоса их услышал, так это ясно все представилось!\r\nИ их целое множество, их миллионы, этих озабоченно хлопочущих людей с ножами по наше горло, и все их неумолимые лица обращены к нам, к Петрограду, к Почтамтской, ко мне.\r\nИдут по шоссе и проселкам, ползут на автомобилях, едут по железным дорогам в набитых вагонах,\r\nзалетают вперед на аэропланах и бросают бомбы, перескакивают от кочки к кочке, прячутся за бугорками,\r\nвыглядывают, перебегают еще на шаг, еще на версту ближе ко мне, скалятся, ляскают зубами,\r\nволокут ножи и пушки, прицеливаются, видят вдали дом и поскорее зажигают его - и все идут, все идут!\r\nИ так мне страшно стало, словно живу я где-нибудь в деревне, в глуши, в одиноком доме среди леса,\r\nа какие-то грабители и убийцы в темноте подкрадываются к дому и сейчас всех нас перережут.\r\nПод конец дошел до такого состояния, что лежу и прислушиваюсь, отодравши уши от подушки, к каждому ночному шороху и треску...\r\nвсе кажется, что кто-то забрался, кто-то ходит и ищет. Невыносимо! Да, теперь я вижу, какой я трус, но как же мне быть, чтобы не трусить? Я не знаю, не знаю. Страшно.\r\nА я еще комнаты оклеивать хотел, дурак! \n\n 16 августа.\r\nНемного успокоился и бодрее смотрю на наше положение. И газеты, и наши стратеги в конторе уверяют, что до Петрограда немцам не дойти.\r\nВерю им, верю - иначе что же делать?\r\nА на улицах такая скука, и только, когда позабудешь немного о немцах, все кажется похожим на прежнее: и так же идет трамвай, и те же извозчики, и магазины.\r\nНо только везде больше сору и поднявшийся ветер слепит глаза, лошадиным мелким навозом засыпает рот.\r\nГолыми почему-то и грязными кажутся дома и дворцы, а над Невою точно дым от ветра и пыли, движется клубами и полосами и туманом застилает Петроградскую сторону.\r\nС волнением читаю думские отчеты, но из естественного чувства осторожности ничего не пишу о своих впечатлениях.\r\nОдно только по-прежнему удивляет меня: это моя слепота, с какою относился я ко всему, всему доверяя и ощущая только внешность предметов.\r\nНу и гражданин же ты, Илья Петрович! В порядочном государстве тебя, такого, и на порог не пустили бы, а тут ты ничего.\r\n.. честный человек, семейственная курица, которая к другим в гости ходит и во все горло кудахчет о разбитых яйцах.\r\nНет, мне это решительно нравится: я - курица. И мой Женька не кто иной, как курицын сын... теперь я понимаю язвительность этой ругани.\r\nИ по улицам все тоже разгуливают куры и курицыны дети в то время, как сукины дети... стоп машина!\r\nИлья Петрович Дементьев, бухгалтер и курицын сын. Честь имею. \n\n 21 августа.\r\nСлучилось самое ужасное, что только может быть и о чем вот уже четыре дня не смею написать даже в дневнике.\r\nВ сущности, этого давно уже следовало ожидать по сокращению операций и по затруднению в наших делах,\r\nкоторые я прекрасно знал, и только моя обычная слепота и доверие к людям оставляли меня беззаботным.\r\nНаша контора ухнула и закрыта; Иван Авксентьич внезапно умер (вероятно, покончил с собою, но это скрывают родственники), и все мы, служащие, получили расчет.\r\nКак дар особого великодушия, старым служащим, в том числе и мне, выдано месячное жалованье; если принять в расчет полный крах дома, то это действительно великодушно.\r\nНо как же теперь я буду кормить себя и детей?\r\nОт этой мысли страшнее, чем от немцев; те еще прийдут ли, нет ли, а это факт: по прошествии недолгого времени мне нечем будет кормить ни себя, ни детей.\r\nОт Сашеньки пока скрываю, не могу найти слов, чтобы сказать прилично.\r\nИ дома ничего не знают:\r\nкаждое утро в обычный час я выхожу, шатаюсь по дальним улицам, чтобы кого-нибудь не встретить или сижу в Таврическом саду, а в пять возвращаюсь якобы со службы.\r\nНадо что-нибудь придумать, предпринять.\r\n22 августа.\r\nПервый раз в жизни я остаюсь без работы.\r\nВ молодости, конечно, случалось, что я недели две, месяц оставался без занятий, но тогда это переживалось как-то по-другому, даже не помню, как именно.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Чехов А","role":"user"},{"content":"не дает. Ведь этот дом и всё это мой отец наживал, Марья Андреевна! Всё ведь это мое, и брошка принадлежала моей матери, и.\r\n.. всё мое! А она забрала, завладела всем... Не судиться же мне с ней, согласитесь... Прошу вас, убедительно, извините и.\r\n.. и останьтесь. Tout comprendre, tout pardonner. {Всё понять, всё простить (франц.)} Остаетесь?\r\n-- Нет! -- сказала Машенька решительно, начиная дрожать. -- Оставьте меня, умоляю вас.\r\n-- Ну, бог с вами, -- вздохнул Николай Сергеич, садясь на скамеечку около чемодана. -- Я, признаться, люблю тех, кто еще умеет оскорбляться, презирать и прочее.\r\nВек бы сидел и на ваше негодующее лицо глядел... Так, стало быть, не остаетесь? Я понимаю... Иначе и быть не может... Да, конечно.\r\n.. Вам-то хорошо, а вот мне так -- тпррр!.. Ни на шаг из этого погреба. Поехать бы в какое-нибудь наше имение, да там везде сидят эти женины прохвосты.\r\n.. управляющие, агрономы, чёрт бы их взял. Закладывают, перезакладывают... Рыбы не ловить, травы не топтать, деревьев не ломать,\r\n-- Николай Сергеич! -- послышался из залы голос Федосьи Васильевны. -- Агния, позови барина!\r\n-- Так не остаетесь? -- спросил Николай Сергеиx, быстро поднимаясь и идя к двери. -- А то бы остались, ей-богу. Вечерком я заходил бы к вам.\r\n.. толковали бы. А? Останьтесь! Уйдете вы, и во всем доме не останется ни одного человеческого лица. Ведь это ужасно!\r\nБледное, испитое лицо Николая Сергеича умоляло, но Машенька отрицательно покачала головой, и он, махнув рукой, вышел.\r\nЧерез полчаса она была уже в дороге. \n\n\n\n\n\n БЕСЕДА ПЬЯНОГО С ТРЕЗВЫМ ЧЁРТОМ\r\nБывший чиновник интендантского управления, отставной коллежский секретарь Лахматов, сидел у себя за столом и, выпивая шестнадцатую рюмку, размышлял о братстве, равенстве и свободе.\r\nВдруг из-за лампы выглянул на него чёрт... Но не пугайтесь, читательница.\r\nВы знаете, что такое чёрт? Это молодой человек приятной наружности, с черной, как сапоги, рожей и с красными выразительными глазами.\r\nНа голове у него, хотя он и не женат, рожки... Прическа а la Капуль. Тело покрыто зеленой шерстью и пахнет псиной. Внизу спины болтается хвост, оканчивающийся стрелой...\r\nВместо пальцев -- когти, вместо ног -- лошадиные копыта.\r\nЛахматов, увидев чёрта, несколько смутился, но потом, вспомнив, что зеленые черти имеют глупое обыкновение являться ко всем вообще подвыпившим людям, скоро успокоился.\r\n-- С кем я имею честь говорить? -- обратился он к непрошенному гостю. \n Чёрт сконфузился и потупил глазки.\r\n-- Вы не стесняйтесь, -- продолжал Лахматов. -- Подойдите ближе... Я человек без предрассудков, и вы можете говорить со мной искренно... по душе... Кто вы?\r\nЧёрт нерешительно подошел к Лахматову и, подогнув под себя хвост, вежливо поклонился.\r\n-- Я чёрт, или дьявол... -- отрекомендовался он. -- Состою чиновником особых поручений при особе его превосходительства директора адской канцелярии г. Сатаны!\r\n-- Слышал, слышал... Очень приятно. Садитесь! Не хотите ли водки? Очень рад... А чем вы занимаетесь?\r\nЧёрт еще больше сконфузился...\r\n-- Собственно говоря, занятий у меня определенных нет... -- ответил он, в смущении кашляя и сморкаясь в \"Ребус\". -- Прежде, действительно, у нас было занятие...\r\nМы людей искушали... совращали их с пути добра на стезю зла... Теперь же это занятие, антр-ну-суади, {между нами будь сказано (франц.\r\nentre nous soit dit)} и плевка не стоит... Пути добра нет уже, не с чего совращать.\r\nИ к тому же люди стали хитрее нас...\r\nИзвольте-ка вы искусить человека, когда он в университете все науки кончил, огонь, воду и медные трубы прошел!\r\nКак я могу учить вас украсть рубль, ежели вы уже без моей помощи тысячи цапнули?\r\n-- Это так... Но, однако, ведь вы занимаетесь же чем-нибудь?\r\n-- Да... Прежняя должность наша теперь может быть только номинальной, но мы все-таки имеем работу.\r\n.. Искушаем классных дам, подталкиваем юнцов стихи писать, заставляем пьяных купцов бить зеркала.\r\n.. В политику же, в литературу и в науку мы давно уже не вмешиваемся... Ни рожна мы в этом не смыслим.\r\n.. Многие из нас сотрудничают в \"Ребусе\", есть даже такие, которые бросили ад и поступили в люди...\r\nЭти отставные черти, поступившие в люди, женились на богатых купчихах и отлично теперь живут.\r\nОдни из них занимаются адвокатурой, другие издают газеты, вообще очень дельные и уважаемые люди!\r\n-- Извините за нескромный вопрос: какое содержание вы получаете?\r\n-- Положение у нас прежнее-с... -- ответил чёрт. -- Штат нисколько не изменился... По-прежнему квартира, освещение и отопление казенные.\r\n.. Жалованья же нам не дают, потому что все мы считаемся сверхштатными и потому что чёрт -- должность почетная...\r\nВообще, откровенно говоря, плохо живется, хоть по миру иди... Спасибо людям, научили нас взятки брать, а то бы давно уже мы переколели...\r\nТолько и живем доходами... Поставляешь грешникам провизию, ну и... хапнешь... Сатана постарел, ездит всё на Цукки смотреть, не до отчетности ему теперь...\r\nЛахматов налил чёрту рюмку водки. Тот выпил и разговорился.\r\nРассказал он все тайны ада, излил свою душу, поплакал и так понравился Лахматову, что тот оставил его даже у себя ночевать. Чёрт спал в печке и всю ночь бредил. К утру он исчез.\r\nАНЮТА\r\nВ самом дешевом номерке меблированных комнат \"Лиссабон\" из угла в угол ходил студент-медик 3-го курса, Степан Клочков, и усердно зубрил свою медицину.\r\nОт неустанной, напряженной зубрячки у него пересохло во рту и выступил на лбу пот.\r\nУ окна, подернутого у краев ледяными узорами, сидела на табурете его жилица, Анюта, маленькая, худенькая брюнетка лет 25-ти, очень бледная, с кроткими серыми глазами.\r\nСогнувши спину, она вышивала красными нитками по воротнику мужской сорочки. Работа была спешная...\r\nКоридорные часы сипло пробили два пополудни, а в номерке еще не было убрано.\r\nСкомканное одеяло, разбросанные подушки, книги, платье, большой грязный таз, наполненный мыльными помоями,\r\nв которых плавали окурки, сор на полу -- всё, казалось, было свалено в одну кучу, нарочно перемешано, скомкано.\r\n..\r\n-- Правое легкое состоит из трех долей... -- зубрил Клочков.\r\n-- Границы! Верхняя доля на передней стенке груди достигает до 4-5 ребер, на боковой поверхности до 4-го ребра... назади до spina scapulae... {до ости лопатки (лат.).}\r\nКлочков, силясь представить себе только что прочитанное, поднял глаза к потолку. Не получив ясного представления, он стал прощупывать у себя сквозь жилетку верхние ребра.\r\n-- Эти ребра похожи на рояльные клавиши, -- сказал он. -- Чтобы не спутаться в счете, к ним непременно нужно привыкнуть.\r\nПридется поштудировать на скелете и на живом человеке... А ну-ка, Анюта, дай-ка я ориентируюсь!\r\nАнюта оставила вышиванье, сняла кофточку и выпрямилась. Клочков сел против нее, нахмурился и стал считать ее ребра.\r\n-- Гм... Первое ребро не прощупывается... Оно за ключицей... Вот это будет второе ребро... Так-с... Это вот третье... Это вот четвертое... Гм... Так-с... Что ты жмешься?\r\n-- У вас пальцы холодные!\r\n-- Ну, ну... не умрешь, не вертись... Стало быть, это третье ребро, а это четвертое... Тощая ты такая на вид, а ребра едва прощупываются.\r\nЭто второе... это третье... Нет, этак спутаешься и не представишь себе ясно... Придется нарисовать. Где мой уголек?\r\nКлочков взял уголек и начертил им на груди у Анюты несколько параллельных линий, соответствующих ребрам.\r\n-- Превосходно. Всё, как на ладони... Ну-с, а теперь и постучать можно. Встань-ка!\r\nАнюта встала и подняла подбородок. Клочков занялся выстукиванием и так погрузился в это занятие, что не заметил, как губы, нос и пальцы у Анюты посинели от холода.\r\nАнюта дрожала и боялась, что медик, заметив ее дрожь, перестанет чертить углем и стучать, и потом, пожалуй, дурно сдаст экзамен.\r\n-- Теперь всё ясно, -- сказал Клочков, перестав стучать. -- Ты сиди так и не стирай угля, а я пока подзубрю еще немножко.\r\nИ медик опять стал ходить и зубрить. Анюта, точно татуированная, с черными полосами на груди, съежившись от холода, сидела и думала.\r\nОна говорила вообще очень мало, всегда молчала и всё думала, думала...\r\nЗа все шесть-семь лет ее шатания по меблированным комнатам, таких, как Клочков, знала она человек пять.\r\nТеперь все они уже покончали курсы, вышли в люди и, конечно, как порядочные люди, давно уже забыли ее.\r\nОдин из них живет в Париже, два докторами, четвертый художник, а пятый даже, говорят, уже профессор. Клочков -- шестой...\r\nСкоро и этот кончит курс, выйдет в люди.\r\nНесомненно, будущее прекрасно, и из Клочкова, вероятно, выйдет большой человек, но настоящее совсем плохо: у Клочкова нет табаку, нет чаю, и сахару осталось четыре кусочка.\r\nНужно как можно скорее оканчивать вышиванье, нести к заказчице и потом купить на полученный четвертак и чаю и табаку.\r\n-- Можно войти? -- послышалось за дверью. \n Анюта быстро накинула себе на плечи шерстяной платок. Вошел художник Фетисов.\r\n-- А я к вам с просьбой, -- начал он, обращаясь к Клочкову и зверски глядя из-под нависших на лоб волос.\r\n-- Сделайте одолжение, одолжите мне вашу прекрасную девицу часика на два! Пишу, видите ли, картину, а без натурщицы никак нельзя!\r\n-- Ах, с удовольствием! -- согласился Клочков, -- Ступай, Анюта. \n -- Чего я там не видела! -- тихо проговорила Анюта.\r\n-- Ну, полно! Человек для искусства просит, а не для пустяков каких-нибудь. Отчего не помочь, если можешь?\r\nАнюта стала одеваться. \n -- А что вы пишете? -- спросил Клочков.\r\n-- Психею. Хороший сюжет, да всё как-то не выходит; приходится всё с разных натурщиц писать. Вчера писал одну с синими ногами.\r\nПочему, спрашиваю, у тебя синие ноги? Это, говорит, чулки линяют. А вы всё зубрите! Счастливый человек, терпение есть.\r\n-- Медицина такая штука, что никак нельзя без зубрячки. \n -- Гм... Извините, Клочков, но вы ужасно по-свински живете! Чёрт знает как живете!\r\n-- То есть как? Иначе нельзя жить... От батьки я получаю только двенадцать в месяц, а на эти деньги мудрено жить порядочно.\r\n-- Так-то так... -- сказал художник и брезгливо поморщился, -- но можно все-таки лучше жить... Развитой человек обязательно должен быть эстетиком.\r\nНе правда ли? А у вас тут чёрт знает что! Постель не прибрана, помои, сор... вчерашняя каша на тарелке... тьфу!\r\n-- Это правда, -- сказал медик и сконфузился, -- но Анюте некогда было сегодня убрать. Всё время занята.\r\nКогда художник и Анюта вышли, Клочков лег на диван и стал зубрить лежа, потом нечаянно уснул и, проснувшись через час, подпер голову кулаками и мрачно задумался.\r\nЕму вспомнились слова художника о том, что развитой человек обязательно должен быть эстетиком, и его обстановка в самом деле казалась ему теперь противной, отталкивающей.\r\nОн точно бы провидел умственным оком то свое будущее, когда он будет принимать своих больных в кабинете, пить чай в просторной столовой,\r\nв обществе жены, порядочной женщины, -- и теперь этот таз с помоями, в котором плавали окурки, имел вид до невероятия гадкий.\r\nАнюта тоже представлялась некрасивой, неряшливой, жалкой... И он решил расстаться с ней, немедля, во что бы то ни стало.\r\nКогда она, вернувшись от художника, снимала шубу, он поднялся и сказал ей серьезно:\r\n-- Вот что, моя милая... Садись и выслушай. Нам нужно расстаться! Одним словом, жить с тобою я больше не желаю.\r\nАнюта вернулась от художника такая утомленная, изнеможенная. Лицо у нее от долгого стояния на натуре осунулось, похудело, и подбородок стал острей.\r\nВ ответ на слова медика она ничего не сказала, и только губы у нее задрожали.\r\n-- Согласись, что рано или поздно нам всё равно пришлось бы расстаться, -- сказал медик. -- Ты хорошая, добрая, и ты не глупая, ты поймешь...\r\nАнюта опять надела шубу, молча завернула свое вышиванье в бумагу, собрала нитки, иголки; сверток с четырьмя кусочками сахару нашла на окне и положила на столе возле книг.\r\n-- Это ваше... сахар... -- тихо сказала она и отвернулась, чтобы скрыть слезы. \n -- Ну, что же ты плачешь? -- спросил Клочков. \n Он прошелся по комнате в смущении и сказал:\r\n-- Странная ты, право... Сама ведь знаешь, что нам необходимо расстаться. Не век же нам быть вместе.\r\nОна уже забрала все свои узелки и уже повернулась к нему, чтобы проститься, и ему стало жаль ее.\r\n\"Разве пусть еще одну неделю поживет здесь? -- подумал он. -- В самом деле, пусть еще поживет, а через неделю я велю ей уйти\".\r\nИ, досадуя на свою бесхарактерность, он крикнул ей сурово: \n -- Ну, что же стоишь? Уходить, так уходить, а не хочешь, так снимай шубу и оставайся! Оставайся!\r\nАнюта сняла шубу, молча, потихоньку, потом высморкалась, тоже потихоньку, вздохнула и бесшумно направилась к своей постоянной позиции -- к табурету у окна.\r\nСтудент потянул к себе учебник и опять заходил из угла в угол.\r\n-- Правое легкое состоит из трех долой... -- зубрил он. -- Верхняя доля на передней стенке груди достигает до 4-5 ребер...\r\nА в коридоре кто-то кричал во всё горло; \n -- Грригорий, самовар! \n\n\n\n\n\n АКТЕРСКАЯ ГИБЕЛЬ\r\nБлагородный отец и простак Щипцов, высокий, плотный старик, славившийся не столько сценическими дарованиями, сколько своей необычайной физической силой,\r\n\"вдрызг\" поругался во время спектакля с антрепренером и в самый разгар руготни вдруг почувствовал, что у него в груди что-то оборвалось.\r\nАнтрепренер Жуков обыкновенно в конце каждого горячего объяснения начинал истерически хохотать и падал в обморок,\r\nно Щипцов на сей раз не стал дожидаться такого конца и поспешил восвояси.\r\nБрань и ощущение разрыва в груди так взволновали его, что, уходя из театра, он забыл смыть с лица грим и только сорвал бороду.\r\nПридя к себе в номер, Щипцов долго шагал из угла в угол, потом сел на кровать, подпер голову кулаками и задумался.\r\nНе шевелясь и не издав ни одного звука, просидел он таким образом до двух часов другого дня, когда в его номер вошел комик Сигаев.\r\n-- Ты что же это, Шут Иванович, на репетицию не приходил? -- набросился на него комик, пересиливая одышку и наполняя номер запахом винного перегара. -- Где ты был?\r\nЩипцов ничего не ответил и только взглянул на комика мутными, подкрашенными глазами.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Толстой Л","role":"user"},{"content":"В глубине души я с первых же недель почувствовал, что я попался, что вышло не то, чего я ожидал, что женитьба не только не счастье, но нечто очень тяжелое,\r\nно я, как и все, не хотел признаться себе (я бы не признался себе и теперь, если бы не конец) и скрывал не только от других, но от себя.\r\nТеперь я удивляюсь, как я не видал своего настоящего положения.\r\nЕго можно бы уже видеть потому, что ссоры начинались из таких поводов, что невозможно бывало после, когда они кончались, вспомнить из-за чего.\r\nРассудок не поспевал подделать под постоянно существующую враждебность друг к другу достаточных поводов.\r\nНо еще поразительнее была недостаточность предлогов примиренья. Иногда бывали слова, объяснения, даже слезы, но иногда...\r\nох гадко и теперь вспомнить - после самых жестоких слов друг другу вдруг молча взгляды, улыбки, поцелуи, объятия... Фу, мерзость! Как я мог не видеть всей гадости этого тогда...\r\nXIII\r\nВзошли два пассажира и стали усаживаться на дальней лавочке. Он молчал, пока они усаживались, но как только они затихли, он продолжал, очевидно ни на минуту не теряя нити своей мысли.\r\n- Ведь что, главное, погано,- начал он,- предполагается в теории, что любовь есть нечто идеальное, возвышенное,\r\nа на практике любовь ведь есть нечто мерзкое, свиное, про которое и говорить и вспоминать мерзко и стыдно.\r\nВедь недаром же природа сделала то, что это мерзко и стыдно. А если мерзко и стыдно, то так и надо понимать.\r\nА тут, напротив, люди делают вид, что мерзкое и стыдное прекрасно и возвышенно.\r\nКакие были первые признаки моей любви?\r\nА те, что я предавался животным излишествам, не только не стыдясь их, но почему-то гордясь возможности этих физических излишеств,\r\nне думая притом нисколько не только о ее духовной жизни, но даже и об ее физической жизни.\r\nЯ удивлялся, откуда бралось наше озлобление друг к другу, а дело было совершенно ясно:\r\nозлобление это было не что иное, как протест человеческой природы против животного, которое подавляло ее.\r\nЯ удивлялся нашей ненависти друг к другу. А ведь это и не могло быть иначе.\r\nЭта ненависть была не что иное, как ненависть взаимная сообщников преступления - и за подстрекательство и за участие в преступлении.\r\nКак же не преступление, когда она, бедная, забеременела в первый же месяц, а наша свиная связь продолжалась?\r\nВы думаете, что я отступаю от рассказа? Нисколько! Это я все рассказываю вам, как я убил жену.\r\nНа суде у меня спрашивают, чем, как я убил жену. Дурачье! думают, что я убил ее тогда, ножом, пятого октября.\r\nЯ не тогда убил ее, а гораздо раньше. Так точно, как они теперь убивают, все, все...\r\n- Да чем же? - спросил я.\r\n- Вот это-то и удивительно, что никто не хочет знать того, что так ясно и очевидно, того, что должны знать и проповедовать доктора, но про что они молчат. Ведь дело ужасно просто.\r\nМужчина и женщина сотворены так, как животное, так что после плотской любви начинается беременность,\r\nпотом кормление, такие состояния, при которых для женщины, так же как и для ее ребенка, плотская любовь вредна.\r\nЖенщин и мужчин равное число. Что же из этого следует? Кажется, ясно.\r\nИ не нужно большой мудрости, чтобы сделать из этого тот вывод, который делают животные, то есть воздержание. Но нет.\r\nНаука дошла до того, что нашла каких-то лейкоцитов, которые бегают в крови, и всякие ненужные глупости, а этого не могла понять. По крайней мере, не слыхать, чтобы она говорила это.\r\nИ вот для женщины только два выхода:\r\nодин - сделать из себя урода, уничтожить или уничтожать в себе по мере надобности способность быть женщиной,\r\nто есть матерью, для того чтобы мужчина мог спокойно и постоянно наслаждаться;\r\nили другой выход, даже не выход, а простое, грубое, прямое нарушение законов природы, который совершается во всех так называемых честных семьях.\r\nА именно тот, что женщина, наперекор своей природе, должна быть одновременно и беременной, и кормилицей, и любовницей, должна быть тем, до чего не спускается ни одно животное.\r\nИ сил не может хватить. И оттого в нашем быту истерики, нервы, а в народе - кликуши.\r\nВы заметьте, у девушек, у чистых, нет кликушества, только у баб, и у баб, живущих с мужьями. Так у нас. Точно так же и в Европе.\r\nВсе больницы истеричных полны женщин, нарушающих закон природы. Но ведь кликуши и пациентки Шарко - это совсем увечные, а полукалек женщин полон мир.\r\nВедь только подумать, какое великое дело совершается в женщине, когда она понесла плод или когда кормит родившегося ребенка. Растет то, что продолжает, заменяет нас.\r\nИ это-то святое дело нарушается - чем же? - страшно подумать! И толкуют о свободе, правах женщин.\r\nЭто все равно, что людоеды откармливали бы людей пленных на еду и вместе с тем уверяли бы, что они заботятся о их правах и свободе.\r\nВсе это было ново и поразило меня.\n - Так как же? Если так, то,- сказал я,- выходит, что любить жену можно раз в два года, а мужчина...\r\n- Мужчине необходимо,- подхватил он. - Опять милые жрецы науки уверили всех.\r\nЯ бы им, этим волхвам, велел исполнять должность тех женщин, которые, по их мнению, необходимы мужчинам, что бы они тогда заговорили?\r\nВнушите человеку, что ему необходима водка, табак, опиум, и все это будет необходимо.\r\nВыходит, что бог не понимал того, что нужно, и потому, не спросившись у волхвов, дурно устроил. Извольте видеть, дело не сходится.\r\nМужчине нужно и необходимо, так решили они, удовлетворять свою похоть, а тут замешалось деторождение и кормление детей, мешающие удовлетворению этой потребности.\r\nКак же быть-то? Обратиться к волхвам, они устроят. Они и придумали.\r\nОх, когда это развенчаются эти волхвы с своими обманами? Пора! Дошло уже вот докуда, с ума сходят и стреляются, и все от этого.\r\nДа как же иначе? Животные как будто знают, что потомство продолжает их род, и держатся известного закона в этом отношении.\r\nТолько человек этого знать не знает и не хочет. И озабочен только тем, чтобы иметь как можно больше удовольствия. И это кто же? Царь природы, человек.\r\nВедь вы заметьте, животные сходятся только тогда, когда могут производить потомство, а поганый царь природы - всегда, только бы приятно.\r\nИ мало того, возводит это обезьянье занятие в перл создания, в любовь. И во имя этой любви, то есть пакости, губит - что же? - половину рода человеческого.\r\nИз всех женщин, которые должны бы быть помощницами в движении человечества к истине и благу, он во имя своего удовольствия делает не помощниц, но врагов.\r\nПосмотрите, что тормозит повсюду движение человечества вперед? Женщины.\r\nА отчего они такие? А только от этого. Да-с, да-с,- повторил он несколько раз и стал шевелиться, доставать папиросы и курить, очевидно желая несколько успокоиться.\r\nXIV\r\n- Вот такой-то свиньей я и жил,- продолжал он опять прежним тоном.\r\n- Хуже же всего было то, что, живя этой скверной жизнью, я воображал, что потому, что я не соблазняюсь другими женщинами, что поэтому я живу честной семейной жизнью,\r\nчто я нравственный человек и что я ни в чем не виноват, а что если у нас происходят ссоры, то виновата она, ее характер.\r\nВиновата же была, разумеется, не она. Она была такая же, как и все, как большинство.\r\nВоспитана она была, как того требует положение женщины в нашем обществе,\r\nи поэтому как и воспитываются все без исключения женщины обеспеченных классов и как они не могут не воспитываться.\r\nТолкуют о каком-то новом женском образовании.\r\nВсє пустые слова: образование женщины точно такое, какое должно быть при существующем не притворном, а истинном всеобщем взгляде на женщину.\r\nИ образование женщины будет всегда соответствовать взгляду на нее мужчины.\r\nВедь все мы знаем, как мужчина смотрит на женщину: \"Wein, Weiber und Gesang\" [Вино, женщины и песни (нем.).], и так в стихах поэты говорят.\r\nВозьмите всю поэзию, всю живопись, скульптуру, начиная с любовных стихов и голых Венер и Фрин, вы видите, что женщина есть орудие наслаждения;\r\nона такова на Трубе, и на Грачевке, и на придворном бале.\r\nИ заметьте хитрость дьявола: ну, наслажденье, удовольствие, так как бы и знать, что удовольствие, что женщина сладкий кусок.\r\nНет, сначала рыцари уверяли, что они боготворят женщину (боготворят, а все-таки смотрят на нее как на орудие наслаждения). Теперь уже уверяют, что уважают женщину.\r\nОдни уступают ей место, поднимают ей платки; другие признают ее права на занимание всех должностей, на участие в правлении и т.\r\nд. Это всє делают, а взгляд на нее все тот же. Она орудие наслаждения. Тело ее есть средство наслаждения.\r\nИ она знает это. Все равно как рабство. Рабство ведь есть не что иное, как пользованье одних подневольным трудом многих.\r\nИ потому, чтобы рабства не было, надо, чтобы люди не желали пользоваться подневольным трудом других, считали бы это грехом или стыдом.\r\nА между тем возьмут отменят внешнюю форму рабства, устроят так, что нельзя больше совершать купчих на рабов, и воображают и себя уверяют, что рабства уже нет,\r\nи не видят и не хотят видеть того, что рабство продолжает быть, потому что люди точно так же любят и считают хорошим и справедливым пользоваться трудами других.\r\nА как скоро они считают это хорошим, то всегда найдутся люди, которые сильнее или хитрее других и сумеют это сделать.\r\nТо же и с эмансипацией женщины. Рабство женщины ведь только в том, что люди желают и считают очень хорошим пользоваться ею как орудием наслаждения.\r\nНу, и вот освобождают женщину, дают ей всякие права, равные мужчине, но продолжают смотреть на нее как на орудие наслаждения, так воспитывают ее и в детстве и общественным мнением.\r\nИ вот она все такая же приниженная, развращенная раба, и мужчина все такой же развращенный рабовладелец.\r\nОсвобождают женщину на курсах и в палатах, а смотрят на нее как на предмет наслаждения.\r\nНаучите ее, как она научена у нас, смотреть так на самую себя, и она всегда останется низшим существом.\r\nИли она будет с помощью мерзавцев-докторов предупреждать зарождение плода, то есть будет вполне проститутка, спустившаяся не на ступень животного, но на ступень вещи,\r\nили она будет то, что она есть в большей части случаев,- больной душевно, истеричной, несчастной, какие они и есть, без возможности духовного развития.\r\nГимназии и курсы не могут изменить этого. Изменить это может только перемена взгляда мужчин на женщин и женщин самих на себя.\r\nПеременится это только тогда, когда женщина будет считать высшим положением положение девственницы, а не так, как теперь, высшее состояние человека - стыдом, позором.\r\nПока же этого нет, идеал всякой девушки, какое бы ни было ее образование, будет все-таки тот,\r\nчтобы привлечь к себе как можно больше мужчин, как можно больше самцов, с тем чтобы иметь возможность выбора.\r\nА то, что одна побольше знает математики, а другая умеет играть на арфе,- это ничего не изменит.\r\nЖенщина счастлива и достигает всего, чего она может желать, когда она обворожит мужчину.\r\nИ потому главная задача женщины-уметь обвораживать его. Так это было и будет. Так это в девичьей жизни в нашем мире, так продолжается и в замужней.\r\nВ девичьей жизни это нужно для выбора, в замужней - для властвованья над мужем.\r\nОдно, что прекращает или хоть подавляет на время это, это - дети, и то тогда, когда женщина не урод, то есть сама кормит. Но тут опять доктора.\r\nС моей женой, которая сама хотела кормить и кормила следующих пятерых детей, случилось с первым же ребенком нездоровье.\r\nДоктора эти, которые цинически раздевали и ощупывали ее везде, за что я должен был их благодарить и платить им деньги,- доктора эти милые нашли,\r\nчто она не должна кормить, и она на первое время лишена была того единственного средства, которое могло избавить ее от кокетства.\r\nКормила кормилица, то есть мы воспользовались бедностью, нуждой и невежеством женщины, сманили ее от ее ребенка к своему и за это одели ее в кокошник с галунами.\r\nНо не в этом дело. Дело в том, что в это самое время ее свободы от беременности и кормления в ней с особенной силой проявилось прежде заснувшее это женское кокетство.\r\nИ во мне, соответственно этому, с особенной же силой проявились мучения ревности, которые не переставая терзали меня во все время моей женатой жизни,\r\nкак они и не могут не терзать всех тех супругов, которые живут с женами, как я жил, то есть безнравственно.\r\nXV\r\n- Я во все время моей женатой жизни никогда не переставал испытывать терзания ревности. Но были периоды, когда я особенно резко страдал этим.\r\nИ один из таких периодов был тот, когда после первого ребенка доктора запретили ей кормить.\r\nЯ особенно ревновал в это время, во-первых, потому, что жена испытывала то свойственное матери беспокойство, которое должно вызывать беспричинное нарушение правильного хода жизни;\r\nво-вторых, потому, что, увидав, как она легко отбросила нравственную обязанность матери, я справедливо, хотя и бессознательно, заключил,\r\nчто ей так же легко будет отбросить и супружескую, тем более что она была совершенно здорова и, несмотря на запрещение милых докторов, кормила следующих .\r\nдетей сама и выкормила прекрасно.\r\n- Однако вы не любите докторов,- сказал я, заметив особенно злое выражение голоса всякий раз, как он упоминал только о них.\r\n- Тут не дело любви и не любви. Они погубили мою жизнь, как они губили и губят жизнь тысяч, сотен тысяч людей, а я не могу не связывать следствия с причиной.\r\nЯ понимаю, что им хочется, так же как и адвокатам и другим, наживать деньги, и я бы охотно отдал им половину своего дохода, и каждый, если бы понимал то,\r\nчто они делают, охотно бы отдал им половину своего достатка, только чтобы они не вмешивались в вашу семейную жизнь, никогда бы близко не подходили к вам.\r\nЯ ведь не собирал сведений, но я знаю десятки случаев - их пропасть,- в которых.\r\nони убили то ребенка в утробе матери, уверяя, что мать не может разродиться, а мать потом рожает прекрасно, то матерей под видом каких-то операций.\r\nВедь никто не считает этих убийств, как не считали убийств инкивизиции, потому что предполагалось, что это на благо человечества. Перечесть нельзя преступлений, совершаемых ими.\r\nНо все эти преступления ничто в сравнении с тем нравственным растлением материализма, которое они вносят в мир, особенно через женщин.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Огарев Н","role":"user"},{"content":"потому что вращалась исключительно в рядах высших, читающих сословий, отделенных от народа отношением властителя к слуге.\r\nПоэзия и литература полагали начало к сближению сословий во имя общих убеждений, но не во имя действительных народных потребностей,\r\nкоторых понимание было равно не разработано ни в их исторических составных данных, ни в их современном положении.\r\nТолько гений Пестеля предугадывал склад государственной будущности, народное землевладение, \"вязь целого и самобытность областей;\r\nно литература не сходила, из общей неопределенности des droits de l'homme {прав человека (франц.\r\n).}, на реальную почву народной жизни. Она была точкой отправления к сближению с народом, но не могла осуществить его. Может быть, от этого не удалось и 14 декабря.\r\nЗачавшись в среде преимущественно барской, да еще в среде образованного меньшинства барства, литература - как мы уже сказали - унаследовала от прежних деятелей еще иную потребность:\r\nсверх того, что она пришла к понятию политической свободы и сознанию, что и каждый ее деятель, сколько бы ни принадлежал к барству по происхождению,\r\nпрежде всего принадлежит русскому народу и работает ради его освобождения, - сверх этого она имела потребность говорить изящно.\r\nМожет быть, изящество языка и могло вырасти только у образованного барства, и для литературы - это был, конечно, не проигрыш; самое джентльменство Александра влекло в ту же сторону.\r\nВдобавок и у нас изящество не спорило с политическим идеалом des droits de l'homme, так же как не спорило с ним и в европейской литературе от энциклопедистов до Байрона,\r\nИзящность в приемах, в образе жизни обусловливала изящность языка и форм в литературе.\r\nС этой точки зрения мы смотрим на отдел стихотворений Пушкина, который мы назвали эротическим, пожалуй, назовемте неприличным,\r\nпохабным, но какое ни дайте ему название, вы все же найдете, что он проникнут \"вольным духом\" и изящен по форме и языку.\r\nОт этого, как ни странно встретить в одной книге поэзию гражданских стремлений и поэзию неприличную, а они связаны больше, чем кажется.\r\nВ сущности они ветви одного дерева, и в каждой неприличной эпиграмме вы найдете политическую пощечину.\r\nЛюбовь к непристойностям, общая всем народам, очень домашняя у русского народа, всегда - у нас, как и везде, - находила выражение в литературе.\r\nВошла ли она в пушкинскую поэзию вследствие своей бессословной народности, или потому что он\r\nЧитал охотно Елисея,\r\nили под влиянием древних и Парни, самого изящного и поэтического из французских поэтов, - мы не беремся решить,\r\nно одно очевидно - она, под влиянием воспитания, сложилась у него в либеральный склад и изящную форму.\r\nМы были очень рады, узнавши (слишком поздно для нашего издания), что \"Вечерняя прогулка\" не Пушкина, а Полежаева; что \"Первая ночь брака\", по крайней мере, сомнительна;\r\nиные приписывают ее тоже Полежаеву, но - к сожалению - мы слышали от знакомого с Пушкиным, что эта пьеса действительно его.\r\nМы берем его \"Гаврилиаду\" и \"Царя Никиту\", где язык и форма, особенно в последнем,\r\nбезукоризненно изящны и вместе с тем содержание их проникнуто религиозным и политическим вольномыслием, Для нас очень важна Эта сторона изящества неприличных стихотворений Пушкина;\r\nмы слишком неизбежно видим, как с отсутствием изящности форм в жизни на долю стихотворений неприличного содержания остается только неприличность и устраняется все изящное.\r\n\"Гаврилиада\", принадлежащая к произведениям раннего возраста поэта, без сомнения, отзывается влиянием Парни.\r\nРассказ Сатаны о том, как и почему он научил Еву отведать запрещенного плода, и прилет голубя имеют всю силу и прелесть лучших позднейших произведений Пушкина.\r\n\"Царь Никита\" рассказан со всей простотой народной сказки и со всем пушкинским изяществом.\r\nЕсли XVIII столетие навеяло поэту первое атеистическое произведение,\r\nто в \"Царе Никите\" нельзя не увидать следов сближения с народной жизнью и выросшего в обществе декабристов презрения к царской власти.\r\nС одной стороны, Пушкин довел стихотворения эротического содержания до высокой художественности,\r\nгде уже ни одна грубая черта не высказывается угловато и все облечено в поэтическую прозрачность;\r\nтак<ово> стихотворение:\r\nНет, я не дорожу мятежным наслажденьем...\r\nС другой стороны, циническая эпиграмма Пушкина всегда бьет политического врага даже в литературном враге;\r\nот Николая до Булгарина, от царя до шпиона - везде казнится один враг, враг гражданской свободы.\r\nЛучшее доказательство, что самые личные враги Пушкина, затрагивая его, затрагивали и целость направления и становились врагами общественными.\r\nТак была эта личность неразрывно связана с общими стремлениями.\r\nНо прежде чем мы дойдем до ухода Пушкина из целости гражданского направления в исключительную художественность,\r\nнам остается докончить первую половину двадцатых годов воспоминанием об одном могучем произведении,\r\nкоторое совершенно самобытно, писано не учеником Пушкина, а своеобразным мастером, и дополняет эпоху и ее общие интересы.\r\nМы говорим о \"Горе от ума\".\r\nЕсли Онегин выразил сломанность, усталь жизни,\r\nкоторая при существующем правительственном порядке вещей не имеет исхода в общественную деятельность и, следовательно, не имеет определенной цели,\r\nдостойной умственно развитого человека, - то Чацкий представляет деятельную сторону жизни, негодование, ненависть к существующему правительственному складу общества.\r\nКритика как-то решила, что Чацкий не живое лицо, а ходячая сатира, отвлеченное, враждебное понимание современного общества, или образ мыслей самого Грибоедова.\r\nМы не можем понять, как критика из метафизической эстетики дошла до заключения, что живое лицо может любить,\r\nсморкаться, говорить интимные вещи или обыденные пошлости, но не может иметь гражданского образа мыслей,\r\nА что же, если для этого лица существенная сторона жизни, основной тон, исключительное занятие - его гражданский образ мыслей,\r\nчто же прикажете ему делать иного, как остаться живым лицом вопреки критике?\r\nЕсли это лицо, положимте - Чацкий, представляет только псевдоним Грибоедова, то отчего же Грибоедову в то время нельзя было быть живым лицом,\r\nкоторого жизнь поглощена гражданским стремлением и враждою к современному порядку вещей?\r\nНо Чацкий не только Грибоедов, Чацкий - живой человек своей эпохи, от этого он тем более живое лицо.\r\nОт этого, чего критика не хотела заметить, все лица сгруппированы около него; он - самый рельефный образ в целой комедии и один стоит на первом плане.\r\nОт этого и громадное впечатление, которое \"Горе от ума\" имело в то время при чтении и после, на театре,\r\nпринадлежит собственно Чацкому, как лицу, сосредоточивающему на себе общественное страдание и движение своего времени.\r\nЧацкий, исключительно занятый гражданским вопросом и переполненный горькой безвыходностью русской жизни, скачет по Европе;\r\nу него оставалось одно чувство, в котором он еще чаял опасения - любовь к женщине;\r\nради этого чувства он возвращается домой, но и оно разбивается о пошлость окружающего мира, и он опять бежит \"искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок\".\r\nЛичное счастие не удалось, общественные надежды не расцвели от встречи с Репетиловым. Большинство признало его за сумасшедшего.\r\nЖизнь сломана, и родство этого деятельного человека с усталым и скептически сосредоточенным Онегиным становится ясно, так же как и влияние того и другого на литературу и общество.\r\nЕсть мелкие заметки против \"Горе от ума\".\r\nОдна из них - и, может быть, самая верная - принадлежит Пушкину: зачем Чацкий, умный человек, говорит всякую задушевную мысль при Фамусовых и Скалозубах?\r\nПушкину это казалось неестественным.\r\nМы не можем решить вопроса ни в пользу Пушкина, ни в пользу Грибоедова.\r\nДля нас лично оно кажется, оно было бы неестественным;\r\nно, вспоминая, как в то время члены тайного общества и люди одинакового с ними убеждения говорили свои мысли вслух везде и при всех,\r\nдело становится более чем возможным - оно исторически верно.\r\nЭнтузиазм во все эпохи и у всех народов не любил утаивать своих убеждений, и едва ли нам можно возразить, что Чацкий не принадлежит к тайному обществу и не стоит в рядах энтузиастов;\r\nЧацкий чувствует себя самостоятельным врагом порядка вещей своего временя, он высказывает свои убеждения Фамусову, потому что они оскорбляют Фамусова,\r\nа ему надо оскорблять Фамусовых, и тогда дело становится не только исторически верным, но и лично для Чацкого естественным.\r\nДругая мелкая нападка критики - это на выходку Чадского против французика из Бордо и желание перенять у китайцев \"их мудрого незнанья иноземцев\".\r\nЕсли ми вспомним тогдашнее раболепие барства перед всем ишь странным, перенимание не умственной деятельности Европы, а пошлой стороны ее жизни;\r\nесли мы подумаем, что это перенимание еще не угомонилось и теперь, что то же раболепие недавно отозвалось при посещении Дюма-старшего и Молинари,\r\nчто оно в науке я даже в политических теориях еще и теперь доходит до идолопоклонства и мании,\r\nто выходка Чацкого и его желание сблизиться с народом вовсе не покажутся смешны и странны,\r\nи его мысль о подражания китайцам нельзя будет добросовестно принять за серьезный проект, а просто за невольно в ум пришедшее ироническое движение, как оно и есть в самом деле.\r\nНо вот время Чацкого и Онегина, время Рылеева и Пестеля разразилось 14 декабрем,\r\nпокачалось на одном месте недолгое время и стало стихать и переходить в грустное безмолвное раздумье и притаение гражданского вопроса.\r\nГрибоедов, спасшись от ссылки посредством родственных связей, примкнул к правительству и на дипломатическом поприще наткнулся на случайную гибель.\r\nНо талант его и без того уже выл погибшим:\r\nон высказал в \"Горе от ума\" все, что у него было на сердце, а дальше он ничего не мог развить в себе самом,\r\nименно потому, что он примкнул к правительству, этому гробу русских талантов и русской доблести.\r\nПушкин попал ко двору. Николай поиграл с ним в меценаты, и впечатлительный поэт увлекся.\r\nТут его гениальная впечатлительность становится его слабостью, и он разом, в том же 1827 году, пишет в Сибирь к декабристам:\r\nНе пропадет ваш скорбный труд\n И дум высокое стремленье - и стансы:\n\n Нет, я не льстец, когда царю\n Хвалу свободную слагаю...\r\nНеужто Пушкин увлекся Николаем Павловичем? странно сказать - а это правда.\r\nВпечатление власти, его пощадившей, умеренная, мелкая точка зрения друзей, оставшихся с ним, - Карамзина, Жуковского, Вяземского, Плетнева,\r\n- и отсутствие истинных деятелей русской мысли и русской свободы заставили впечатлительного поэта склонить покорную\r\nголову перед властью и примкнуть к вере в централизацию и к точке зрения на Россию не просто славянофильской,\r\nа правительственно-славянофильской, с которой борьба за независимость могла показаться \"спором о семейном старшинстве\".\r\nВ 31 году он дошел до оды \"Клеветникам России\". Видно, что граждански общество и поэт падали быстро.\r\nПольская революция иначе откликнулась в Сибири, сохранявшей благородную традицию в лице мучеников 14 декабря.\r\nЕсли сравнить \"Клеветникам России\" с стихотворением Одоевского, помещенным в конце этой книги на стр. 423 <\"При известии о польской революции...\r\n\">, то и самое сверкание _стальной щетины_, образ, взлелеянный петербургским Марсовым полем, померкнет перед чистотою гражданской мысли в рудниках, на каторге.\r\nДаже в рядах зарождающегося, иного славянофильства - не Петербургского, не правительственного - иначе отразилась польская революция;\r\nстоит взглянуть на стихотворение Хомякова на 211 стр.\r\nэтого сборника <\"1883 год\">.\r\nПушкину самому было неловко от своего увлечения Николаем и централизацией; сибирские друзья были для него дороги; на душе у него лежал траур;\r\nнеугасшее чувство гражданской свободы не раз вспыхивало и томило: он удалился в художественность, как в пустыню, где мог бескорыстно молиться бегу искусства и искать спасения.\r\nМы не берем на себя наглости, как теперь в нашей литературе вошло в привычку, хватать по заветным личностям с плеча грязною ладонью;\r\nэта бесцеремонность показывает в драчуне гораздо больше желания заявить существование своей маленькой ничтожности,\r\nсказать что вот и я-де великий человек и я что-нибудь да значу, потому что ругаюсь (je pete, done je suis), - чем действительного, добросовестного чувства истины!\r\nМожет быть, Это ползание червей по дорогому покойнику и естественно, но все же производит невольное н точно так же, для чистого человека, естественное отвращение.\r\nМы не обвиним Пушкина в преднамеренной измене свободным убеждениям, то есть в подлости, не только потому,\r\nчто не любим обращаться небрежно с великими явлениями русской и вообще человеческой жизни, но и потому, что преднамеренной измены в его стороны не было.\r\nЧувство свободы не замолкало в нем и переходило в уныние, в сознание бессилия; под этим настроением явилось стихотворение \"Сеятель\".\r\n.. удушливое давление николаевского царствования не могло не отразиться на впечатлительном уме свободномыслящего поэта.\r\nС другой стороны, - образование государственной силы под руководством централизации, блеск власти и патриотизм со всей узкостью племенной вражды, \"спора племен между собою\",\r\nпроизводили на него равносильное впечатление, так что со второй половины двадцатых годов Пушкин,\r\nв своих гражданских убеждениях, постоянно находился под двойным и противоположным впечатлением;\r\nон в обоих случаях был искренен и колебался в противоречии, поддаваясь на ту и на другую сторону, смотря по впечатлению минуты.\r\nВпечатлительность, как мы сказали, была его гениальностью и его слабостью;\r\nс противоречием он сладить не мог, и так как обе противоположности равно владели им, то его гражданское настроение обратилось в ничто,\r\nи он стал жить исключительно по направлению, куда его вел первоначальный толчок его деятельности, по направлению художественного понимания жизни.\r\nЧто сталось бы с Пушкиным, если бы пуля странствующего искателя приключений не прекратила дней его, опять может быть только предметом праздных гаданий.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Таланты и поклонники автора Островский А","role":"user"},{"content":"Нароков. Да, непонятно; но они уезжают, это верно. Я заходил к ним, меня не пустили.\r\nВышла Домна Пантелевна и закричала на меня: \"Не до тебя нам, не до тебя, мы сейчас едем на железную дорогу\". Я видел чемоданы, саквояжи, узлы... Я побежал к вам.\r\nМелузов. Пойдемте посмотрим в той зале, подождем их у входа.\n\n Нароков. Я потерял память. Что же теперь, утро или вечер? Я ничего не знаю. Когда отходит поезд?\r\nМелузов. В семь часов вечера, еще минут двадцать осталось.\r\nНароков. О, так они еще приедут. Пойдем.\n\n Уходят в другую залу.\r\nИз стеклянной двери выходят Негина, на ней дорожная сумка, Домна Пантелевна, Смельская, Дулебов, Бакин и Матрена с подушками и узлами.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ\r\nНегина и Смельская проходят вперед. Дулебов и Бакин садятся к столу. Матрена кладет узлы и подушки на диван подле двери. Домна Пантелевна перебирает узлы в что-то прячет в них.\r\nСмельская. Как ты скоро собралась, Саша, и никому ничего не сказала.\r\nНегина. Когда же мне было! Я сегодня получила телеграмму и сейчас же стала собираться.\n\n Смельская. Если б мы с князем не заехали на вокзал, так бы ты и уехала, не простясь.\r\nНегина. Мне некогда было: я ни с кем не простилась, я собралась вдруг и хотела написать вам из Москвы.\n\n Смельская. Так ты в Москву едешь?\r\nНегина. Да.\n\n Смельская. На каких условиях?\n\n Негина. Предлагают очень хорошие, но я еще не решилась, я тебе оттуда напишу.\r\nДулебов (Бакину).\r\nМне представилось, что нынче должен отправиться Великатов, вот я и приехал захватить его; выпью, мол, с него бутылку шампанского в наказание за то, что он уезжает украдкой.\r\nБакин. И я за тем же.\r\nДулебов. Однако поезд уж пришел, а его нет еще, должно быть, остался в городе.\n\n Бакин. Ведь эти господа миллионщики любят являться прямо к третьему звонку.\r\nСмельская. (Негиной). А как же Петр Егорыч?\n\n Негина. Ах, не говори об нем, пожалуйста!\n\n Смельская. Ты ему сказала?\r\nНегина. Нет, он не знает. Я боюсь, что он сюда приедет, уж ехать бы скорей.\n\n Бакин. Вот и Иван Семеныч!\r\nИз другой залы входят Великатов и обер-кондуктор и останавливаются у двери.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ\r\nНегина, Смельская, Дулебов, Бакин, Домна Пантелевна, Матрена, Великатов, обер-кондуктор, потом человек и кондуктор.\r\nОбер-кондуктор (Великатову). Начальник станции приказал прицепить особый вагон с семейным отделением.\n\n Великатов. Да, это я его просил. (Кланяется Дулебову и Бакину.)\r\nБакин. Вы едете?\r\nВеликатов. Нет, я провожаю Александру Николавну и Домну Пантелевну. (Обер-кондуктору.\r\n) Когда будет готово, так распорядитесь, чтобы перенесли эти вещи! Уж похлопочите, чтобы все было хорошо и удобно.\r\nОбер-кондуктор. Будьте покойны.\n\n Домна Пантелевна. Иван Семеныч, взяли билеты-то?\r\nВеликатов. Взял, Домна Пантелевна, и всю кладь вашу сдал.\n\n Домна Пантелевна. Так дайте мне билеты-то, а то без билетов не пустят.\r\nВеликатов. Я вам после отдам, когда будете в вагон садиться.\n\n Домна Пантелевна. Как бы не опоздать, Иван Семеныч; пожалуй, без нас уедут, у меня сердце не на месте.\r\nОбер-кондуктор. Не беспокойтесь; я за вами приду и сам посажу вас, а уж без меня поезд не тронется. А за вещами я сейчас пришлю.\r\nДомна Пантелевна. Да уж пришлите, только кого понадежнее, чтобы все в сохранности.\n\n Великатов. Так вы распорядитесь!\r\nОбер-кондуктор (прикладывая руку к шапке). Сейчас прикажу. (Уходит.)\r\nВеликатов. Надо, господа, на проводах бутылочку выпить, я уж приказал подать. Александра Николавна, Нина Васильевна, прошу покорно!\r\nДомна Пантелевна. Да, уж перед отъездом всем нужно присесть. Матрена, и ты садись!\r\nВсе усаживаются у стола со стороны, противоположной арке. Человек входит с бутылкой шампанского, ставит на стол и уходит. Великатов наливает вино в бокалы.\r\nВеликатов (поднимая бокал). Счастливого пути, Александра Николавна! Домна Пантелевна!\n\n Дулебов и Бакин привстают и кланяются.\r\nДомна Пантелевна. Счастливо оставаться, господа!\n\n Смельская (целуя Негину). Желаю тебе счастья, Саша! Пиши, пожалуйста!\r\nВходит кондуктор.\n\n Кондуктор. Какие вещи прикажете брать?\r\nДомна Пантелевна. Вон, батюшка! Матрена, покажи ему, да поди за ним, пригляди хорошенько.\n\n Кондуктор забирает вещи.\n\n Кондуктор!\r\nКондуктор. Что угодно?\n\n Домна Пантелевна. Ты подушки-то поосторожнее, там по полу не валяйте их!\n\n Негина. Маменька!\r\nДомна Пантелевна. Что \"маменька\"! Прикажешь-то, так лучше. (Кондуктору.) Не трожь этот мешочек-то, крайний-то! Говорю, не трожь, там баранки, еще рассыплешь, пожалуй!\r\nДулебов и Бакин смеются.\n\n Негина. Маменька!\n\n Домна Пантелевна. Да что! Понадейся на них!\n\n Негина. Берите всё, берите всё!\n\n На платформе звонок.\r\nДомна Пантелевна (быстро встает со стула). Ай! Поехали.\n\n Великатов. Успокойтесь, Домна Пантелевна, без вас не уедут.\r\nКондуктор. Это звонок третьему классу, еще времени много осталось. (Уходит. Матрена за ним.)\r\nДомна Пантелевна. Напугали до смерти. Они этими звонками проклятыми всю душу вымотают.\n\n Входят из другой залы Нароков, за ним человек с бутылкой и Мелузов.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ\r\nНегина, Смельская, Домна Пантелевна, Великатов, Бакин, Дулебов. Нароков садится на конце стола, к арке. Человек ставит перед ним бутылку, Мелузов останавливается у двери.\r\nНегина (подходит к Мелузову). Ни слова, ради бога, ни слова! Если только любишь меня, молчи; я тебе после все скажу. (Отходит и садится на свое место.)\r\nНароков (человеку). Ты сомневался, ты сомневался, глядя на меня, заплач? ли я тебе? Хорошо! ты хороший слуга! Вот тебе за добродетель награда! (Дает десять рублей.\r\n) Получи за вино, а сдачу себе возьми!\r\nЧеловек. Покорнейше благодарю-с! (Уходит.)\n\n Мелузов садится рядом с Нароковым, который, налив бокалы себе и Мелузову, встает.\n\n Бакин. Спич, спич, господа! Послушаем.\r\nНароков. Александра Николавна! первый бокал за ваш талант! Я горжусь тем, что первый заметил его.\r\nДа и кому ж здесь, кроме меня, заметить и оценить дарование! Разве здесь понимают искусство? Разве здесь искусство нужно? Разве здесь... о, проклятие!\r\nБакин. Запутался, Мартын Прокофьич.\r\nНароков (с сердцем). Нет, я не запутался. В робких шагах дебютантки, в первом, еще наивном лепете, я угадал будущую знаменитость.\r\nУ вас есть талант, берегите его, растите его! Талант есть лучшее богатство, лучшее счастие человека! За ваш талант! (Пьет.)\r\nНегина. Благодарю вас, Мартын Прокофьич!\n\n Бакин. Браво!\n\n Дулебов. А он говорит довольно складно.\n\n Нароков (Мелузову). Налейте мне и себе.\r\nМелузов наливает. Нароков поднимает бокал.\n\n Второй бокал за вашу красоту!\n\n Негина (встает). Ах, что вы! Зачем!\r\nНароков. Вы не признаете за собой красоты? Нет, вы красавица. Для меня, где талант, там и красота! Я всю жизнь поклонялся красоте и буду ей поклоняться до могилы.\r\n.. За вашу красоту! (Пьет и ставит бокал.) Теперь позвольте мне на прощанье поцеловать вашу руку! (Становится на колени перед Негиной и целует ее руку.)\r\nНегина (сквозь слезы). Встаньте, Мартын Прокофьич, встаньте!\n\n Великатов. Довольно, Мартын Прокофьич! Вы расстроиваете Александру Николавну!\r\nНароков. Да; довольно! (Встает делает несколько шагов к стеклянной двери и останавливается.)\r\nВ дверях из другой залы появляются обер-кондуктор, прислуга и несколько пассажиров.\n\n Не горе и слезы,\r\nНе тяжкие сны,\n\n А счастия розы\n\n Тебе суждены.\n\n Те розы прекрасны,\n\n То рая цветы.\r\nИ, верь, не напрасны\n\n Поэта мечты.\n\n Но в радостях света,\n\n В счастливые дни,\n\n Страдальца поэта\r\nИ ты вспомяни!\n\n (Отходит к самой двери.)\n\n Судьбою всевластной\n\n Нещадно гоним,\r\nОн счастлив, несчастный,\n\n Лишь счастьем твоим.\n\n (Идет к дверям.)\r\nВеликатов и Негина. Мартын Прокофьич, Мартын Прокофьич!\n\n Нароков. Нет, довольно, довольно, больше не могу. (Уходит.)\r\nНегина (знаком подзывает обер-кондуктора). Скажите, что пора ехать! Прошу вас.\r\nОбер-кондуктор (взглянув на часы). Еще немножко рано, а впрочем, как вам угодно. Господа, не угодно ли в вагоны садиться?\r\nДомна Пантелевна. Ах, пустите меня вперед, господа! пустите, а то не поспею.\n\n Обер-кондуктор. Пожалуйте направо, в последний вагон!\r\nУходят Домна Пантелевна, за ней обер-кондуктор, Негина, Смельская и Великатов, за ними Дулебов и Бакин.\n\n Негина скоро возвращается.\r\nЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ\n\n Мелузов, Негина, потом Великатов и обер-кондуктор.\n\n Негина. Ну, Петя, прощай! судьба моя решена.\r\nМелузов. Как? Что? Что ты?\n\n Негина. Я не твоя, мой милый! Нельзя, Петя.\n\n Мелузов. Чья же ты?\r\nНегина. Ну, что тебе знать! Все равно тебе. Так надо, Петя. Я долго думала, мы обе с маменькой думали.\r\n.. Ты хороший человек, очень хороший! Все, что ты говорил, правда, все это правда; а нельзя.\r\n.. Уж сколько я плакала, сколько себя бранила... Ты этого не понимаешь.\r\nВот видишь ты; уж всегда так, уж так заведено, уж ведь... ну... все так; что ж, вдруг я одна... это даже смешно.\r\nМелузов. Смешно? Неужели смешно?\r\nНегина. Да, конечно. Все правда, все правда, что ты говорил, так и надо жить всем, так и надо... А если талант...\r\nесли у меня впереди слава? Что ж мне, отказаться, а? А потом жалеть, убиваться всю жизнь... Если я родилась актрисой?..\r\nМелузов. Что ты, что ты, Саша! разве талант и разврат нераздельны?\r\nНегина. Да нет, не разврат! Ах, какой ты! (Плачет.) Ты ничего не понимаешь... и не хочешь меня понять. Ведь я актриса; а ведь, по-твоему, нужно быть мне героиней какой-то.\r\nДа разве всякая женщина может быть героиней? Я актриса...\r\nЕсли б я и вышла за тебя замуж, я бы скоро бросила тебя и ушла на сцену, хотя за маленькое жалованье, да только бы на сцене быть. Разве я могу без театра жить?\r\nМелузов. Это для меня новость, Саша.\r\nНегина. Новость! Потому и новость, что ты до сих пор души моей не знал. Ты думал, что я могу быть героиней; а я не могу.\r\n.. да и не хочу. Что ж мне быть укором для других? Вы, мол, вот какие, а я вот какая.\r\n.. честная!.. Да другая, может быть, и не виновата совсем; мало ль какие обстоятельства, ты сам посуди: или родные.\r\n.. или там обманом каким... А я буду укорять? Да сохрани меня господи!\r\nМелузов. Саша, Саша, да разве честная жизнь укор для других? Честная жизнь - хороший пример для подражания.\r\nНегина. Ну, вот видишь ты; значит, я глупа, значит, ничего не понимаю... А мы с маменькой так рассудили... мы поплакали, да и рассудили...\r\nА ты хочешь, чтоб я была героиней. Нет, уж мне куда же бороться... Какие мои силы! А все, что ты говорил, правда. Я никогда тебя не забуду.\r\nМелузов. Не забудешь? И за то спасибо!\r\nНегина. Это были лучшие дни в моей жизни, уж у меня больше таких не будет. Прощай, милый!\n\n Мелузов. Прощай, Саша!\r\nНегина. Я как сбиралась, все плакала о тебе. На вот! (Достает из дорожной сумки волосы, завернутые в бумажку.) Я у себя отрезала полкосы для тебя. Возьми на память!\r\nМелузов (кладет в карман). Благодарю, Саша.\n\n Негина. Если хочешь, я еще отрежу, хоть сейчас. (Достает из сумки ножницы.) На, отрежь сам!\r\nМелузов. Не надо, не надо.\n\n Великатов отворяет дверь.\n\n Великатов. Александра Николавна, пожалуйте! Сейчас последний звонок.\r\nНегина. Сейчас, сейчас! Уйдите!\n\n Великатов уходит.\r\nНу, прощай! только ты не сердись на меня! Не брани меня! Ну, прости меня! А то мне тяжело будет, у меня никакой радости не будет. Прости меня! Я на коленях буду умолять тебя.\r\nМелузов. Не надо, не надо. Живи, как хочешь, как умеешь! Я одного только желаю, чтоб ты была счастлива.\r\nТолько сумей быть счастлива, Саша! Ты обо мне и об моих словах забудь; а хоть как-нибудь, уж по-своему, сумей найти себе счастье. Вот и все, и вопрос жизни решен для тебя.\r\nНегина. Так ты не сердишься? Ну, вот и хорошо... ах, хорошо! Только послушай, Петя. Если ты будешь нуждаться, напиши!\n\n Мелузов. Что ты, Саша!\r\nНегина. Нет, пожалуйста, не откажись. Я, как сестра... я, как сестра, Петя. Ну, доставь ты мне эту радость!.. Как сестра... Чем же я тебе за все добро твое?..\r\nВходит обер-кондуктор.\n\n Обер-кондуктор. Я за вами пришел. Пожалуйте садиться; сейчас поезд отходит!\r\nНегина (бросается на шею Мелузову). Прощай, Петя! Прощай, милый, голубчик! (Вырывается из объятий и бежит к двери.) Напиши, Петя, напиши! (Уходит; за ней обер-кондуктор.)\r\nМелузов смотрит в растворенную дверь. Звонок. Слышен свисток кондуктора, потом свист машины, поезд трогается.\r\nИз другой залы выходят трагик и Вася.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ\n\n Мелузов, трагик и Вася.\r\nТрагик. Что ты сказал? Она уехала?\n\n Вася. Да, брат, уехала наша Александра Николавна. Прощай! Только и видели.\r\nТрагик. Ну что ж; мы с тобой будем плакать в одну урну и заочно пожелаем ей счастливого пути.\r\nВходят Смельская, Дулебов и Бакин.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ\n\n Мелузов, трагик, Вася, Смельская, Дулебов и Бакин.\r\nБакин (хохочет). Это бесподобно! Я ему кричу: \"Выходите, а то вас увезут!\" А он говорит: \"Пусть увезут, я нисколько не обижусь.\r\nДо свиданья, господа!\" Бесподобно! Значит, он их повез в свою усадьбу!\r\nСмельская. Это очень заметно было; я сейчас догадалась. Разве Негина может ехать в семейном вагоне? Из каких доходов? Ей с маменькой место в третьем классе, прижавшись в уголку.\r\nБакин. Так зачем же он врет, что провожает?\r\nСмельская. Чтоб избежать разговоров; скажи он, что едет вместе с ними, сейчас бы пошли насмешки, остроты; да вы первые бы начали.\r\nА он стыдится, что ли, или просто не любит таких разговоров, я уж не знаю. Он сделал очень умно.\r\nДулебов. Я вам говорил, что он человек умный.\r\nБакин. А мы-то желаем счастливого пути госпоже Негиной! Да чего уж счастливее. Ну, если б я знал это, я бы от души пожелал Великатову голову сломать.\r\nА ведь бывает же, князь, что иногда стрелочник пьян напьется... Вот теперь встречный поезд проходит; вдруг на разъезде трах!\r\nМелузов бросается к двери.\n\n Что вы, куда вы? Спасать? Не поспеете. Да и не бойтесь! Такие люди, как Великатов, не погибают, они невредимо и огонь и воду проходят.\r\nМелузов останавливается.\r\nПобеседуемте, молодой человек! Или вы, может быть, застрелиться торопитесь? Так я вам не помешаю, стреляйтесь, стреляйтесь! Ведь студенты при всяких неудачах стреляются.\r\nМелузов. Нет, я не застрелюсь. Бакин. Пистолета не на что купить? Так я вам куплю на свой счет.\n\n Мелузов. Покупайте для себя.\n\n Бакин. Что же вы теперь, за какое дело приметесь? Опять учить?\r\nМелузов. Да. Что же больше делать? Это наше занятие, наша обязанность.\n\n Бакин. И опять актрису?\r\nМелузов. Хоть бы и актрису.\n\n Бакин. И опять влюбитесь, опять мечтать будете, женихом себя считать?\r\nМелузов. Смейтесь надо мной, я не сержусь, я этого заслуживаю. Я вас обезоружу, я сам вместе с вами буду смеяться над собой.\r\nВедь смешно, действительно смешно. Бедняк, на трудовые деньги выучился трудиться: ну и трудись! А он вздумал любить! Нет, этой роскоши нам не полагается.\r\nСмельская. Ах, какой милый! (Посылает рукой поцелуй.)\r\nМелузов. У нас, у горемык, у тружеников, есть свои радости, которых вы не знаете, которые вам недоступны.\r\nДружеские беседы за стаканом чаю, за бутылкой пива о книжках, которых вы не читаете, о движении науки, которой вы не знаете, об успехах цивилизации, которыми вы не интересуетесь.\r\nЧто ж нам еще!\r\nА я вторгся, так сказать, в чужое владение, в область беспечального пребывания, беззаботного времяпровождения,\r\nв сферу красивых, веселых женщин, в сферу шампанского, букетов, дорогих подарков.\r\nНу, как же не смешно! Конечно, смешно.\r\nСмельская. Ах, какой он милый!\r\nБакин. Вы не обидчивы; а я думал, что вы меня на дуэль вызовете.\r\nМелузов. Дуэль? Зачем? У нас с вами и так дуэль, постоянный поединок, непрерывная борьба. Я просвещаю, а вы развращаете.\n\n Трагик. Благородно! (Васе.) Спрашивай шампанского!\r\nМелузов. Вот и давайте бороться: вы свое дело делайте, а я буду свое. И посмотрим, кто скорее устанет.\r\nВы скорее бросите свое занятие; в легкомыслии немного привлекательного; придете в солидный возраст, совесть зазрит.\r\nБывают, конечно, и такие счастливые натуры, что до глубокой старости сохраняют способность с удивительною легкостью перелетать с цветка на цветок; но это исключения.\r\nЯ же свое дело буду делать до конца.\r\nА если я перестану учить, перестану верить в возможность улучшать людей или малодушно погружусь в бездействие и махну рукой на все, тогда покупайте мне пистолет, спасибо скажу.\r\n(Надвигает шляпу и закутывается, пледом.)\r\nВася. Шампанского!\n\n Трагик. Полдюжины!\n\n\n\n 1881","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Достоевский Ф","role":"user"},{"content":"На первом же этапе делают, например, перекличку; доходит до Михайлова: \"Михайлов! \" Сушилов откликается : я! \"Сушилов!\" Михайлов кричит: я - и пошли дальше.\r\nНикто и не говорит уж больше об этом. В Тобольске ссыльных рассортировывают. \"Михайлова\" на поселение, а \"Сушилова\" под усиленным конвоем препровождают в особое отделение.\r\nДалее никакой уже протест невозможен; да и чем в самом деле доказать? На сколько лет затянется такое дело? Что за него еще будет? Где, наконец, свидетели? Отрекутся, если б и были.\r\nТак и останется в результате, что Сушилов за рубль серебром да за красную рубаху в \"особое отделение\" пришел.\r\nАрестанты смеялись над Сушиловым - не за то, что он сменился (хотя к сменившимся на более тяжелую работу с легкой вообще питают презрение,\r\nкак ко всяким попавшимся впросак дуракам), а за то, что он взял только красную рубаху и рубль серебром:\r\nслишком уж ничтожная плата.\r\nОбыкновенно меняются за большие суммы, опять-таки судя относительно. Берут даже и по нескольку десятков рублей.\r\nНо Сушилов был так безответен, безличен и для всех ничтожен, что над ним и смеяться-то как-то не приходилось.\r\nДолго мы жили с Сушиловым, уже несколько лет. Мало-помалу он привязался ко мне чрезвычайно; я не мог этого не заметить, так что и я очень привык к нему.\r\nНо однажды - никогда не могу простить себе этого - он чего-то по моей просьбе не выполнил, а между тем только что взял у меня денег, и я имел жестокость сказать ему:\r\n\"Вот, Сушилов, деньги-то вы берете, а дело-то не делаете\".\r\nСушилов смолчал, сбегал по моему делу, но что-то вдруг загрустил. Прошло дня два. Я думал: не может быть, чтоб он это от моих слов.\r\nЯ знал, что один арестант, Антон Васильев, настоятельно требовал с него какой-то грошовый долг.\r\nВерно, денег нет, а он боится спросить у меня. На третий день я и говорю ему: \"Сушилов, вы, кажется, у меня хотели денег спросить, для Антона Васильева? Нате\".\r\nЯ сидел тогда на нарах; Сушилов стоял передо мной.\r\nОн был, кажется, очень поражен, что я сам ему предложил денег, сам вспомнил о его затруднительном положении,\r\nтем более что в последнее время, по его мнению, уж слишком много у меня забрал, так что и надеяться не смел, что я еще дам ему.\r\nОн посмотрел на деньги, потом на меня, вдруг отвернулся и вышел.\r\nВсе это меня очень поразило. Я пошел за ним и нашел его за казармами. Он стоял у острожного частокола, лицом к забору, прижав к нему голову и облокотясь на него рукой.\r\n\"Сушилов, что с вами?\" - спросил я его. Он не смотрел на меня, и я, к чрезвычайному удивлению, заметил, что он готов заплакать: \"Вы, Александр Петрович.\r\n.. думаете, - начал он прерывающимся голосом и стараясь смотреть в сторону, - что я вам... за деньги... а я.\r\n.. я... ээх!\" Тут он оборотился опять к частоколу, так что даже стукнулся об него лбом, - и как зарыдает!.\r\n. Первый раз я видел в каторге человека плачущего.\r\nНасилу я утешил его, и хоть он с тех пор, если возможно это, еще усерднее начал служить мне и \"наблюдать меня\",\r\nно по некоторым, почти неуловимым признакам я заметил, что его сердце никогда не могло простить мне попрек мой.\r\nА между тем другие смеялись же над ним, шпыняли его при всяком удобном случае, ругали его иногда крепко, - а он жил же с ними ладно и дружелюбно и никогда не обижался.\r\nДа, очень трудно бывает распознать человека, даже и после долгих лет знакомства!\r\nВот почему с первого взгляда каторга и не могла мне представиться в том настоящем виде, как представилась впоследствии.\r\nВот почему я сказал, что если и смотрел на все с таким жадным, усиленным вниманием, то все-таки не мог разглядеть много такого, что у меня было под самым носом.\r\nЕстественно, меня поражали сначала явления крупные, резко выдающиеся, но и те, может быть,\r\nпринимались мною неправильно и только оставляли в душе моей одно тяжелое, безнадежно грустное впечатление.\r\nОчень много способствовала тому встреча моя с А-вым, тоже арестантом,\r\nприбывшим незадолго до меня в острог и поразившим меня особенно мучительным впечатлением в первые дни моего прибытия в каторгу.\r\nЯ, впрочем, узнал еще до прибытия в острог, что встречусь там с А-вым. Он отравил мне это первое тяжелое время и усилил мои душевные муки. Не могу умолчать о нем.\r\nЭто был самый отвратительный пример, до чего может опуститься и исподлиться человек и до какой степени может убить в себе всякое нравственное чувство, без труда и без раскаяния.\r\nА-в был молодой человек, из дворян, о котором уже я отчасти упоминал, говоря, что он переносил нашему плац-майору все, что делается в остроге, и был дружен с денщиком Федькой.\r\nВот краткая его история:\r\nне докончив нигде курса и рассорившись в Москве с родными, испугавшимися развратного его поведения, он прибыл в Петербург и, чтоб добыть денег,\r\nрешился на один подлый донос, то есть решился продать кровь десяти человек для немедленного удовлетворения своей неутолимой жажды к самым грубым и развратным наслаждениям,\r\nдо которых он, соблазненный Петербургом, его кондитерскими и Мещанскими, сделался падок до такой степени, что, будучи человеком неглупым, рискнул на безумное и бессмысленное дело.\r\nЕго скоро обличили; в донос свой он впутал невинных людей, других обманул, и за это его сослали в Сибирь, в наш острог, на десять лет.\r\nОн еще был очень молод, жизнь для него только что начиналась.\r\nКазалось бы, такая страшная перемена в его судьбе должна была поразить, вызвать его природу на какой-нибудь отпор, на какой-нибудь перелом.\r\nНо он без малейшего смущения принял новую судьбу свою, без малейшего даже отвращения, не возмутился перед ней нравственно,\r\nне испугался в ней ничего, кроме разве необходимости работать и расстаться с кондитерскими и с тремя Мещанскими.\r\nЕму даже показалось, что звание каторжного только еще развязало ему руки на еще большие подлости и пакости.\r\n\"Каторжник, так уж каторжник и есть; коли каторжник, стало быть, уж можно подличать, и не стыдно\". Буквально, это было его мнение. Я вспоминаю об этом гадком существе как об феномене.\r\nЯ несколько лет прожил среди убийц, развратников и отъявленных злодеев, но положительно говорю,\r\nникогда еще в жизни я не встречал такого полного нравственного падения, такого решительного разврата и такой наглой низости, как в А-ве.\r\nУ нас был отцеубийца, из дворян; я уже упоминал о нем; но я убедился по многим чертам и фактам, что даже и тот был несравненно благороднее и человечнее А-ва.\r\nНа мои глаза, во все время моей острожной жизни, А-в стал и был каким-то куском мяса, с зубами и с желудком и с неутолимой жаждой наигрубейших, самых зверских телесных наслаждений,\r\nа за удовлетворение самого малейшего и прихотливейшего из этих наслаждений он способен был хладнокровнейшим образом убить,\r\nзарезать, словом, на все, лишь бы спрятаны были концы в воду.\r\nЯ ничего не преувеличиваю; я узнал хорошо А-ва. Это был пример, до чего могла дойти одна телесная сторона человека, не сдержанная внутренно никакой нормой, никакой законностью.\r\nИ как отвратительно мне было смотреть на его вечную насмешливую улыбку. Это было чудовище, нравственный Квазимодо.\r\nПрибавьте к тому, что он был хитер и умен, красив собой, несколько даже образован, имел способности.\r\nНет, лучше пожар, лучше мор, чем такой человек в обществе!\r\nЯ сказал уже, что в остроге все так исподлилось, что шпионство и доносы процветали и арестанты нисколько не сердились за это.\r\nНапротив, с А-м все они были очень дружны и обращались с ним несравненно дружелюбнее, чем с нами. Милости же к нему нашего пьяного майора придавали ему в их глазах значение и вес.\r\nМежду прочим, он уверял майора, что он может снимать портреты (арестантов он уверял, что был гвардии поручиком),\r\nи тот потребовал, чтоб его высылали на работу к нему на дом, для того, разумеется, чтоб рисовать майорский портрет.\r\nТут-то он и сошелся с денщиком Федькой, имевшим чрезвычайное влияние на своего барина, а следственно, на всех и на все в остроге.\r\nА-в шпионил на нас по требованию майора же, а тот, хмельной, когда бил его по щекам, то его же ругал шпионом и доносчиком.\r\nСлучалось, и очень часто, что сейчас же после побоев майор садился на стул и приказывал А-ву продолжать портрет.\r\nНаш майор, кажется, действительно верил, что А-в был замечательный художник, чуть не Брюллов, о котором и он слышал, но все-таки считал себя вправе лупить его по щекам,\r\nпотому, дескать, что теперь ты хоть и тот же художник, но каторжный, и хоть будь ты раз-Брюллов, а я все-таки твой начальник, а стало быть, что захочу, то с тобою и сделаю.\r\nМежду прочим, он заставлял А-ва снимать ему сапоги и выносить из спальни разные вазы, и все-таки долго не мог отказаться от мысли, что А-в великий художник.\r\nПортрет тянулся бесконечно, почти год.\r\nНаконец, майор догадался, что его надувают, и, убедившись вполне, что портрет не оканчивается, а, напротив,\r\nс каждым днем все более и более становится на него непохожим, рассердился, исколотил художника и сослал его за наказание в острог, на черную работу.\r\nА-в, видимо, жалел об этом, и тяжело ему было отказаться от праздных дней, от подачек с майорского стола,\r\nот друга Федьки и от всех наслаждений, которые они вдвоем изобретали себе у майора на кухне.\r\nПо крайней мере майор с удалением А-ва перестал преследовать М., арестанта, на которого А-в беспрерывно ему наговаривал, и вот за что: М. во время прибытия А-ва в острог был один.\r\nОн очень тосковал;\r\nне имел ничего общего с прочими арестантами, глядел на них с ужасом и омерзением,\r\nне замечал и проглядел в них все, что могло бы подействовать на него примирительно, и не сходился с ними.\r\nТе платили ему тою же ненавистью. Вообще положение людей, подобных М., в остроге ужасно. Причина, по которой А-в попал в острог, была М. неизвестна.\r\nНапротив, А-в, догадавшись, с кем имеет дело, тотчас же уверил его, что он сослан совершенно за противоположное доносу, почти за то же, за что сослан был и М.\r\nМ. страшно обрадовался товарищу, другу.\r\nОн ходил за ним, утешал его в первые дни каторги, предполагая, что он должен был очень страдать, отдал ему последние свои деньги, кормил его, поделился с ним необходимейшими вещами.\r\nНо А-в тотчас же возненавидел его именно за то, что тот был благороден, за то,\r\nчто с таким ужасом смотрел на всякую низость, за то именно, что был совершенно не похож на него, и все, что М.\r\n, в прежних разговорах, передал ему об остроге и о майоре, все это А-в поспешил при первом случае донести майору.\r\nМайор страшно возненавидел за это и угнетал М., и если б не влияние коменданта, он довел бы его до беды.\r\nА-в же не только не смущался, когда потом М. узнал про его низость, но даже любил встречаться с ним и с насмешкой смотреть на него.\r\nЭто, видимо, доставляло ему наслаждение. Мне несколько раз указывал на это сам М. Эта подлая тварь потом бежала с одним арестантом и с конвойным, но об этом побеге я скажу после.\r\nОн очень сначала и ко мне подлизывался, думал, что я не слыхал о его истории. Повторяю, он отравил мне первые дни моей каторги еще большей тоской.\r\nЯ ужаснулся той страшной подлости и низости, в которую меня ввергнули, среди которой я очутился.\r\nЯ подумал, что здесь и все так же подло и низко. Но я ошибался: я судил обо всех по А-ву.\r\nВ эти три дня я в тоске слонялся по острогу, лежал на своих нарах, отдал шить надежному арестанту,\r\nуказанному мне Аким Акимычем, из выданного мне казенного холста рубашки, разумеется за плату (по скольку-то грошей с рубашки),\r\nзавел себе, по настоятельному совету Аким Акимыча, складной тюфячок (из войлока, обшитого холстом),\r\nчрезвычайно тоненький, как блин, и подушку, набитую шерстью, страшно жесткую с непривычки.\r\nАким Акимыч сильно хлопотал об устройстве мне всех этих вещей и сам в нем участвовал,\r\nсобственноручно сшил мне одеяло из лоскутков старого казенного сукна, собранного из выносившихся панталон и курток, купленных мною у других арестантов.\r\nКазенные вещи, которым выходил срок, оставлялись в собственность арестанта;\r\nони тотчас же продавались тут же в остроге, и как бы не была заношена вещь, все-таки имела надежду сойти с рук за какую-нибудь цену.\r\nВсему этому я сначала очень удивлялся. Вообще это было время моего первого столкновения с народом.\r\nЯ сам вдруг сделался таким же простонародьем, таким же каторжным, как и они.\r\nИх привычки, понятия, мнения, обыкновения стали как будто тоже моими, по крайней мере по форме, по закону, хотя я и не разделял их в сущности.\r\nЯ был удивлен и смущен, точно и не подозревал прежде ничего этого и не слыхал ни о чем, хотя и знал и слышал.\r\nНо действительность производит совсем другое впечатление, чем знание и слухи.\r\nМог ли я, например, хоть когда-нибудь прежде подозревать, что такие вещи, такие старые обноски могут считаться тоже вещами?\r\nА вот сшил же себе из этих обносков одеяло! Трудно было и представить себе, какого сорта было сукно, определенное на арестантское платье.\r\nС виду оно как будто и в самом деле походило на сукно, толстое, солдатское; но, чуть-чуть поношенное, оно обращалось в какой-то бредень и раздиралось возмутительно.\r\nВпрочем, суконное платье давалось на годичный срок, но и с этим сроком трудно было справиться.\r\nАрестант работает, носит на себе тяжести; платье обтирается и обдирается скоро.\r\nТулупы же выдавались на три года и обыкновенно служили в продолжение всего этого срока и одеждой, и одеялами, и подстилками.\r\nНо тулупы крепки, хотя и не редкость было на ком-нибудь видеть к концу третьего года, то есть срока выноски, тулуп, заплатанный простою холстиной.\r\nНесмотря на то, даже очень выношенные, по окончании определенного им срока, продавались копеек за сорок серебром.\r\nНекоторые же, получше сохранившиеся, продавались за шесть или даже за семь гривен серебром, а в каторге это были большие деньги.\r\nДеньги же - я уже говорил об этом - имели в остроге страшное значение, могущество.\r\nПоложительно можно сказать, что арестант, имевший хоть какие-нибудь деньги в каторге, в десять раз меньше страдал,\r\nчем совсем не имевший их, хотя последний обеспечен тоже всем казенным, и к чему бы, кажется, иметь ему деньги?\r\n- как рассуждало наше начальство.\r\nОпять-таки, повторяю, что, если б арестанты лишены были всякой возможности иметь свои деньги,","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Степняк-Кравчинский С","role":"user"},{"content":"Имеет ли читатель хоть малейшее представление о том, что такое карцер в центральной тюрьме?\r\nЭто клетки, отгороженные в ретирадном месте, по абсолютной тьме и по величине напоминающие без преувеличения гробы,\r\nвпрочем, даже для мертвеца среднего роста такой гроб был бы, пожалуй, тесен.\r\nЖивые могут поместиться в клетке только согнувшись.\r\nУзник, даже физически крепкий человек, отсидевший в этой вонючей, тесной дыре несколько дней,\r\nпосле выхода из нее едва держится на ногах от головокружения и выглядит так, как будто он перенес тяжелую болезнь.\r\nДаже если заключенные ничем не провинились, Грицылевский не оставляет своих жертв в покое. Просто по злобе или вообще без всякой причины он беспрестанно терзает и мучает их.\r\nОднажды, обходя камеры, он увидел на столе у заключенного учебник французского языка, который сам дозволил ему держать у себя.\r\n-- Что такое! -- вскричал он с циничным смехом. -- Ты, должно быть, хочешь в Швейцарию, потому и понадобился тебе французский язык.\r\nИ он унес книгу, отняв у несчастного единственное утешение, лишив его дела, занимавшего его ум и помогавшего ему выносить тяжесть одиночества.\r\nЕсли бы спросить самодура, зачем он это сделал, почему так грубо лишил узника ранее оказанного тому блага, он лишь ответил бы, что такова была его воля.\r\nЭто был внезапный каприз показать арестанту свою власть.\r\nОн в дурном расположении духа или ему дома не угодят -- и он приказывает, чтобы у больных одиночников отобрали постель (больным дается соломенный тюфяк,\r\nсуконное одеяло и подушка) и оставили им только тощий войлок -- обычную постель заключенного в Ново-Белгородском централе.\r\nНо это, скажете вы, просто тиранические выходки малограмотного, грубого солдафона, развращенного бесконтрольностью своей деспотической власти.\r\nНачальству, разумеется, ничего не ведомо о его бесчинствах; если бы оно знало, то им, несомненно, положили бы конец.\r\nДавайте же, в таком случае, поднимемся на ступеньку выше.\r\nЛицом, стоящим непосредственно над смотрителем тюрьмы, является губернатор.\r\nОднажды Грицылевский за какое-то незначительное нарушение тюремных правил приказал заковать в кандалы политического заключенного,\r\nбольного чахоткой, который, кроме того, уже отбыл свой \"испытуемый срок\".\r\nВозмущенные этой расправой, его товарищи дерзнули заявить смотрителю, что они будут жаловаться на его невыносимо грубое, бесчеловечное обращение с заключенными губернатору.\r\nГрицылевский не мог задержать жалобу, адресованную вышестоящим властям, но ничего не мешало ему наказать за то, что ее написали.\r\nОн отнял у узников книги, некоторых вовсе лишил прогулки, для других сократил ее и, наконец, приказал заколотить в камерах вентиляционные отверстия над дверьми.\r\nКогда один из больных, Сиряков, стал жаловаться, что ему нечем дышать, Грицылевский сказал: \"Тем скорее он издохнет!\"\r\nНо интереснее всего было решение губернатора.\r\nПризнав, что смотритель действительно не имел права заковывать в кандалы заключенного, отсидевшего \"испытуемый срок\",\r\nгубернатор предписал арестантам, подписавшим жалобу, за оскорбление смотрителя надеть наручники и посадить в карцер на время от одних суток до трех!\r\nПоднимемся еще выше.\r\nЛетом 1877 года в Ново-Белгородскую тюрьму приехал министр юстиции. Между прочим он зашел в камеру Плотникова, уже умиравшего от чахотки.\r\nУзник сказал ему, что если не будут изменены нынешние невыносимые условия для политических, то они очень скоро перейдут из этой временной могилы в могилу вечную.\r\nНа это граф Пален с особенной расстановкой и со своим немецким акцентом ответил: \"Так вам всем и надо! Страдайте! Вы сделали много зла для России!\"\r\nВ тот период, не надо забывать, русские социалисты занимались исключительно только распространением социалистических брошюр.\r\nВ каторжный централ, в сущности говоря, не был отправлен ни один террорист.\r\nПоследняя группа политических заключенных, перед которой открылись ворота Белгородской тюрьмы, была осуждена по процессу Ковальского -- Свитыч, Виташевский и еще два революционера*.\r\n______________\r\n* Чтобы быть вполне точным, я должен сказать, что эти люди, строго говоря, не могут быть названы пропагандистами. Но с другой стороны, они, безусловно, не были террористами.\r\nПравильнее будет сказать, что они были больше чем пропагандисты, но и не террористы.\r\nОни выдвинулись в короткий промежуток времени, между концом пропагандистского и началом террористического периода.\r\nПрежде чем решиться устраивать покушения на прислужников самовластья, карая их за действия, какие я выше описывал,\r\nи тем самым навлечь на своих товарищей новые жестокости, революционная партия постановила перейти к самообороне, оказывать сопротивление полиции при арестах.\r\nЭто было время, когда защита с оружием в руках конспиративной квартиры была вменена революционерам в обязанность.\r\nСвитыча и Виташевского судили за участие в одном из таких актов самозащиты (Примеч. Степняка-Кравчинского.)\r\nС наступлением террористического периода положение новобелгородских политических заключенных стало еще невыносимее.\r\nПравительство рассматривало их как заложников, и после каждого удара, нанесенного террористами, оно обрушивало на обреченные головы узников весь свой бессильный гнев.\r\n-- Вы мне за это дорого заплатите! -- говорил смотритель тюрьмы в каждом таком случае.\r\nПосле убийства Мезенцова у политических отняли все книги. После убийства генерал-губернатора Кропоткина их заковали в кандалы.\r\nА когда еще кого-то убили, выселили из Харьковской губернии родителей политических заключенных без права возвращения в свои дома.\r\nПосле первого покушения на императора некоторые из этих несчастных были сосланы в Сибирь.\r\nУзников непрестанно пытали мелочным злом и глумлением, закрывали, например, вентиляционные отдушины в камерах.\r\nПод конец все душники были наглухо заколочены, и узники едва могли дышать. Казалось, смотритель хотел удушить их. Так их наказывали за провинности, совершенные другими.\r\nСобственно говоря, режим, установленный в каторжном централе, в основном, тот же, что и в Доме предварительного заключения.\r\nТа же полная изоляция узников, лишение их движения, возможности заниматься полезным трудом, физическим и умственным.\r\nИ последствия тоже одинаковы: утраченное здоровье, чахотка, цинга, общее расстройство всего организма.\r\nРазница в том лишь, что заключенные, ожидающие суда, еще питают надежду на оправдательный приговор, да и на суде они могут рассказать об истязаниях, заклеймить своих мучителей.\r\nНо заключенным в тюрьмах такого утешения не дано. Для них нет больше надежды: протестовать они не могут, а жалобы служат лишь тому, чтобы увеличить их невзгоды.\r\nОтданные во власть тюремщиков, они имеют один удел -- сносить нечеловеческую жестокость и грубые надругательства.\r\nВ Петербурге заключенные, находящиеся под предварительным следствием, могут, кроме того, тайно сообщаться со своими близкими на воле,\r\nим придает силы будущая встреча лицом к лицу с их врагами, -- так воинам вселяет смелость нетерпеливое ожидание скорой битвы.\r\nНо у узников тюрьмы нет этих преимуществ.\r\nОтрезанные от общества людей, угнетенные убийственным однообразием своего беспросветного существования, физически и умственно обессиленные,\r\nим нечего больше ожидать, кроме новых мучений и безвременной смерти задолго до того, как истечет срок их заточения.\r\nЯ уже обращал внимание моих читателей на то, как действует на здоровье и на психику узников система одиночного заключения в Доме предварительного заключения.\r\nВ Ново-Белгороде, где условия неизмеримо тяжелее, одиночное заточение -- настоящее бедствие. В тюрьме постоянно свирепствуют чахотка и тиф.\r\nЕсли половина или три четверти арестантов выживают, то это происходит не по причине заботливого ухода за больными со стороны тюремщиков, наоборот,\r\nони делают все, чтобы сократить их дни, но благодаря прекрасному климату и благодатному воздуху благословенной Украины, страны их неволи.\r\nИ все же из двадцати молодых мужчин в возрасте от двадцати трех до тридцати лет шесть человек умерли после четырех лет заточения в централе.\r\nИз них пятеро погибли в стенах тюрьмы, шестой, Лев Дмоховский, -- на пути в сибирскую ссылку.\r\nНо самый страшный бич для узников одиночного заключения, бич, против которого благоприятные климатические условия не спасение, -- это умопомешательство.\r\nВ то время когда автор упомянутых мной вторых записок заканчивал свою тетрадь, в правосторонних одиночках,\r\nодну из которых он занимал, из четырнадцати заключенных было пять душевнобольных, то есть более трети.\r\nОн записал их имена: Плотников, Донецкий, Бочаров, Боголюбов и Соколовский.\r\nДвое были тихие сумасшедшие, у троих было буйное помешательство. Они наполняли клетки тюремного здания неистовыми воплями и диким ревом, душераздирающим плачем и безумным хохотом.\r\nСловами нельзя описать и воображение бессильно нарисовать весь ужас пребывания в этом доме умалишенных тех,\r\nкто, хоть и сохранил еще здравый ум, живут в страхе, что их постигнет участь больных товарищей.\r\nОни постоянно видят нависшую над ними тень рокового недуга.\r\nНо все настойчивые и упорные усилия добиться перевода душевнобольных в психиатрическую больницу в течение долгого времени оставались тщетными и полностью так и не увенчались успехом.\r\nБочаров, один из самых тяжелых психически больных, -- он страдал буйным помешательством -- многие месяцы оставался в своей конуре,\r\nпрежде чем его увезли, и это произошло лишь после усиленных домогательств со стороны заключенных и врача.\r\nСмотритель распорядился наконец отправить Бочарова из Ново-Белгорода, но не в психиатрическую больницу, а в соседний Борисоглебский каторжный централ, где он вскоре после этого умер.\r\nО Гамове тюремные власти вообще не сочли нужным побеспокоиться, и он умер в состоянии умопомешательства в своей камере.\r\nПлотников, правда, был переведен в сумасшедший дом, но только после того, как стал совершенно безнадежным и ему недолго оставалось жить.\r\nОн скончался через несколько недель после того, как его увезли из тюрьмы.\r\nНо это еще не самое худшее. Обращение тюремных надзирателей с несчастными психически больными неслыханно варварское.\r\nПриступ умопомешательства карается так, словно это акт умышленного неповиновения.\r\nИх пинают ногами, надевают наручники и, если они все же продолжают шуметь, с яростью швыряют на пол камеры и заставляют там лежать.\r\nВсе это доносится до слуха других узников, и они становятся еще более несчастными от столь ужасных мучений своих товарищей,\r\nот жестокости тюремщиков, от сознания невозможности ни предотвратить мучения, ни отомстить за жестокость.\r\nПсихически больным нет никакой пощады;\r\nони так же должны соблюдать режим, выполнять те же правила, что и здоровые, и они подвергаются тем же наказаниям за небрежность или непослушание.\r\nУ Боголюбова, того самого Боголюбова, который по распоряжению Трепова подвергся истязанию розгами и был отомщен выстрелом из револьвера Веры Засулич,\r\nприговоренного за участие в демонстрации на Казанской площади к пятнадцати годам каторги, была навязчивая идея, что все вокруг в заговоре, чтобы убить его.\r\nОднако его брили так же, как и других. Когда явился цирюльник, бедняга закричал от страха, сопротивляясь с неистовством отчаяния.\r\nНо ничего не помогло. Надзиратели душили и связали его и наконец насильно побрили.\r\nКогда в апреле 1879 года генерал, посланный новым губернатором для официального инспектирования Белгородского централа, обратился к заключенным со стереотипными вопросами:\r\n\"Имеете ли что-либо заявить?\r\nЕсть ли жалобы?\" -- один из кавказцев, князь Цицианов, сказал ему:\r\n-- Да, генерал. Я прошу о милости, которую вы легко можете мне оказать. Я прошу присудить меня к смертной казни.\r\nЖить здесь означает умирать медленной смертью, и это больше, чем я могу вынести. Умоляю вас положить конец моим страданиям. Прошу вас дать мне умереть.\r\nЭтот ответ, который я привожу слово в слово, подводит итог всему, рисует нам всю страшную картину. Комментарии излишни.\r\nТеперь мы оставляем каторжный централ с его ужасами и муками, с его страдальцами-узниками и тиранами-тюремщиками; и я предлагаю читателю сопровождать меня в другие места действия.\r\nНо советую ему крепко взять себя в руки, ибо следующий мой рассказ еще страшнее предыдущего.\r\nГлава XIX \n\n ТРУБЕЦКОЙ БАСТИОН\r\nНа берегу Невы, прямо напротив Зимнего дворца, высится русская Бастилия -- Петропавловская крепость.\r\nКаменную громаду, широкую и плоскую, венчает суживающийся кверху тонкий шпиль, точно конец гигантского шприца.\r\nКрепость делит город на две части, и в течение дня ее ворота открыты;\r\nпрохожие свободно проходят через мрачную узкую теснину извилистых сводчатых подвалов с образами святых и зажженными перед ними лампадами в углах.\r\nЗдесь помещаются караульные крепости.\r\nНо после захода солнца ворота наглухо затворяются, и, когда ночь опускается над столицей и тысячи огней заливают набережные стремительной Невы, одна лишь крепость окутана мглой,\r\nсловно огромная черная пучина, всегда разверстая, готовая поглотить все, что есть самого благородного и чистого в этом несчастном городе и в стране, проклятием которой она является.\r\nНи один живой звук не нарушает мертвой тишины, висящей над этим приютом отчаяния. Однако и зловещая цитадель имеет свой голос.\r\nОн звучит далеко за стенами этой огромной могилы неизвестных мучеников, похороненных ночами во рвах, далеко от казематов, где лежат те, чей черед еще не наступил.\r\nКаждые четверть часа огромные часы на колокольне отзванивают томительно-однообразную, раздражающую мелодию, всегда одну и ту же: \"Господи, помилуй\".\r\nЗдесь воистину алтарь деспотизма. С самого своего основания Петропавловская крепость была главной политической тюрьмой империи.\r\nНо ее вынужденные обитатели резко различались по своему положению и воззрениям.\r\nВ прошлые века главными пленниками цитадели были участники дворцовых заговоров, пребывавшие в ней на пути в Сибирь или на эшафот.\r\nОдним из первых был злосчастный царевич Алексей, сын Петра Великого, наследник престола. В крепости вам и посейчас показывают камеру, где беднягу пытали и задушили по приказу отца.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Достоевский Ф","role":"user"},{"content":"Замечу по поводу достоинства, что я почти не узнавал нашего прежнего старички в эти дни.\r\nОн держал себя как никогда прежде, стал удивительно молчалив, даже не написал ни одного письма Варваре Петровне с самого воскресенья, что я счел бы чудом, а главное стал спокоен.\r\nОн укрепился на какой-то окончательной и чрезвычайной идее, придававшей ему спокойствие, это было видно.\r\nОн нашел эту идею, сидел и чего-то ждал. Сначала впрочем был болен, особенно в понедельник; была холерина.\r\nТоже и без вестей пробыть не мог во все время;\r\nно лишь только я, оставляя факты, переходил к сути дела и высказывал какие-нибудь предположения, то он тотчас же начинал махать на меня руками, чтоб я перестал.\r\nНо оба свидания с сынком все-таки болезненно на него подействовали, хотя и не поколебали.\r\nВ оба эти дня, после свиданий, он лежал на диване, обмотав голову платком, намоченным в уксусе; но в высшем смысле продолжал оставаться спокойным.\r\nИногда, впрочем, он и не махал на меня руками.\r\nИногда тоже казалось мне, что принятая таинственная решимость как бы оставляла его, и что он начинал бороться с каким-то новым соблазнительным наплывом идей.\r\nЭто было мгновениями, но я отмечаю их. Я подозревал, что ему очень бы хотелось опять заявить себя, выйти из уединения, предложить борьбу, задать последнюю битву.\r\n- Cher, я бы их разгромил! - вырвалось у него в четверг вечером, после второго свидания с Петром Степановичем, когда он лежал, протянувшись на диване, с головой, обернутою полотенцем.\r\nДо этой минуты он во весь день еще ни слова не сказал со мной.\r\n- \"Fils, fils ch?ri\" и так далее, я согласен, что все эти выражения вздор, кухарочный словарь, да и пусть их, я сам теперь вижу.\r\nЯ его не кормил и не поил, я отослал его из Берлина в -скую губернию, грудного ребенка, по почте, ну и так далее, я согласен.\r\n.. \"Ты, говорит, меня не поил и по почте выслал, да еще здесь ограбил\".\r\nНо, несчастный, кричу ему, ведь болел же я за тебя сердцем всю мою жизнь, хотя и по почте! Il rit. Но я согласен, согласен... пусть по почте, - закончил он как в бреду.\r\n- Passons, - начал он опять через пять минут. - Я не понимаю Тургенева.\r\nУ него Базаров это какое-то фиктивное лицо, не существующее вовсе; они же первые и отвергли его тогда, как ни на что не похожее.\r\nЭтот Базаров это какая-то неясная смесь Ноздрева с Байроном, c'est le mot!\r\nПосмотрите на них внимательно: они кувыркаются и визжат от радости как щенки на солнце, они счастливы, они победители! Какой тут Байрон!.\r\n. И при том какие будни! Какая кухарочная раздражительность самолюбия, какая пошленькая жаждишка faire du bruit autour de son nom, не замечая, что son nom...\r\nО, карикатура! Помилуй, кричу ему, да неужто ты себя такого как есть людям взамен Христа предложить желаешь? Il rit.\r\nIl rit beaucoup, il rit trop. У него какая-то странная улыбка. У его матери не было такой улыбки. Il rit toujours.\r\nОпять наступило молчание.\n - Они хитры; в воскресенье они сговорились... - брякнул он вдруг.\r\n- О, без сомнения, - вскричал я, навострив уши, - все это стачка и сшито белыми нитками, и так дурно разыграно.\r\n- Я не про то. Знаете ли, что все это было нарочно сшито белыми нитками, чтобы заметили те... кому надо. Понимаете это?\n - Нет, не понимаю.\r\n- Tant mieux. Passons. Я очень раздражен сегодня.\n - Да зачем же вы с ним спорили, Степан Трофимович? - проговорил я укоризненно.\r\n- Je voulais convertir. Конечно смейтесь.\r\nCette pauvre тетя, elle entendra de belles choses! О, друг мой, поверите ли, что я давеча ощутил себя патриотом! Впрочем я всегда сознавал себя русским.\r\n.. да настоящий русский и не может быть иначе, как мы с вами. Il у a lа dedans quelque chose d'aveugle et de louche.\r\n- Непременно, - ответил я.\r\n- Друг мой, настоящая правда всегда не правдоподобна, знаете ли вы это? Чтобы сделать правду правдоподобнее, нужно непременно подмешать к ней лжи. Люди всегда так и поступали.\r\nМожет быть, тут есть, чего мы не понимаем. Как вы думаете, есть тут, чего мы не понимаем в этом победоносном визге? Я бы желал, чтобы было. Я бы желал.\r\nЯ промолчал. Он тоже очень долго молчал.\r\n- Говорят, французский ум... - залепетал он вдруг точно в жару, - это ложь, это всегда так и было.\r\nЗачем клеветать на французский ум? Тут просто русская лень, наше унизительное бессилие произвести идею, наше отвратительное паразитство в ряду народов.\r\nIls sont tout simplement des paresseux, а не французский ум.\r\nО, русские должны бы быть истреблены для блага человечества как вредные паразиты! Мы вовсе, вовсе не к тому стремились; я ничего не понимаю.\r\nЯ перестал понимать!\r\nДа понимаешь ли, кричу ему, понимаешь ли, что если у вас гильйотина на первом плане и с таким восторгом,\r\nто это единственно потому, что рубить головы всего легче, а иметь идею всего труднее!\r\nVous ?tes des paresseux! Votre drapeau est une guenille, une impuissance.\r\nЭти телеги, или как там: \"стук телег, подвозящих хлеб человечеству\", полезнее Сикстинской Мадонны, или как у них там... une b?tise dans се genre.\r\nНо понимаешь ли, кричу ему, понимаешь ли ты, что человеку кроме счастья так же точно и совершенно во столько же необходимо и несчастие! Il rit.\r\nТы, говорит, здесь бонмо отпускаешь, \"нежа свои члены (он пакостнее выразился) на бархатном диване\"...\r\nИ заметьте, эта наша привычка на ты отца с сыном; хорошо, когда оба согласны, ну, а если ругаются? С минуту опять помолчали.\r\n- Cher, - заключил он вдруг, быстро приподнявшись, - знаете ли, что это непременно чем-нибудь кончится?\n - Уж конечно, - сказал я.\r\n- Vous ne comprenez pas. Passons. Но... обыкновенно на свете кончается ничем, но здесь будет конец, непременно, непременно!\r\nОн встал, прошелся по комнате в сильнейшем волнении и, дойдя опять до дивана, бессильно повалился на него.\r\nВ пятницу утром Петр Степанович уехал куда-то в уезд и пробыл до понедельника.\r\nОб отъезде его я узнал от Липутина, и тут же, как-то к разговору, узнал от него, что Лебядкины, братец и сестрица, оба где-то за рекой, в Горшечной слободке.\r\n\"Я же и перевозил\", прибавил Липутин, и, прервав о Лебядкиных, вдруг возвестил мне,\r\nчто Лизавета Николаевна выходит за Маврикия Николаевича, и хоть это и не объявлено, но помолвка была и дело покончено.\r\nНазавтра я встретил Лизавету Николаевну верхом в сопровождении Маврикия Николаевича, выехавшую в первый раз после болезни.\r\nОна сверкнула на меня издали глазами, засмеялась и очень дружески кивнула головой. Все это я передал Степану Трофимовичу; он обратил некоторое внимание лишь на известие о Лебядкиных.\r\nА теперь, описав наше загадочное положение в продолжение этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали,\r\nприступлю к описанию последующих событий моей хроники, и уже, так сказать, с знанием дела, в том виде, как все это открылось и объяснилось теперь.\r\nНачну именно с восьмого дня после того воскресенья, то-есть с понедельника вечером - потому что в сущности с этого вечера и началась \"новая история\".\r\nIII.\r\nБыло семь часов вечера.\r\nНиколай Всеволодович сидел один в своем кабинете, - комнате им еще прежде излюбленной, высокой, устланной коврами, уставленной несколько тяжелою, старинного фасона мебелью.\r\nОн сидел в углу на диване, одетый как бы для выхода, но, казалось, никуда не собирался, На столе пред ним стояла лампа с абажуром. Бока и углы большой комнаты оставались в тени.\r\nВзгляд его был задумчив и сосредоточен, не совсем спокоен; лицо усталое и несколько похудевшее. Болен он был действительно флюсом; но слух о выбитом зубе был преувеличен.\r\nЗуб только шатался, но теперь снова окреп; была тоже рассечена изнутри верхняя губа, но и это зажило.\r\nФлюс же не проходил всю неделю лишь потому, что больной не хотел принять доктора и вовремя дать разрезать опухоль, а ждал, пока нарыв сам прорвется.\r\nОн не только доктора, но и мать едва допускал к себе, и то на минуту, один раз на дню и непременно в сумерки, когда уже становилось темно, а огня еще не подавали.\r\nНе принимал он тоже и Петра Степановича, который однако же по два и по три раза в день забегал к Варваре Петровне, пока оставался в городе.\r\nИ вот наконец в понедельник, возвратясь поутру после своей трехдневной отлучки, обегав весь город и отобедав у Юлии Михайловны,\r\nПетр Степанович к вечеру явился наконец к нетерпеливо ожидавшей его Варваре Петровне.\r\nЗапрет был снят, Николай Всеволодович принимал.\r\nВарвара Петровна сама подвела гостя к дверям кабинета; она давно желала их свиданья, а Петр Степанович дал ей слово забежать к ней от Nicolas и пересказать.\r\nРобко постучалась она к Николаю Всеволодовичу и, не получая ответа, осмелилась приотворить дверь вершка на два.\r\n- Nicolas, могу я ввести к тебе Петра Степановича? - тихо и сдержанно спросила она, стараясь разглядеть Николая Всеволодовича из-за лампы.\r\n- Можно, можно, конечно можно! - громко и весело крикнул сам Петр Степанович, отворил дверь своею рукой и вошел.\r\nНиколай Всеволодович не слыхал стука в дверь, а расслышал лишь только робкий вопрос мамаши, но не успел на него ответить.\r\nПред ним в эту минуту лежало только что прочитанное им письмо, над которым он сильно задумался.\r\nОн вздрогнул, заслышав внезапный окрик Петра Степановича, и поскорее накрыл письмо попавшимся под руку преспапье, но не совсем удалось:\r\nугол письма и почти весь конверт выглядывали наружу.\r\n- Я нарочно крикнул изо всей силы, чтобы вы успели приготовиться, - торопливо с удивительною наивностью прошептал Петр Степанович,\r\nподбегая к столу, и мигом уставился на преспапье и на угол письма.\r\n- И конечно успели подглядеть, как я прятал от вас под преспапье только что полученное мною письмо, - спокойно проговорил Николай Всеволодович, не трогаясь с места.\r\n- Письмо? Бог с вами и с вашим письмом, мне что! - воскликнул гость, - но... главное, - зашептал он опять, обертываясь к двери, уже запертой, и кивая в ту сторону головой.\r\n- Она никогда не подслушивает, - холодно заметил Николай Всеволодович.\r\n- То-есть если б и подслушивала! - мигом подхватил, весело возвышая голос и усаживаясь в кресло, Петр Степанович. - Я ничего против этого, я только теперь бежал поговорить наедине.\r\n.. Ну, наконец-то я к вам добился! Прежде всего как здоровье? Вижу, что прекрасно, и завтра, может быть, вы явитесь, - а?\r\n- Может быть.\r\n- Разрешите их наконец, разрешите меня! - неистово зажестикулировал он с шутливым и приятным видом.\r\n- Если б вы знали, что я должен был им наболтать. А впрочем вы знаете. - Он засмеялся.\r\n- Всего не знаю. Я слышал только от матери, что вы очень... двигались.\r\n- То-есть я ведь ничего определенного, - вскинулся вдруг Петр Степанович, как бы защищаясь от ужасного нападения, - знаете,\r\nя пустил в ход жену Шатова, то-есть слухи о ваших связях в Париже, чем и объяснялся конечно тот случай в воскресенье.\r\n.. вы не сердитесь?\r\n- Убежден, что вы очень старались.\r\n- Ну, я только этого и боялся. А впрочем что ж это значит: \"очень старались\"? Это ведь упрек.\r\nВпрочем вы прямо ставите, я всего больше боялся, идя сюда, что вы не захотите прямо поставить.\r\n- Я ничего и не хочу прямо ставить, - проговорил Николай Всеволодович с некоторым раздражением, но тотчас же усмехнулся.\r\n- Я не про то; не про то, не ошибитесь, не про то! - замахал руками Петр Степанович, сыпля словами как горохом и тотчас же обрадовавшись раздражительности хозяина.\r\n- Я не стану вас раздражать нашим делом, особенно в вашем теперешнем положении.\r\nЯ прибежал только о воскресном случае, и то в самую необходимую меру, потому нельзя же ведь.\r\nЯ с самыми открытыми объяснениями, в которых нуждаюсь главное я, а не вы, - это для вашего самолюбия, но в то же время это и правда.\r\nЯ пришел, чтобы быть с этих пор всегда откровенным.\r\n- Стало быть, прежде были неоткровенны?\r\n- И вы это знаете сами. Я хитрил много раз...\r\nвы улыбнулись, очень рад улыбке, как предлогу для разъяснения;\r\nя ведь нарочно вызвал улыбку хвастливым словом \"хитрил\", для того, чтобы вы тотчас же и рассердились: как это я смел подумать, что могу хитрить, а мне, чтобы сейчас же объясниться.\r\nВидите, видите, как я стал теперь откровенен! Ну-с, угодно вам выслушать?\r\nВ выражении лица Николая Всеволодовича, презрительно спокойном и даже насмешливом,\r\nнесмотря на все очевидное желание гостя раздражить хозяина нахальностию своих заранее наготовленных и с намерением грубых наивностей,\r\n- выразилось наконец несколько тревожное любопытство.\r\n- Слушайте же, - завертелся Петр Степанович пуще прежнего. - Отправляясь сюда, то-есть вообще сюда, в этот город, десять дней назад, я конечно решился взять роль.\r\nСамое бы лучшее совсем без роли, свое собственное лицо, не так ли? Ничего нет хитрее, как собственное лицо, потому что никто не поверит.\r\nЯ, признаться, хотел было взять дурачка, потому что дурачек легче, чем собственное лицо;\r\nно так как дурачек все-таки крайность, а крайность возбуждает любопытство, то я и остановился на собственном лице окончательно.\r\nНу-с, какое же мое собственное лицо? Золотая средина: ни глуп, ни умен, довольно бездарен и с луны соскочил, как говорят здесь благоразумные люди, не так ли?\r\n- Что ж, может быть и так, - чуть-чуть улыбнулся Николай Всеволодович.\r\n- А, вы согласны - очень рад; я знал вперед, что это ваши собственные мысли...\r\nНе беспокойтесь, не беспокойтесь, я не сержусь и вовсе не для того определил себя в таком виде, чтобы вызвать ваши обратные похвалы:\r\n\"нет, дескать, вы не бездарны, нет, дескать, вы умны\".\r\n.. А, вы опять улыбаетесь!.. Я опять попался. Вы не сказали бы: \"вы умны\", ну и положим; я все допускаю. Passons, как говорит папаша, и, в скобках, не сердитесь на мое многословие.\r\nКстати вот и пример: я всегда говорю много, то-есть много слов, и тороплюсь, и у меня всегда не выходит. А почему я говорю много слов и у меня не выходит? Потому что говорить не умею.\r\nТе, которые умеют хорошо говорить, те коротко говорят.\r\nВот, стало быть, у меня и бездарность, - не правда ли? Но так как этот дар бездарности у меня уже есть натуральный, так почему мне им не воспользоваться искусственно? Я и пользуюсь.\r\nПравда, собираясь сюда, я было подумал сначала молчать; но ведь молчать - большой талант, и, стало быть, мне неприлично, а во-вторых, молчать все-таки ведь опасно;","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Дурова Н","role":"user"},{"content":"Услыша слова эти, я отгадала, что вижу перед собою меньшого брата отца моего, и первая мысль моя была убежать; к счастию, я не имела времени сделать этой глупости.\r\nНа вопрос дяди Засс тотчас показал меня рукою, и дядя, подошед ко мне, обнял меня и сказал вполголоса: «Мать твоя умерла!» Слова эти, как острый кинжал, вонзились мне в сердце.\r\nЯ затрепетала, побледнела и, чувствуя, что слезы готовы брызнуть из глаз моих, взяла, не имея сил сказать ни одного слова, дядю за руку и вышла с ним из квартиры Засса.\r\n«Поедем ко мне», - сказал дядюшка, когда мы были уже на улице. Я села в его сани и во всю дорогу молчала, закрывая глаза и лицо шинелью, чтоб проходящие не видали, что я плачу.\r\nДома дядя рассказал мне, что отец мой получил от меня письмо из Гродно и, увидев из этого письма,\r\nчто я вступила в Коннопольский полк товарищем, испугался столь необыкновенного шага моего;\r\nне зная, как помочь этому и что делать, он отослал письмо мое к матушке.\r\nПоследствия этой неосторожности были гибельны.\r\nЯ имела безрассудство писать, что непомерная строгость матери выгнала меня из дома отцовского!\r\nчто я прошу батюшку, в случае, если я буду убита, простить мне ту печаль, которую нанесет ему смерть моя.\r\nМатушка лежала опасно больная в постели и была очень слаба, когда ей принесли это письмо; она взяла его, прочитала; молчала с минуту; потом, сказав со вздохом: «Она винит меня?\r\n» - отвернулась к стене и умерла!.\r\n. Я рыдала, как пятилетнее дитя, слушая этот рассказ.\r\nДумала ли я, что батюшка покажет ей это письмо!! Дядя дал мне волю предаваться всей жестокости моей печали и раскаяния и отложил рассказать остальное до другого дня.\r\nПолуча письмо свое обратно, отец мой послал его к дяде в Петербург и просил узнать, в живых ли я.\r\nДядя показал это письмо кому-то из знакомых ему генералов, и таким образом дошло оно до государя, который, прочитав его, был тронут, как говорили,\r\nдо слез и тотчас приказал выправиться обо мне в Коннопольском полку, и если донесения будут в мою пользу, то представить меня лично к нему.\r\nВсе начальники расхвалили меня сверх заслуг моих и ожиданий. Последствием этого была неслыханная милость государя - позволение посвятить ему жизнь свою в звании воина.\r\nНаконец все готово к моему отправлению; мне дали подорожную, предписание в полк и две тысячи рублей на гусарский мундир и покупку лошади.\r\nДядя очень сердится, что я не сказываю, куда еду. Хотя я и говорю ему, что еду к батюшке, но он не верит, а говорит, что рано или поздно узнает, где я буду.\r\n1808 ГОД\r\n15-го января.\r\nС этого дня, с этого счастливейшего дня жизни моей началось для меня новое существование!\r\nОткрылась перспектива блистательная, славная, единственная в своем роде и, к довершению благополучия, с воли и под покровительством могущественнейшего монарха в мире!\r\nНа четвертый день выезда моего из Петербурга приехала я в Вильну, где и располагаюсь обмундироваться. Толпа жидов явилась ко мне с предложениями всякого рода услуг.\r\nВ полчаса у меня было все: квартира, услуга, портные; множество сукон, золотых шнурков, бахромы, сафьянов, треугольных шляп, киверов, султанов, кистей, шпор!\r\nодним словом, из комнаты моей сделали лавку с товарами, и мне оставалось только выбирать.\r\nЖиды говорили все вдруг и оглушали меня; я не знала, что делать, пока один проворный жид не сказал мне потихоньку: «Вы не избавитесь от них иначе как выбрав себе фактора;\r\nтогда он выпроводит тотчас всю эту сволочь и приведет вам купца, у которого вы купите все, что вам надобно, за весьма сходную цену».\r\nЯ спросила, что такое фактор? «Фактор, - отвечал жид, - есть род слуги проворного, усердного, сметливого, неутомимого и до невероятности дешевого.\r\nУгодно вам иметь такого слугу?» Я сказала, что именно такой мне и надобен, и просила его выбрать.\r\n«Зачем выбирать, - сказал жид, - я сам буду вашим фактором!\r\n» Он объявил всей толпе свое звание и тотчас вступил в отправление своей должности,\r\nотослав всех искателей факторства и сговорясь с купцами, разумеется, тоже евреями, обмануть меня со всею возможною бессовестностию.\r\nЯ, как и все, заплатила дань, сбираемую этими плутами с молодости и неопытности: мундир мой был сшит прекрасно! все мое гусарское одеяние блистало вкусом и богатством.\r\nДешевый слуга мой за шестидневную услугу свою взял от меня только один рубль;\r\nно зато и в полк приехала я с одним рублем, оставшимся мне от двух тысяч, которые поглотила Вильна посредством усердного, дешевого слуги моего.\r\nЯ приехала в Ковель.\r\nПодорожная моя только до этого места; однако ж полка Мариупольского здесь нет, он квартирует в Луцке и его окрестностях; я не знаю, что мне делать!\r\nЛуцк от Ковеля в пятидесяти верстах; денег у меня один рубль, за который, верно, никто не повезет меня до Луцка, также и в Ковеле жить до случая выехать без денег нельзя.\r\nОбдумывая, как бы выйти из неприятного положения своего, услышала я хлопанье бича и, взглянув в окно, увидела даму, едущую в бричке прямо к той корчме, в которой я была;\r\nжидовка побежала отворить двери.\r\nВошла дама лет тридцати, хорошо одетая, и тотчас обратила на меня свое внимание;\r\nона стала говорить со мною и, узнав, что я офицер полка, квартирующего у них в соседстве, хотела было что-то спросить о знакомых ей офицерах;\r\nно жидовка не дала ей времени на эти расспросы и тотчас сказала, что я новый офицер,\r\nникого еще в полку не знаю и не имею средств доехать в штаб, потому что подорожная моя только до Ковеля, а штаб, как ей известно, стоит в Луцке;\r\nи что панна Новицкая хорошо бы сделала, если б взяла молодого гусара в свою бричку и довезла бы его с собою до местечка Голоб,\r\nа там он будет уже дома, потому что в Голобах стоит Мариупольский эскадрон.\r\nВсе это проговорила она одним духом и так проворно, что ни я, ни панна Новицкая не успели опомниться, как увидели себя в необходимости ехать вместе.\r\nДля меня это было приятно: я тут видела одну возможность избавиться от хлопот;\r\nно девица, которой предлагают взять к себе в повозку молодого гусарского офицера и ехать с ним тридцать верст одной, могла прийти в замешательство;\r\nоднако же, к чести панны Новицкой, должно сказать, что она без малейшего принуждения и с самою любезною вежливостью тотчас предложила мне место в своей бричке.\r\nВ два часа панна Новицкая окончила дела свои, состоявшие в покупке сахара, чая, шоколада и тому подобных вещей. Мы поехали.\r\nДевица расположена была разговаривать со мной и зачинала несколько раз; но я отвечала только - да и нет!\r\nи то не всегда кстати, потому что, не любя польского языка, я не старалась ему научиться и была в страшном затруднении от говорливости моей спутницы;\r\nя чувствовала странность моего обращения, но не знала, как пособить этому горю, и продолжала молчать.\r\nБедная Новицкая! судьбе угодно было, чтобы из всех гусар самый неловкий достался ей товарищем в дороге!\r\nНаконец и она замолчала, стала зевать, прислонилась головой к подушке и - заснула! Таким приятным образом доехали мы до местечка Голоб.\r\nНовицкая тотчас проснулась и приказала кучеру ехать к квартире ротмистра Агеева. Повозка понеслась, прыгая по ухабам, и остановилась перед небольшим выбеленным домиком.\r\n«Вот квартира вашего ротмистра», - сказала Новицкая, вежливо кланяясь мне;\r\nя покраснела от глупой роли, какую играла с доброю девкою: хотела было сказать свою благодарность по-польски, но боялась наговорить вздору и от этого опасения еще более покраснела.\r\nНаконец я вышла молча из повозки, поклонилась панне тоже безмолвно, и добрые кони умчали мою спутницу к крыльцу огромного дома господского.\r\nВ квартире ротмистра никого не было, кроме одного денщика его. Агеев уехал в штаб.\r\nПодавая мне чай, старый гусар спрашивал: «Ваше благородие, ночуете здесь или поедете далее?\r\n» Узнав, что ротмистр не прежде двух дней возвратится в эскадрон, я решилась переночевать в его квартире.\r\nРасспрашивая денщика, узнала я, что Голобы принадлежат вдовствующей Воеводине Вильге или Вильжине, как называют ее поляки;\r\nчто эта старая дама лет восьмидесяти, весьма гостеприимная и благодетельная;\r\nчто у нее живет очень много бедных шляхтянок, молодых и прекрасных, которых она выдает замуж на свой кошт, и что офицеры этого эскадрона часто обедают у нее;\r\nно что никогда ни одного бала не было и не будет в ее доме.\r\n«Почему ж?» - спросила я словоохотного гусара.\r\n«А потому, ваше благородие, - отвечал он, - что сын помещицы, молодой пан Вильга лишился жены, которую любил страстно;\r\nэта потеря расстроила его здоровье и несколько рассудок, так что он убегает всех вообще людей, не исключая матери и детей своих».\r\nНа другой день очень рано утром увидела я у крыльца плетеный короб, стоящий на дровнях, запряженных парою иссохших лошадей.\r\nВошедший гусар, ставя на стол завтрак, сказал: «Курманка готова вашему благородию!\r\n» Чтоб не открыть своего невежества, я не спросила, что за зверь курманка и почему именно для меня она готова?\r\nПозавтракав, я сказала гусару: «Узнай, пожалуйста, скоро ли будут мне лошади?» - «Они уже готовы! вот курманка стоит перед крыльцом», - отвечал гусар, указывая рукою в окно.\r\nНаконец загадка объяснилась: этот плетеный короб называется курманка; думаю, однако ж, тогда только, когда запряжен лошадьми, а без них он опять делается коробом.\r\nКак бы то ни было, но в нем должно мне ехать в штаб.\r\nСчастие! будь ко мне милостиво! Сделай, чтобы я не встретилась ни с кем из будущих моих сослуживцев! Я совсем не блистательным образом вступаю в полк!\r\nЯ села в свой короб, наполненный соломою; невзнузданные лошади побежали рысью, и ямщик во всю дорогу махал над ними длинным прутом и кричал: «Вью! вью! исс! исс!.\r\n.» Видно, это их способ понуждать к бегу своих лошадей.\r\nЛуцк. Приехав в этот город, я остановилась, по обыкновению всех проезжих и приезжих, в корчме; оделась как будто в строй и пошла явиться к баталионному начальнику майору Дымчевичу.\r\nЯ отдала ему пакет, данный мне графом Ливеном. Прочитав, Дымчевич сказал мне: «Подите к полковому адъютанту, скажите ему, что я велел поместить вас в мой эскадрон.\r\nБумаги эти отдайте ему».\r\nПосле этого он сделал мне несколько вопросов о нашем великом князе Константине Павловиче и, видя,\r\nчто я ничего о нем не знаю, повторил свое приказание, чтобы я шла к адъютанту, а от него тотчас отправилась в эскадрон.\r\nМне должно было отдать свой последний рубль, чтоб доехать в Рожища, где квартирует эскадрон Дымчевича.\r\nКомандующий этим эскадроном, штабс-ротмистр, принял меня с начальническою важностью, которая, однако ж, ему очень не пристала, как по незначимости его звания, так и по наружности:\r\nон чрезвычайно мал ростом, курнос, и выражение лица простонародное.\r\nПервый вопрос его был: «Есть ли у вас верховая лошадь?» Я отвечала, что нет. «Надобно купить», - оказал он.\r\n«Мне кажется, что я имею право взять казенную?» - «Имеете; но на одной казенной лошади гусарскому офицеру служить нельзя.\r\nВам должно иметь три лошади: для себя, для денщика и вьюков и заводную». Я сказал, что у меня нет денщика и нет денег на покупку лошадей.\r\n«Денщика дадут вам завтра, если вам угодно, а есть или нет у вас деньги, до этого никому нет надобности; но лошади у вас должны быть непременно.\r\nТеперь извольте ехать в селение Березолупы и принять командование четвертым взводом до возвращения его настоящего командира,\r\nкоторый теперь в отпуску…» Не находя большого удовольствия в компании этого чудака, я тотчас уехала в свое село.\r\nМне отвели ту же квартиру, которую занимал Докукин, в доме помещицы этого селения.\r\nПани Старостина приняла меня с материнскою ласкою и просила, чтобы я обедала всякий день у нее: потому, говорила она, что, как вижу, у вас своего повара нет.\r\nСтаростина совсем не отличает меня от своих двух внуков, двенадцатилетних мальчиков. Как им, так и мне дается одна чашка теплого молока поутру.\r\nЖивем мы почти в одной горнице; только дощаная перегородка отделяет мою кровать от их постелей; они молятся, учатся, кричат, стучат, бранятся, как будто меня тут и нет;\r\nсверх того, шалуны всякое утро, как милости какой, просят позволения вычистить мои сапоги, чему и я с своей стороны очень рада.\r\nГ-н Мальченко предлагает мне купить у него лошадь за сто рублей серебром, с тем, что денег он подождет, пока пришлют мне из дому. Я согласилась.\r\nЛошадь привели; она была бы сносна, если 6 не так странно держала уши.\r\nМальченко расхваливает ее чрезвычайно… Мне стыдно было сказать ему, что у его лошади уши висят на обе стороны, и покупка совершилась.\r\nПосле этого Мальченко спросил у меня: умею ли я делать приемы карабином, и, когда я сказала, что не умею: «Надобно учиться, - сказал он, - это необходимо!\r\nВы должны знать то, чему обязаны будете учить солдат.\r\nПрикажите кому-нибудь из старых гусар показывать вам все действия карабином; недели в две вы будете уметь: это очень нетрудно».\r\nУ старостины есть внучка лет восемнадцати, недурна собою, но самых нелепых наклонностей:\r\nона готова влюбиться и влюбляется во всякого - в мужика, кучера, лакея, повара, офицера, генерала, попа, монаха!\r\nТеперь предметом ее нежности учитель ее братьев, желтый, сухой, отвратительный педант! и она, чтоб быть вместе с этим Адонисом, целое утро сидит в нашей комнате.\r\nВсякое утро приходит ко мне старый Гребенник, фланговый гусар моего взвода, с карабином, и я более часа учусь делать от ноги, на плечо, на караул;\r\nприем от ноги очень труден для меня; я делаю его неловко и непроворно, что весьма не нравится моему наставнику.\r\nОн всякий раз, командуя - от ноги! прибавляет: «Не жалейте ноги, ваше благородие! сбросайте смелее!\r\n» Я попробовала послушать его и не жалеть, как он говорит, ноги, но так жестоко ушибла ее прикладом, что чувствовала боль целый месяц.\r\nНаконец я выучилась действовать карабином.\r\nИмператор Александр приказал мне писать к нему обо всем, в чем буду иметь надобность, через графа Ливена. Итак, я писала к графу, что прошу пожаловать мне пятьсот рублей.\r\nЧерез два месяца я получила их, но не через Ливена;\r\nграф Аракчеев прислал мне их и писал, чтобы я во всех моих надобностях относилась уже к нему, потому что он заступил место Ливена при государе.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Рославлев, или русские в 1812 году автора Загоскин М","role":"user"},{"content":"- Да. Эх, Зарецкой, что бы вдоль Драгомиловского моста хоть разика два шарахнуть картечью!.. все-таки легче бы на сердце было.\r\nИ Смоленск им не дешево достался, а в Москву войдут без выстрела! Впрочем, видно, так надобно.\r\nНаш брат фрунтовой офицер рассуждать не должен: что велят, то и делай.\r\n- А мне кажется, - сказал Зарецкой, - что если бы дали сражение под Москвою, и здешние жители присоединились к войску…\r\n- Да! - возразил Зарядьев, - много бы мы наделали с ними дела. Эх, братец!\n Что значит этот народ? Да я с одной моей ротой загоню их всех в Москву-реку.\r\nПосмотри-ка, - продолжал он, показывая на беспорядочные толпы народа, которые, шумя и волнуясь, рассыпались по Красной площади.\r\n- Ну на что годится это стадо баранов? Жмутся друг к другу, орут во все горло; а начни-ка их плутонгами, так с двух залпов ни одной души на площади не останется.\r\n- Да что это они так расшумелись? - перервал Зарецкой. - Вон еще бегут из\r\nНикольской улицы… уж не входят ли французы?.\r\n. Эй, любезный! - продолжал он, подъехав к одному молодому и видному купцу, который, стоя среди толпы, рассказывал что-то с большим жаром, - что это народ так шумит?\r\n- Сейчас, сударь, казнили одного изменника, - отвечал купец, приподняв вежливо свою шляпу.\n - Изменника?.. А кто он такой?\r\n- Стыдно сказать: русской и наш брат купец! Он еще третьего дня чуть было не попался, да ускользнул, проклятый!..\r\n- Что ж он такое сделал?\n - Да так, безделку! Перевел манифест Наполеона к московским жителям.\r\n- Ах он негодяй! - вскричал Зарядьев. - Вот то-то и дело, забрил бы ему лоб, так небось не стал бы переводить наполеоновских манифестов.\r\nКупец!.. да и пристало ли ему, торгашу, знать по-французски? Видишь, все полезли в просвещенные люди!\r\n- В этом еще немного худого, Зарядьев, - перервал Зарецкой.\r\n- Можно в одно и то же время любить французской язык и не быть изменником; а конечно, для этого молодца лучше бы было, если б он не учился по-французски.\r\nОднако ж прощай! Мне еще до заставы версты четыре надобно ехать. Зарецкой выехал Иверскими воротами на Тверскую.\r\nЭта великолепная улица; за несколько недель до этого наполненная народом, казалась вовсе необитаемою.\r\nНарядные вывески магазинов пестрелись по стенам домов; но все двери были заперты. Как молчаливые обидели иноков, стояли опустевшие палаты русских бояр.\r\nДавно ли под их гостеприимным кровом кипело все жизнию и весельем?\r\nДавно ли те самые французы, которые спешили завладеть Москвою, находили в них всегда радушный прием и,\r\nосыпанные ласками хозяев, приучались думать, что русские не должны и не могут поступать иначе?\r\n.\r\n. Проехав всю Тверскую улицу, Зарецкой остановился на минуту у Триумфальных ворот; он невольно поворотил свою лошадь, чтоб взглянуть еще раз на Москву.\r\nСердце его сжалось, на глазах навернулись слезы. \"Тьфу, пропасть! - сказал он вполголоса, - я чуть не плачу; а что мне до Москвы?.. Дело другое, если б родина моя - Петербург.\r\nТам есть у меня друзья, родные… а здесь ровно никого… и, несмотря на это, мне кажется… да,\r\nя отдал бы жизнь мою, чтоб спасти эту скучную, несносную Москву, в которой нога моя никогда не будет.\r\nАх, черт возьми! Ну, прошу после этого быть всемирным гражданином!\" Он повернул свою лошадь и через несколько минут, выехав за Тверскую заставу, принял направо полем к Марьиной роще.\r\n- Осмелюсь доложить, ваше благородие! куда мы едем? - спросил уланской вахмистр.\r\n- Покамест и сам не знаю; но, кажется, мы выедем тут на Троицкую дорогу, а там, может быть… Да, надобно взглянуть на Рославлева.\r\nМы проживем, братец, денька три в деревне у моего приятеля, потом пустимся догонять наши полки, а меж тем лошадь твою и тебя будут кормить до отвалу.\r\n- Не худо бы, ваше благородие! Я еще и туда и сюда, а саврасый-то мой недели две овса не нюхал. На рысях от других не отстанет, а если б пришлось идти в атаку…\r\n- Придется еще, братец, не беспокойся. Я уверен, что теперь скорей французы захотят мириться, чем мы.\r\n- До мировой ли теперь, ваше благородие! Дело пошло на азарт, и если они возьмут да разорят Москву, так вся святая Русь подымется. Что в самом деле за буяны?.\r\n. Обидно, ваше благородие! Зарецкой, не желая продолжать разговора с словоохотным вахмистром, вынул из кармана кисет, высек огню и закурил свою трубку.\r\nМиновав Марьину рощу, они выехали на дорогу, ведущую в Останкино; шагах в пятидесяти от них, той же самою дорогою, шел один прохожий.\r\nПо его длинному кафтану, широкому поясу без складок, а более всего по туго заплетенной и загнутой кверху косичке,\r\nкоторая выглядывала из-под широких полей его круглой шляпы, нетрудно было отгадать, что он принадлежит к духовному званию;\r\nна полном и румяном лице его изображалось какое-то беззаботное веселье;\r\nон шел весьма тихо, часто останавливался, поглядывал с удовольствием вокруг себя и вдруг запел тонким голосом:\r\nВоспоемте, братцы, канту прелюбезну, Воспомянем скуку - сердцу преполезну, Сидя в школе, Во покое, Гляди всюду, Обоюду…\r\n- Послушайте-ка, любезный! - перервал Зарецкой, поравнявшись с певцом.\r\n- Quid est? (Кто это? (лат.)) - вскричал прохожий, повернись к Зарецкому. -\n Что вам угодно, господин офицер? - продолжал он, приподняв шляпу.\r\n- Не знаете ли, где нам проехать на Троицкую дорогу?\n - Ступайте прямо, а там поверните направо, мимо рощи. Вон видите село\r\nАлексеевское? Оно на большой Троицкой дороге. А что, господин офицер, что слышно о французах?\r\n- Я думаю, они будут сегодня в Москве.\r\n- В Москве!.. Ну, нечего сказать - satis pro peccatis!.. (получили по грехам нашим!.. (лат.\r\n)) А впрочем, унывать не надобно: finis coro-nat opus - то есть: конец дело венчает; а до конца еще, кажется, далеко.\r\n- И я то же думаю.\r\n- Конечно, - продолжал ученый прохожий, - Наполеон, сей новый Аттила, есть истинно бич небесный, но подождите: non semper erunt Saturnalia - не все коту масленица.\r\nБесспорно, этот Наполеон хитер, да и нашего главнокомандующего не скоро проведешь.\r\nПоверьте, недаром он впускает французов в Москву. Пусть они теперь в ней попируют, а он свое возьмет.\r\nНет, сударь! хоть светлейший смотрит и не в оба, а ведь он: sibi in mente - сиречь: себе на уме!\r\n- Ого… - сказал, улыбаясь Зарецкой, - да вы большой политик, господин… господин…\n - Студент риторики в Перервинской семинарии, - отвечал ученый, приподняв свою шляпу.\r\n- А откуда вы, господин студент, идете и куда пробираетесь?\r\n- Я вышел сегодня из Перервы, а куда иду, еще сам не знаю. Вот изволите видеть, господин офицер: меня забирает охота подраться также с французами.\r\n- Вот что! - сказал Зарецкой. - Ай да господин ученый! Да не хотите ли вы в гусары?\r\n- Ни, ни, господин офицер! Я хочу сражаться как простой гражданин.\r\nТеперь у нас, без сомнения, будет bellum populare - то есть: народная война; а так как крестьяне должны также иметь предводителей…\r\n- Понимаю: вы метите в начальники русских гвериласов. Но ведь и тут надобен некоторый навык и военные познания; а вы…\r\n- Я знаю наизусть все комментарии Цезаря de bello Callico (О Галльской войне\n (лат.)), - отвечал с гордым взглядом семинарист.\r\n- Вот это другое дело, - сказал преважно Зарецкой. - Итак, вы намерены…\r\n- Драться до последней капли крови! Да, сударь! Non est ad astra mollis et sera via - лежа на боку, великим не сделаешься.\r\n- Великим? Да уж не Александром ли вас зовут, господин студент?\n - Точно так, господин офицер.\r\n- Ого! вот куда вы лезете!\r\nВпрочем, вам предстоит карьера еще блистательнее… Командуя македонской фалангой, нетрудно было побеждать неприятеля;\r\nа ведь ваша армия будет состоять из мужиков, вооруженных вилами и топорами; летучие отряды из крестьянских баб, с ухватами и кочергами; передовые посты…\r\n- Смейтесь, смейтесь, господин офицер! Увидите, что эти мужички наделают!\r\nДайте только им порасшевелиться, а там французы держись!\r\nСветлейший грянет с одной стороны, граф Витгенштейн с другой, а мы со всех; да как воскликнем в один голос: prосul, о procul, profani, то есть: вон отсюда, нечестивец! так\r\nНаполеон такого даст стречка из Москвы, что его собаками не догонишь.\n - Вряд ли он так скоро с нею расстанется.\r\n- Помилуйте! он, чай, и сам не рад, что зашел так далеко: да теперь уж делать нечего. Верно, думает: авось пожалеют Москвы и станут мириться.\r\nВедь он уж не в первый раз поддевает на эту штуку. На то, сударь, пошел: aut Caesar, aut nihil - или пан, или пропал.\r\nДо сих пор ему удавалось, а как раз промахнется, так и поминай как звали!\r\n- Итак, вы думаете, господин студент, что Наполеон играет теперь на выдержку?\n - Хуже, сударь! Он уж проиграл, а теперь отыгрывается.\n - Проиграл? Однако ж он дошел до Москвы.\r\n- А дешево ли это ему стоило? Наши потери ничего: за одного убитого явятся десятеро живых; а он хочет не хочет, а последний рубль ставь на карту.\r\nВот, года три тому назад - я не был еще тогда в риторике - во время рекреации двое студентов схватились при мне в горку.\r\nНадобно вам сказать, что у нас за столом только два блюда: говядина и каша.\r\nОдин из студентов, спустив все деньги, стал играть на свою часть говядины и - проиграл!\r\nВ отчаянии, терзаемый предчувствием постной трапезы, он воскликнул так же, как Наполеон: aut Caesar, aut nihil! и предложил играть - на кашу!\r\nНа кашу, единственное блюдо, оставшееся для утоления его голода!\r\nВсе товарищи ахнули, а у меня волосы стали дыбом, и тут я в первый раз постигнул, как люди проигрывают все свое состояние!\r\nК счастию, нас позвали обедать, и мой товарищ не успел довершить своего отчаянного предприятия.\r\nПоверьте мне, господин офицер, и\r\nНаполеон играет теперь на кашу.\r\nЕсли ему не посчастливится заключить мир - то горе окаянному! Все язвы, все казни египетские обрушатся на главу его!\r\nА коли удастся, так и то слава богу, когда при своем останется, ан и выйдет на поверку, что он: magnus conatus magnas agit nugas, то есть: ходил ни почто, принес ничего.\r\nНо нам должно прекратить нашу беседу, - продолжал семинарист.\r\n- Я пойду прямо на Свирлово, а вы извольте ехать вкось по роще, так минуете\r\nАлексеевское и выедете на большую дорогу у самого Ростокина… Прощайте, господин офицер!.. Cura, ut valeas!.. (Берегитесь и будьте благополучны!..\r\n(лат.)) Студент приподнял свою шляпу и, продолжая идти по дороге к Останкину, затянул опять: Воспоемте, братцы, канту прелюбезну…\r\nПообедав и выкормя лошадей в больших Мытищах, Зарецкой отправился далее.\r\nЕсли б он был ученый или, по крайней мере, сантиментальный путешественник, то, верно бы, приостановился в селе Братовщине, чтоб взглянуть на некоторые остатки русской старины.\r\nНо наш гусарской ротмистр проехал весьма хладнокровно мимо ветхой церкви, построенной, вероятно,\r\nпрежде царя Алексея Михайловича, и, взглянув нечаянно на одно полуразвалившееся здание, сказал:\r\n\"Кой черт!\r\nчто это за смешной амбар!.\r\n.\" - \"Злодей! - вскричал бы какой-нибудь антикварий.\r\n- Вандал! да знаешь ли, что ты называешь амбаром царскую вышку, или терем, в котором православные русские цари отдыхали на пути своем в Троицкую лавру?\r\nЗнаешь ли, что недавно была тут же другая царская вышка, гораздо просторнее и величественнее,\r\nи что благодаря преступному равнодушию людей, подобных тебе, не осталось и развалин на том месте, где она стояла?\r\nВарвары! (прошу заметить, это говорю не я, но все тот же любитель старины) варвары! вы не умели сберечь даже и того, что пощадили Литва и татары!\r\nКуда девался великолепный Коломенский дворец? Где царские палаты в селе Алексеевском? Посмотрите, как все европейские народы дорожат остатками своей старины!\r\nУкажите мне хотя на один иностранный город, где бы жители согласились продать на сломку какую-нибудь уродливую готическую башню или древние городские вороты? Нет!\r\nони гордятся сими драгоценными развалинами; они глядят на них с тем же почтением, с тою же любовию, с какою добрые дети смотрят на заросший травою могильный памятник своих родителей;\r\nа мы…\" Тут господин антикварий, вероятно бы, замолчал, не находя слов для выражения своего душевного негодования;\r\nа мы вместо ответа пропели бы ему забавные куплеты насчет русской старины и, посматривая на какой-нибудь прелестный домик с цельными стеклами,\r\nпостроенный на самом том месте, где некогда стояли неуклюжие терема и толстые стены с зубцами, заговорили бы в один голос:\r\n\"Как это мило!\r\n.\r\n. Как свежо!.. Какая разница! О! наши предки были настоящие варвары!\" Но меж тем, пока мы слушали горькие жалобы любителя русской старины, Зарецкой все ехал да ехал.\r\nОпустив поводья, он сидел задумчиво на своей лошади, которая шла спокойной и ровной ходою;\r\nмечтал о будущем, придумывал всевозможные средства к истреблению французской армии и вслед за бегущим неприятелем летел в Париж:\r\nпожить, повеселиться и забыть на время о любезном и скучном отечестве.\r\nВ ту самую минуту, как он в модном фраке, с бадинкою (тросточкой (от фр.\r\nbadine)) в руке, расхаживал под аркадами Пале-Рояля и прислушивался к милым французским фразам, загремел на грубом русском языке вопрос; \"Кто едет?\r\n\" Зарецкой очнулся, взглянул вокруг себя:\r\nперед ним деревенская околица, подле ворот соломенный шалаш в виде будки, в шалаше мужик с всклоченной рыжей бородою и длинной рогатиной в руке;\r\nа за околицей, перед большим сараем, с полдюжины пик в сошках.\r\n- Кто едет? - повторил мужик, вылезая из шалаша.\n - Да разве не видишь, что офицер? - сказал вахмистр. - Экой мужлан!\n - Ан врешь! Я не мужик.\n - Да кто же ты?\r\n- Ополченный! - отвечал воин, поправив гордо свою шапку.\n - Зачем же ты здесь? - спросил Зарецкой.\r\n- Стою на часах, ваше благородие.\n - Так что же ты зеваешь, дурачина? - закричал вахмистр. - Отворяй ворота!\r\n- Без приказа не могу.\r\nЭй! выходи вон!\r\nЧеловек шесть мужиков выскочили из сарая, схватили пики и стали по ранжиру вдоль стены;\r\nвслед за ними вышел молодой малой в казачьем сером полукафтанье, такой же фуражке и с тесаком, повешенным через плечо на широком черном ремне.\r\nПодойдя к Зарецкому, он спросил очень вежливо: кто они откуда едет?\r\n- А на что тебе, голубчик? - сказал Зарецкой. - И кто ты сам такой?\r\n- Урядник, ваше благородие!\n - А какое тебе дело, господин урядник, кто я и куда еду?","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"Н. С. Лесков\n\n Путешествие с нигилистом\n\n\n\n Кто скачет, кто мчится \n в таинственной мгле?\r\nГёте \n\n\n ГЛАВА ПЕРВАЯ\n\n\n Случилось провести мне рождественскую ночь в вагоне, и не без приключений.\r\nДело было на одной из маленьких железнодорожных ветвей, так сказать, совсем в стороне от \"большого света\".\r\nЛиния была ещё не совсем окончена, поезда ходили неаккуратно, и публику помещали как попало. Какой класс ни возьми, всё выходит одно и то же - все являются вместе.\r\nБуфетов ещё нет; многие, чувствуя холод, греются из дорожных фляжек.\r\nСогревающие напитки развивают общение и разговоры. Больше всего толкуют о дороге и судят о ней снисходительно, что бывает у нас не часто,\r\n- Да, плохо нас везут, - сказал какой-то военный, - а всё спасибо им, - лучше, чем на конях. На конях в сутки бы не доехали, а тут завтра к утру будем и завтра назад можно.\r\nДолжностным людям то удобство, что завтра с родными повидаешься, а послезавтра и опять к службе.\r\n- Вот и я то же самое, - поддержал, встав на ноги и держась за спинку скамьи, большой сухощавый духовный.\r\n- Вот у них в городе дьякон гласом подупавши, многолетие вроде как петух выводит. Пригласили меня за десятку позднюю обедню сделать. Многолетие проворчу и опять в ночь в своё село.\r\nОдно находили на лошадях лучше, что можно ехать в своей компании и где угодно остановиться. \n - Ну, да ведь здесь компания-то не навек, а на час, - молвил купец.\r\n- Однако иной если и на час навяжется, то можно его всю жизнь помнить, - отозвался дьякон.\r\n- Чего же это так? \n - А если, например, нигилист, да в полном своём облачении, со всеми составами и револьвер-барбосом. \n - Это сужект полицейский.\r\n- Всякого это касается, потому, вы знаете ли, что от одного даже трясения... паф - и готово. \n - Оставьте, пожалуйста... К чему вы это к ночи завели. У нас этого звания ещё нет.\r\n- Может с поля взяться. \n - Лучше спать давайте.\r\nВсе послушались купца и заснули, и не могу уже вам сказать, сколько мы проспали, как вдруг нас так сильно встряхнуло, что все мы проснулись, а в вагоне с нами уже был нигилист.\r\nГЛАВА ВТОРАЯ\r\nОткуда он взялся? Никто не заметил, где этот неприятный гость мог взойти, но не было ни малейшего сомнения, что это настоящий, чистокровный нигилист, и потому сон у всех пропал сразу.\r\nРассмотреть его ещё было невозможно, потому что он сидел в потёмочках в углу у окна, но и смотреть не надо - это так уже чувствовалось.\r\nВпрочем, дьякон попробовал произвести обозрение личности:\r\nон прошёлся к выходной двери вагона, мимо самого нигилиста, и, возвратясь, объявил потихоньку,\r\nчто весьма ясно приметил \"рукава с фибрами\", за которыми непременно спрятан револьвер-барбос или бинамид.\r\nДьякон оказывался человеком очень живым и, для своего сельского звания, весьма просвещённым и любознательным, а к тому же и находчивым.\r\nОн немедленно стал подбивать военного, чтобы тот вынул папироску и пошёл к нигилисту попросить огня от его сигары.\r\n- Вы, - говорит, - не цивильные, а вы со шпорою - вы можете на него так топнуть, что он как биллиардный шар выкатится. Военному всё смелее.\r\nК поездовому начальству напрасно было обращаться, потому что оно нас заперло на ключ и само отсутствовало.\r\nВоенный согласился: он встал, постоял у одного окна, потом у другого и, наконец, подошёл к нигилисту и попросил закурить от его сигары.\r\nМы зорко наблюдали за этим маневром и видели, как нигилист схитрил: он не дал сигары, а зажег спичку и молча подал её офицеру.\r\nВсё это холодно, кратко, отчётисто, но безучастливо и в совершенном молчании. Ткнул в руки зажжённую спичку и отворотился.\r\nНо, однако, для нашего напряжённого внимания было довольно и одного этого светового момента, пока сверкнула спичка.\r\nМы разглядели, что это человек совершенно сомнительный, даже неопределённого возраста. Точно донской рыбец, которого не отличишь - нынешний он или прошлогодний.\r\nНо подозрительного много:\r\nгрефовские круглые очки, неблагонамеренная фуражка, не православным блином, а с еретическим надзатыльником, и на плечах типический плед,\r\nсоставляющий в нигилистическом сословии своего рода \"мундирную пару\", но что всего более нам не понравилось, - это его лицо.\r\nНе патлатое и воеводственнное, как бывало у ортодоксальных нигилистов шестидесятых годов, а нынешнее - щуковатое,\r\nтак сказать фальсифицированное и представляющее как бы некую невозможную помесь нигилистки с жандармом.\r\nВ общем, это являет собою подобие геральдического козерога.\r\nЯ не говорю геральдического льва, а именно геральдического козерога.\r\nПомните, как их обыкновенно изображают по бокам аристократических гербов: посредине пустой шлем и забрало, а на него щерятся лев и козерог.\r\nУ последнего вся фигура беспокойная и острая, как будто \"счастья он не ищет и не от счастия бежит\".\r\nВдобавок и колера, в которые был окрашен наш неприятный сопутник, не обещали ничего доброго:\r\nволосёнки цвета гаванна, лицо зеленоватое, а глаза серые и бегают как метроном, поставленный на скорый темп \"allegro udiratto\".\r\n(Такого темпа в музыке, разумеется, нет, но он есть в нигилистическом жаргоне.)\r\nЧёрт его знает: не то его кто-то догоняет, или он за кем-то гонится, - никак не разберёшь.\r\nГЛАВА ТРЕТЬЯ\r\nВоенный, возвратясь на своё место, сказал, что на его взгляд нигилист немножко чисто одет,\r\nи что у него на руках есть перчатки, а перед ним на противоположной лавочке стоит бельевая корзинка.\r\nДьякон, впрочем, сейчас же доказал, что всё это ничего не значит, и привёл к тому несколько любопытных историй, которые он знал от своего брата, служащего где-то при таможне.\r\n- Через них, - говорил он, - раз проезжал даже не в простых перчатках, а филь-де-пом, а как стали его обыскивать - обозначился шульер.\r\nДумали, смирный - посадили его в подводную тюрьму, а он из-под воды ушёл.\r\nВсе заинтересовались: как шульер ушёл из-под воды?\r\n- А очень просто, - разъяснил дьякон, - он начал притворяться, что его занапрасно посадили, и начал просить свечку.\r\n\"Мне, говорит, в темноте очень скучно, прошу дозволить свечечку, я хочу в поверхностную комиссию графу Лорис-Мелихову объявление написать,\r\nкто я таков, и в каких упованиях прошу прощады и хорошее место\".\r\nНо комендант был старый, мушкетного пороху, - знал все их хитрости и не позволил.\r\n\"Кто к нам, говорит, залучен, тому нет прощады\", и так всё его впотьмах и томил;\r\nа как этот помер, а нового назначили, шульер видит, что этот из неопытных, - навзрыд перед ним зарыдал и начал просить,\r\nчтобы ему хоть самый маленький сальный огарочек дали и какую-нибудь божественную книгу:\r\n\"для того, говорит, что я хочу благочестивые мысли читать и в раскаяние прийти\".\r\nНовый комендант и дал ему свечной огарок и духовный журнал \"Православное воображение\", а тот и ушёл.\r\n- Как же он ушёл? \n - С огарком и ушёл. \n Военный посмотрел на дьякона и сказал:\r\n- Вы какой-то вздор рассказываете! \n - Нимало не вздор, а следствие было. \n - Да что же ему огарок значил?\r\n- А чёрт его знает, что значил!\r\nТолько после стали везде по каморке смотреть - ни дыры никакой, ни щёлочки - ничего нет, и огарка нет, а из листов из \"Православного воображения\" остались одни корневильские корешки.\r\n- Ну, вы совсем чёрт знает что говорите! - нетерпеливо молвил военный.\r\n- Ничего не вздор, а я вам говорю - и следствие было, и узнали потом, кто он такой, да уже поздно. \n - А кто же он такой был?\r\n- Нахалкиканец из-за Ташкенту.\r\nГенерал Черняев его верхом на битюке послал, чтобы он болгарам от Кокорева пятьсот рублей отвёз, а он, по театрам да по балам, все деньги в карты проиграл и убежал.\r\nСвечным салом смазался, а с светилём ушел.\r\nВоенный только рукою махнул и отвернулся.\r\nНо другим пассажирам словоохотливый дьякон нимало не наскучил:\r\nони любовно слушали, как он от коварного нахалкиканца с корневильскими корешками перешёл к настоящему нашему собственному положению с подозрительным нигилистом.\r\nДьякон говорил:\r\n- Я на его чистоту не льщусь, а как вот придёт сейчас первая станция - здесь одна сторожиха из керосиновой бутылочки водку продаёт,\r\n- я поднесу кондуктору бутершафт, и мы его встряхнём и что в бельевой корзине есть, посмотрим.\r\n.. какие там у него составы...\r\n- Только надо осторожнее. \n - Будьте покойны - мы с молитвою. Помилуй мя, Боже...\r\nТут нас вдруг и толкнуло, и завизжало. Многие вздрогнули и перекрестились. \n - Вот оно и есть, - воскликнул дьякон, - наехали на станцию!\r\nОн вышел и побежал, а на его место пришёл кондуктор. \n\n\n ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ\r\nКондуктор стал прямо перед нигилистом и ласково молвил: \n - Не желаете ли, господин, корзиночку в багаж сдать?\r\nНигилист на него посмотрел и не ответил. \n Кондуктор повторил предложение. \n Тогда мы в первый раз услыхали звук голоса нашего ненавистного попутчика. Он дерзко отвечал:\r\n- Не желаю. \n Кондуктор ему представил резоны, что \"таких больших вещей не дозволено с собой в вагоны вносить\". \n Он процедил сквозь зубы: \n - И прекрасно, что не дозволено.\r\n- Так желаете, я корзиночку сдам в багаж? \n - Не желаю. \n - Как же, сами правильно рассуждаете, что это не дозволяется, и сами не желаете? \n - Не желаю.\r\nВзошедший на эту историю дьякон не утерпел и воскликнул: \"Разве так можно!\r\n\" - но, услыхав, что кондуктор пригрозил \"обером\" и протоколом, успокоился и согласился ждать следующей станции.\r\n- Там город, - сказал он нам, - там его и скрутят. \n И что в самом деле за упрямый человек: ничего от него не добьются, кроме одного - \"не желаю\".\r\nНеужто тут и взаправду замешаны корневильские корешки?\r\nСтало очень интересно, и мы ждали следующей станции с нетерпением. \n Дьякон объявил, что тут у него жандарм даже кум и человек старого мушкетного пороху.\r\n- Он, - говорит, - ему такую завинтушку под ребро ткнет, что из него все это рояльное воспитание выскочит.\r\nОбер явился ещё на ходу поезда и настойчиво сказал: \n - Как приедем на станцию, извольте эту корзину взять. \n А тот опять тем же тоном отвечает:\r\n- Не желаю. \n - Да вы прочитайте правила! \n - Не желаю. \n - Так пожалуйте со мною объясниться к начальнику станции. Сейчас остановка. \n\n\n ГЛАВА ПЯТАЯ \n\n Приехали.\r\nСтанционное здание побольше других и поотделаннее: видны огни, самовар, на платформе и за стеклянными дверями буфет и жандармы. Словом, всё, что нужно.\r\nИ вообразите себе: наш нигилист, который оказывал столько грубого сопротивления во всю дорогу, вдруг обнаружил намерение сделать движение, известное у них под именем allegro udiratto.\r\nОн взял в руки свой маленький саквояжик и направился к двери, но дьякон заметил это и очень ловким манером загородил ему выход.\r\nВ эту же самую минуту появился обер-кондуктор, начальник станции и жандарм.\r\n- Это ваша корзина? - спросил начальник. \n - Нет, - отвечал нигилист. \n - Как нет?! \n - Нет.\r\n- Всё равно, пожалуйте. \n - Не уйдешь, брат, не уйдешь, - говорил дьякон.\r\nНигилиста и всех нас, в качестве свидетелей, попросили в комнату начальника станции и сюда же внесли корзину.\r\n- Какие здесь вещи? - спросил строго начальник. \n - Не знаю, - отвечал нигилист.\r\nНо с ним больше не церемонились:\r\nкорзинку мгновенно раскрыли и увидали новенькое голубое дамское платье, а в это же самое мгновение в контору с отчаянным воплем ворвался еврей и закричал,\r\nчто это его корзинка и что платье, которое в ней, он везёт одной знатной даме, а что корзину действительно поставил он, а не кто другой, в том он сослался на нигилиста.\r\nТот подтвердил, что они взошли вместе и еврей действительно внёс корзинку и поставил её на лавочку, а сам лёг под сиденье.\r\n- А билет? - спросили у еврея. \n - Ну, что билет... - отвечал он. - Я не знал, где брать билет...\r\nЕврея велено придержать, а от нигилиста потребовали удостоверения его личности.\r\nОн молча подал листок, взглянув на который начальник станции резко переменил тон и попросил его в кабинет, добавив при этом.\r\n- Ваше превосходительство здесь ожидают.\r\nА когда тот скрылся за дверью, начальник станции приложил ладони рук рупором ко рту и отчётливо объявил нам: \n - Это прокурор судебной палаты!\r\nВсе ощутили полное удовольствие и перенесли его в молчании; только один военный вскрикнул: \n - А всё это наделал этот болтун дьякон! Ну-ка - где он... куда он делся?\r\nНо все напрасно оглядывались: \"куда он делся\", - дьякона уже не было; он исчез, как нахалкиканец, даже и без свечки.\r\nОна, впрочем, была и не нужна, потому что на небе уже светало и в городе звонили к рождественской заутрене.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Чехов А","role":"user"},{"content":"Дамы, увидев Оленьку, ухватились за нее, как за хорошую тему, и зашушукали. Одна только девушка, по-видимому, молилась.\r\n.. Она стояла на коленях и, устремив свои черные глаза вперед, шевелила губами.\r\nОна не заметила, как из-под ее шляпки выпал локон и беспорядочно повис на бледном виске... Она не заметила, как около нее остановился я с Оленькой.\r\nЭто была дочь мирового Калинина, Надежда Николаевна. Когда я ранее говорил о женщине, черной кошкой пробежавшей между мною и доктором, то говорил о ней...\r\nДоктор любил ее так, как способны любить только такие хорошие натуры, как мой милый \"щур\" Павел Иванович... Теперь он, как шест, стоял около нее, держа руки по швам и вытянув шею.\r\n.. Изредка он вскидывал свои любящие вопрошающие глаза на ее сосредоточенное лицо...\r\nОн словно сторожил ее молитву, и в его глазах светилось страстное, тоскующее желание быть предметом ее молитвы. Но, к его несчастью, он знал, за кого она молилась... Не за него...\r\nЯ кивнул Павлу Ивановичу, когда тот оглянулся на меня, и мы оба вышли из церкви. \n -- Давайте шляться по ярмарке, -- предложил я. \n Мы закурили папиросы и пошли по лавкам.\r\n-- Как поживает Надежда Николаевна? -- спросил я доктора, входя с ним в палатку, в которой продавались игрушки...\r\n-- Ничего себе... Кажется, здорова... -- отвечал доктор, щурясь на маленького солдатика с лиловым лицом и в пунцовом мундире. -- О вас спрашивала...\r\n-- Что же она обо мне спрашивала?\r\n-- Так, вообще... Сердится, что вы давно у них не бывали... Ей хочется повидаться с вами и спросить вас о причинах такого внезапного охлаждения к их дому.\r\n.. Ездили почти каждый день и потом -- на тебе! Словно отрезал... И не кланяется даже.\r\n-- Врете, щур... Действительно, я за неимением досуга перестал посещать Калининых... Что правда, то правда.\r\nОтношения же мои с этой семьей по-прежнему отменные... Всегда кланяюсь, если встречаю кого-нибудь из них.\r\n-- Однако, встретившись в прошлый четверг с ее отцом, вы почему-то не нашли нужным ответить на его поклон.\r\n-- Я не люблю этого болвана мирового, -- сказал я, -- и не могу равнодушно глядеть на его рожу, но все-таки у меня еще хватает силы кланяться ему и пожимать протягиваемую им руку.\r\nВероятно, я не заметил его в четверг или не узнал. Вы сегодня не в духе, щуренька, и придираетесь...\r\n-- Люблю я вас, голубчик, -- вздохнул Павел Иванович, -- но не верю вам... \"Не заметил, не узнал...\" Не нужно мне ни ваших оправданий, ни отговорок...\r\nК чему они, если в них так мало правды? Вы славный, хороший человек, но в вашем больном мозгу есть, торчит гвоздем маленький кусочек, который, простите, способен на всякую пакость...\r\n-- Покорнейше благодарим.\r\n-- Вы не сердитесь, голубчик... Дай бог, чтоб я заблуждался, но мне кажется, что вы немножко психопат.\r\nУ вас иногда, вопреки воле и направлению вашей хорошей натуры, вырываются такие желания и поступки, что все знающие вас за порядочного человека становятся в тупик...\r\nДиву даешься, как это ваши высоконравственные принципы, которые я имею честь знать, могут уживаться с теми вашими внезапными побуждениями, которые в исходе дают кричащую мерзость!\r\nКакой это зверь? -- обратился вдруг Павел Иванович к торговцу, переменив тон и поднося к глазам деревянного зверя с человеческим носом, гривой и серыми полосами на спине.\r\n-- Лев, -- зевнул продавец. -- А може, и другая какая тварь. Шут их разберет! \n От игрушечных балаганов мы направились к \"красным\" лавкам, где уже кипела торговля.\r\n-- Эти игрушки только обманывают детей, -- сказал доктор. -- Они дают самые превратные понятия о флоре и фауне. Этот лев, например... Полосат, багров и пищит... Нешто львы пищат?\r\n-- Послушайте, щуренька, -- сказал я. -- По-видимому, вам хочется мне что-то сказать, и вы словно не решаетесь.\r\n.. Говорите... Мне приятно вас слушать даже тогда, когда вы говорите неприятные вещи...\r\n-- Приятно, друже, или неприятно, а уж вы послушайте... Мне о многом хотелось бы с вами поговорить... \n -- Начинайте... Я обращаюсь в одно очень большое ухо.\r\n-- Я уже высказал вам свое предположение относительно того, что вы психопат. Теперь не угодно ли выслушать доказательство?.\r\n. Я буду говорить откровенно, быть может, иногда несколько резко... вас покоробит от моих слов, но вы не сердитесь, друже...\r\nВы знаете мои к вам чувства: люблю вас больше всех в уезде и уважаю... Говорю вам не ради упрека и осуждений, не для того, чтоб колоть вас.\r\nБудем оба объективны, друже... Станем рассматривать вашу психию беспристрастным оком, как печенку или желудок...\r\n-- Хорошо, будем объективны, -- согласился я.\r\n-- Превосходно... Начнем хоть с ваших отношений с Калининым...\r\nЕсли вы справитесь у вашей памяти, то она скажет вам, что вы начали посещать Калининых тотчас же по приезде в наш богоспасаемый уезд.\r\nВашего знакомства не искали...\r\nВы с первого же раза не понравились мировому своим надменным видом, насмешливым тоном и дружбой с кутилой графом, и вам не бывать бы у мирового, если бы вы сами не сделали ему визита.\r\nПомните? Вы познакомились с Надеждой Николаевной и стали ездить к мировому чуть ли не каждый день...\r\nБывало, когда ни придешь, вы вечно там... Прием оказывался вам самый радушный. Люди ласкали вас, как только умели.\r\n.. И отец, и мать, и маленькие сестры... Привязались к вам, как к родному...\r\nВами восторгаются, вас носят на руках, хохочут от малейшей вашей остроты... Вы для них образец ума, благородства, джентльменства.\r\nВы словно понимаете все это и за привязанность платите привязанностью -- ездите каждый день, даже в дни подпраздничных приборов и суматох.\r\nНаконец, для вас не секрет та несчастная любовь, которую вы возбудили к себе в Наденьке.\r\n.. Ведь не секрет? Вы, знающий, что она в вас по уши влюблена, все ездите и ездите... И что же, друже? Год тому назад вы вдруг, ни с того ни с сего, внезапно прекращаете свои визиты.\r\nВас ждут неделю... месяц... ждут до сегодня, а вы все не показываетесь... Вам пишут, вы не отвечаете... Наконец, вы даже не кланяетесь...\r\nВам, придающему большое значение приличиям, эти ваши поступки должны показаться верхом невежливости! Отчего вы так резко и круто отчалили от Калининых? Вас обидели? Нет.\r\n.. Вам надоело? В таком случае вы могли бы отчалить постепенно, без этой обидной, ничем не мотивированной резкости...\r\n-- Перестал в гости ездить, -- усмехнулся я, -- и попал в психопаты.\r\nКак вы наивны, щуренька! Не все ли равно -- сразу ли прекратить знакомство или постепенно? Сразу даже честнее -- лицемерия меньше. Какие все это пустяки, однако!\r\n-- Допустим, что все это пустяки или что вас заставили так круто повернуть причины скрытые, до которых нет дела постороннему оку. Но чем объяснить ваши дальнейшие поступки?\r\n-- Например?\r\n-- Например, вы являетесь однажды в нашу земскую управу, -- не знаю, какое было у вас там дело, -- и на вопрос председателя, отчего вас не стало видно у Калининых, вы сказали...\r\nПрипомните-ка, что вы сказали! \"Боюсь, что меня женят!\" Вот что сорвалось с вашего языка!\r\nИ это вы сказали во время заседания, громко, отчетливо, -- так, что могли вас слышать все сто человек, бывшие в зале заседания!\r\nКрасиво? В ответ на ваши слова слышатся смех и скабрезные остроты на тему о ловле женихов.\r\nВашу фразу подхватывает какой-то мерзавец, идет к Калиниными подносит ее Наденьке во время обеда... За что такая обида, Сергей Петрович?\r\nПавел Иванович загородил мне дорогу, стал передо мной и продолжал, глядя мне в лицо умоляющими, почти плачущими глазами:\r\n-- За что такая обида? За что? За то, что эта хорошая девушка вас любит? Допустим, что отец, как и всякий отец, имел поползновения на вашу особу.\r\n.. Он, по-отечески, всех имеет в виду: и вас, и меня, и Маркузина... Все родители одинаковы...\r\nНет сомнения, что и она, по уши влюбленная, быть может, надеялась стать вашей женой...\r\nТак за это давать такую звонкую пощечину? Дяденька, дяденька! Не вы ли сами добивались этих поползновений на вашу особу? Вы каждый день ездили, обыкновенные гости так часто не ездят.\r\nДнем вы удили с нею рыбу, вечерами гуляли в саду, ревниво оберегая ваше tete-а-tete... Вы узнали, что она любит вас, и ни на йоту не изменили вашего поведения...\r\nМожно было после этого не подозревать в вас добрых намерений? Я был уверен, что вы на ней женитесь! И вы... вы пожаловались, посмеялись! За что? Что она вам сделала?\r\n-- Не кричите, щуренька, народ смотрит, -- сказал я, обходя Павла Ивановича. -- Прекратим этот разговор. Это бабий разговор.\r\n.. Скажу вам только три строчки, и будет с вас. Ездил я к Калининым, потому что скучал и интересовался Наденькой...\r\nОна очень интересная девица... Может быть, я и женился бы на ней, но, узнав, что вы ранее меня попали в претенденты ее сердца, узнав, что вы к ней неравнодушны, я порешил стушеваться.\r\n.. Жестоко было бы с моей стороны мешать такому хорошему малому, как вы...\r\n-- Merci за одолжение!\r\nЯ вас не просил об этой милостивой подачке, и, насколько могу судить теперь по выражению вашего лица, вы говорите сейчас неправду, говорите зря, не вдумываясь в ваши слова.\r\n..\r\nИ потом то обстоятельство, что я славный малый, не помешало вам, однако, в одно из последних ваших посещений сделать Наденьке в беседке предложение,\r\nот которого не поздоровилось бы славному малому, если бы он на ней женился!\r\n-- Эге-ге!.. Откуда вам известно об этом предложении, щуренька? Стало быть, ваши дела недурно идут, если вам стали уже поверять такие тайны!.\r\n. Но, однако, вы побледнели от злости и чуть ли не собираетесь бить меня...\r\nА еще тоже уговаривался быть объективным! Какой вы смешной, щуренька! Ну, бросим эту галиматью... Пойдем на почту...\r\nМы направились к почтовому отделению, которое весело глядело своими тремя окошечками на базарную площадь.\r\nСквозь серый палисадник пестрел цветник нашего приемщика Максима Федоровича, известного в нашем уезде знатока по части устройства клумб, гряд, газонов и проч.\r\nМаксима Федоровича мы застали за очень приятным занятием...\r\nКрасный от удовольствия и улыбающийся, он сидел за своим зеленым столом и, как книгу, перелистывал толстую пачку сторублевых бумажек.\r\nПо-видимому, на расположение его духа мог влиять вид даже чужих денег.\r\n-- Здравствуйте, Максим Федорыч! -- поздоровался я с ним. -- Откуда это у вас такая куча денег?\r\n-- А вот-с, в Санкт-Петербург отправляют!\r\n-- сладенько улыбнулся приемщик и указал подбородком в угол, где на единственном имевшемся в почтовом отделении стуле сидела темная человеческая фигура.\r\n..\r\nУвидев меня, эта фигура поднялась и подошла ко мне. В ней я узнал моего нового знакомого, моего новоиспеченного врага, которого я так обидел, когда напился у графа...\r\n-- Мое почтение, -- сказал он.\r\n-- Здравствуйте, Каэтан Казимирович, -- ответил я, делая вид, что не вижу протянутой им руки. -- Граф здоров?\r\n-- Слава богу... Скучает только немножко... Вас ждет к себе каждую минуту...\r\nНа лице Пшехоцкого я прочел желание побеседовать со мною.\r\nОткуда могло явиться такое желание после той \"свиньи\", которой я угостил его в тот вечер, и откуда такая перемена в обращении?\r\n-- Как много у вас денег! -- сказал я, глядя на посылаемые им пачки сторублевок.\r\nИ словно кто толкнул меня по мозгам! У одной из сторублевок я увидел обожженные края и совершенно сгоревший угол...\r\nЭто была та самая сторублевка, которую я хотел сжечь на огне Шандора, когда граф отказался взять ее у меня на уплату цыганам, и которую поднял Пшехоцкий, когда я бросил ее на землю.\r\n-- Лучше я бедному отдам кому-нибудь, -- сказал он тогда, -- чем отдавать их огню. \n Каким же \"бедным\" посылал он ее теперь?\r\n-- Семь тысяч пятьсот рублей, -- протяжно сосчитал Максим Федорыч. -- Совершенно верно!\r\nНеловко вторгаться в чужие тайны, но ужасно мне хотелось узнать, кому и чьи это деньги посылал в Петербург чернобровый поляк?\r\nДеньги эти во всяком случае были не его, графу же некому было посылать их.\r\n\"Обобрал пьяного графа, -- подумал я. -- Если графа умеет обирать глухая и глупая Сычиха, то что стоит этому гусю запустить в его карман свою лапу?\"\r\n-- Ах... кстати, и я пошлю деньги, -- спохватился Павел Иванович.\r\n-- Знаете, господа? Даже невероятно! За пятнадцать рублей пять вещей с пересылкой! Зрительная труба, хронометр, календарь и еще что-то.\r\n.. Максим Федорыч, одолжите мне листик бумажки и конверт!\r\nЩур послал свои пятнадцать рублей, я получил газеты и письма, и мы вышли из почтовой конторы...\r\nМы направились к церкви. Щуренька шагал за мной, бледный и унылый, как осенний день. Сверх ожидания, его сильно встревожил разговор, в котором он старался показать себя \"объективным\".\r\nВ церкви трезвонили. С паперти медленно спускалась густая толпа, которой, казалось, и конца не было. Из толпы высились ветхие хоругви и темный крест, предшествовавшие крестному ходу.\r\nСолнце весело играло на ризах духовенства, а образ божьей матери испускал от себя ослепительные лучи...\r\n-- А вон и наши! -- сказал доктор, указывая на наш уездный бомонд, отделившийся от толпы и стоявший в стороне.\r\n-- Ваши, а не наши, -- сказал я. \n -- Это все равно... Подойдемте к ним...\r\nЯ подошел к знакомым и стал раскланиваться.\r\nМировой судья Калинин, высокий плечистый человек с седой бородой и выпуклыми рачьими глазами, стоял впереди всех и что-то шептал на ухо своей дочери.\r\nДелая вид, что он меня не замечает, он ни одним движением не ответил на мой \"общий\" поклон, направленный в его сторону.\r\n-- Прощай же, ангелочек, -- проговорил он плачущим голосом, целуя дочь в ее бледный лоб. -- Поезжай домой одна, а к вечеру я возвращусь... Визиты мои будут продолжаться очень недолго.\r\nПоцеловав дочь еще раз и сладенько улыбнувшись бомонду, он строго нахмурил брови и круто повернулся на одном каблуке к стоявшему позади него мужику с бляхой сотского.\r\n-- Скоро же, наконец, подадут мне лошадей? -- прохрипел он. \n Сотский вздрогнул и замахал руками.\r\n-- Беррегись!\r\nТолпа, шедшая за крестным ходом, раздвинулась, и лошади мирового с шиком и звоном бубенчиков подкатили к Калинину.\r\nТот сел, величественно поклонился и, тревожа толпу своим \"беррегись\", скрылся из глаз, не подарив меня ни одним взглядом.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"в судьбе его уже готов был неожиданный кризис, который я не знаю как назвать - благополучным или неблагополучным.\r\nДело в том, что в это же время и в судьбе Сафроныча происходило событие величайшей важности - событие,\r\nдолженствовавшее резко и сильно изменить все положение дел и закончить борьбу этих двух героев самым невероятнейшим финалом.\r\n18\r\n- Надо сказать, что пока Пекторалис с Сафронычем тягались - и первый, разоряясь,\r\nсносил определенными кушами все свои достатки в пользу последнего, - этот, сделавшись настоящим пьяницею, все-таки был в лучшем положении.\r\nЭтим он был обязан своей жене, которая не бросила Сафроныча, как бросила своего мужа Клара; Марья Матвеевна, напротив, взяла распившегося мужа в руки.\r\nОна сама носила за него аренду и сама отбирала у Сафроныча получаемую им с Пекторалиса контрибуцию.\r\nЧтобы распьянствовавшийся мужик не спорил с нею и подчинялся установленному женою порядку,\r\nона его не отягощала без меры и выдавала ему в день по полтине, которую Сафроныч и имел право расходовать по собственному его усмотрению.\r\nРасход этот, разумеется, имел одно назначение: Сафроныч в течение дня пропивал свою полтину и к ночи возвращался домой по хорошо известной ему лестнице через забор.\r\nНикакая степень опьянения не сбивала его с этой оригинальной дороги.\r\nБог, охраняющий, по народному поверью, младенцев и пьяных, являл над Сафронычем все свое милосердие во тьме, под дождем, снегом и гололедицей;\r\nвсегда Сафроныч благополучно поднимался по лестнице, достигал вершины забора и благополучно сваливался на другую сторону, где у него на этот случай была подброшена кучка соломы.\r\nИ он думал продолжать это так долго, как долги сто двадцать лет, которые он сулил жить и ползать Пекторалису.\r\nСафронычу и в ум не приходило, чтобы фонды Пекторалиса иссякли. Где этому статься, чтобы у немца в России денег недостало? Кому-кому, а на их долю все достанет.\r\nХозяйка же Сафроныча в бабьей простоте \"без направления\" думала иначе и, переняв все деньги, мужем с Пекторалиса взысканные,\r\nсобрала капиталец, с которым не хотела более лазить через забор, и купила себе домик - хороший домик,\r\nчистенький, веселенький, на высоком фундаменте и с мезонинчиком и с остренькою высокою крышею - словом,\r\nпревосходный домик, и притом рядом с своим старым пепелищем, где все их дела расстроил железный Гуго.\r\nЭта покупка происходила как раз около того времени, когда Сафроныч судился с Пекторалисом за \"карачки\", и в тот день,\r\nкогда бывший чугунщик одержал над немцем неожиданную победу и получил десятирублевый штраф,\r\nсемья Сафроныча перебиралась в свое новое жилище и располагалась в нем с давно незнакомым ей комфортом.\r\nСам Сафроныч не принимал в этом никакого участия, и семья, давно считавшая его неблагонадежным, не ожидала его помощи и устраивалась сама, как хотелось и как умела.\r\nСафроныч же, получив значительную для него сумму в десять рублей, утаил ее от жены, благополучно перебрался с ними в трактир и загулял самым широким загулом.\r\nТри дня и три ночи семья его провела уже в своем новом доме, а он все кочевал из трактира в трактир,\r\nиз кабака в кабачок - и попивал себе с добрыми приятелями, желая немцу сто лет здравствовать и столько же на карачках ползать.\r\nВ благодушии своем он сделал ему надбавку и вопиял:\r\n\"Глупый я человек, - очень глупый: правду мне покойник Жига говорил, что я глуп, а мне неожиданная благодать в сем немце дарована.\r\nА за что? \"Что есть человек, что ты помниши его, или сын человеч, что ты посещаеши его\" (*21). Где это сказано?\"\r\n\"В Писании\".\n \"То-то и есть, что в Писании, а мы много ли про него помним? Ох, как не помним, совсем не помним!\"\n \"Слабы\".\r\n\"Разумеется, слабы, - червь, а не человек, поношение человеков.\r\nА бог захочет - и червя сохранит, устроит тебя так, что лучше требовать нельзя, сам этак никогда и не выдумаешь. Слаб ты - он тебе немца пошлет и живи за его головою\".\r\n\"Только вот одно гляди, - предостерегали его, - как бы твой немец не измучился да ворот не отпер\".\n Но одуревший Сафроныч этого не боялся.\r\n\"Куда ему отпереть, - отвечал он, - ни за что он не отопрет. Ему перед своею нациею стыдно. У них ведь это уже такое положение, что сказал, то чтобы непременно и сдействовать\".\r\n\"Ишь ты какие сволочи!\"\n \"Да уж у них это так, особенно же он на суде прямо объяснил: \"у меня, говорит, воля железная\", - где же ему с нею справиться. Ему и так тяжело\".\r\n\"Тяжело\".\n \"Не дай бог этакой воли человеку, особенно нашему брату русскому, - задавит\".\n \"Задавит\".\r\n\"Давай лучше выпьем, зачем про такое говорить, теперь дело под вечер. Ну, дай бог, чтобы ему сто лет здравствовать и меня пережить\".\r\n\"И то, брат, пусть переживет\".\n \"И я говорю, пусть переживет, это ему, по крайности, утешением будет\".\r\n\"Как же!\"\n \"Пусть придет и блинков съест\".\n \"Вот у тебя душа, Сафроныч!\"\n \"Душа у меня добрая, но только, знаешь, пусть он переживает... но только самую крошечку\".\r\n\"Да, безделицу\".\n \"Вот так, вот так, этого стаканчика по рубчик\".\n \"И хорошо\".\n \"Да; вот по самый по маленький рубчик\".\r\nОтмеря это, приятели выпили и еще потом долго выпивали за всякие здоровья - и, наконец, стали пить за упокой души благодетеля приказного Жиги, который устроил им всю эту благостыню,\r\nи затянули нестройно и громко \"вечную память\", но тут-то и произошло то странное начало конца, которое до сих пор осталось ни для кого не объяснимым.\r\nТолько что пьяницы пропели покойнику вечную память, как вдруг с темного надворья в окно кабака раздался сильный удар,\r\nглянула чья-то страшная рожа, - и оробевший целовальник (*22) в ту же минуту задул огонь и вытолкал своих гостей взашей на темную улицу.\r\nПриятели очутились по колено в грязи и в одно мгновение потеряли друг друга среди густого и скользкого осеннего тумана,\r\nв который бедный Сафроныч погрузился, как муха в мыльную пену, и окончательно обезумел.\r\nЕдва держась на ногах, долго он старался спрятать в карман захваченный на бегу нераскупоренный штоф (*23) водки - и потом хотел было кого-то начать звать,\r\nно язык его, после сплошной трехдневной работы, вдруг так сильно устал, что как прилип к гортани, так и не хочет шевелиться.\r\nНо и этого мало, - и ноги Сафроныча оказались не исправнее языка, и они так же не хотели идти, как язык отказывался разговаривать, да и весь он стал никуда не годен:\r\nи глаза не видят, и уши его не слышат, и только голову ко сну клонит.\r\n\"Эге, ну нет, ты, черт тебя возьми, меня этим не обманешь! - подумал Сафроныч, - этак Жига лег спать, да и совсем не встал, а я еще не хочу, чтобы меня немец много пережил.\r\nПусть переживет, да только немножечко\".\r\nИ он приободрился; сделал еще шагов пять - и, чувствуя, что влез в грязь выше колен, снова остановился.\r\n\"Ей-богу, того и гляди, утонешь, не хуже Англии, - повторил он в своих мыслях, - и черт знает, куда это я так глубоко залез, да и где мой дом?\r\nА? Где, и неправда, мой дом? Где моя лестница?\r\n\"Черт с квасом съел?\" Кто это там говорит, что мой дом черт с квасом съел? А? Выходи: если ты добрый человек, я тебя водкой попотчую, а не то давай делать русскую войну\".\r\n\"Давай!\" - послышалось из тумана, - и в то же самое время кто-то дал Сафронычу сильную затрещину, от которой тот так и упал в болото.\r\n\"Ну, шабаш, - подумал он, - всю память отшибло, и не знаю, что это со мною делается.\r\nИ куда это к черту все мои приятели делись? Экие пьяницы! Вот уже правда - нехорошо пить с пьяницами, ни за что больше не буду пить с пьяницами.\r\nЧто? Да кто это со мною все разговаривает? Слышишь, скажи, пожалуйста: чего ты это на мне ищешь? Ничего, братец, не найдешь: а штоф я под себя спрятал.\r\nАга! стой, стой! Зачем же ты меня теперь так больно за вихор? Ведь это беспользительно.\r\nА теперь опять за уши - ну, это, разумеется, другое дело, это в память приводит, только опять-таки и это мне больно, - дай я лучше так встану\".\r\nИ он - сколько волею, столько же неволею и своею охотою - встал и, кажется, пошел.\r\nНе то чтобы настояще в этом уверен, а кажется ему, что или идет, или так просто под ним земля убывает,\r\nно только что-то делается-делается, кто-то его ведет, поддерживает и ничего не говорит.\r\nТолько раз сказал: \"А, вот это кто!\" - и повел.\r\n\"Что это, кто меня ведет? Ну, если это черт? Да и должно быть что-нибудь непутное. А впрочем, пусть только доведет до лестницы, я свой путь узнаю\".\r\nИ вот привел Сафроныча его поводырь к лестнице и говорит:\r\n\"Полезай, да держись за перила покрепче\".\n Сафронычу в это время после прогулки возвратился язык, к он отвечает:\r\n\"Постой, брат, постой, я свое дело тверже тебя знаю: моя лестница без перил\".\r\nНо поводырь не стал долго разговаривать и, схватив, начал опять мять уши Сафроныча, точно бересту.\n \"Вспомнил?\" - говорит.\r\n\"Ну, - думает Сафроныч, - лучше скажу, что вспомнил\", - и полез.\n И как полез он на эту лестницу, так лезет и лезет - и все ей нет конца.\r\n\"Ей-богу же это не мой дом!\r\n\" - соображает Сафроныч, который, чем выше стал подниматься, тем яснее припоминать, как, бывало, он поднимался по своей лесенке,\r\nи все что шаг кверху, то все ему, бывало, становится светлее и светлее - и звезды, и месяц, и лазурь небесная открывается.\r\n.. Правда, что теперь такая непогодь, но а все же это ни на что не похоже: что ни ступень вверх, то темнее и темнее делается.\r\nОтчего же это уже совсем ни зги не видно, и что за темнота в воздухе, что со всех сторон сдавливает, и удушливый запах сажи и золы?\r\nИ нет этому конца, нет заветного верха забора, с которого Сафронычу давно бы пора сделать низовое движение, а вместо того все дорога идет вверх и вверх,\r\n- и вдруг страшный оглушающий удар в темя, такой удар, от которого у бедного Сафроныча не искры, а целые снопы света брызнули из глаз и осветили.\r\n.. кого бы вы думали? - осветили приказного Жигу!\r\nНе думайте, пожалуйста, что это, например, снилось во сне Сафронычу или что-нибудь в этом роде. Нет: это было именно так, как я вам рассказываю.\r\nСафроныч шел вверх по бесконечно длинной лестнице и пришел к Жиге, которого узнал при внутреннем освещении, и сказал:\r\n\"Ну, будь на то божья воля, здравствуй!\"\n А Жига сидит на каменном стуле и тоже кивает ему и отвечает:\r\n\"Здравствуй, рад, что ты пожаловал: а то у нас здесь давно на тебя провиант отпускается\".\r\n\"Да, так это я вот где... Темно же у вас тут в аду; ну да делать нечего, стало быть здесь мой предел\".\n И Сафроныч сел, достав штоф, выпил сколько вошло и подал Жиге.\n\n 19\r\n- Меж тем как с заблудившимся пьяным Сафронычем случились такие странные происшествия и он остался проводить время с мертвым Жигою на какой-то необъяснимой чертовской высоте,\r\nкоторую он принимал за кромешную область темного ада, - все его семейные проводили весьма тревожную ночь в своем новом доме.\r\nНесмотря на то, что все они страшно устали с переноскою и устройством хозяйства на новом месте,\r\nкрепкий сон их был беспрестанно нарушаем самым необъяснимым шумом, который начался раньше полуночи и продолжался почти до самого утра.\r\nИ хозяйке и всем домашним сначала слышалось, что у них над самыми их головами по чердаку кто-то ходит - сначала тихо, как еж, а потом словно начал сердиться:\r\nчто-то такое переставлял, что-то швырял и вообще страшно возился и не давал покою.\r\nИным казалось даже, что они как будто слышат какой-то говор, какой-то тихий звон и вообще непонятный гул.\r\nПросыпавшиеся ко всему этому тревожно прислушивались, будили друг друга, крестились и без противоречий единогласно решили,\r\nчто причиняемое им сверху беспокойство есть, конечно, не что иное, как проказы какой-нибудь нечистой силы,\r\nкоторая, как всякому православному человеку известно, всегда забирается в новые дома ранее хозяев и размещается преимущественно на вышках,\r\nсеновалах и чердаках, вообще в таких местах, куда не ставят образа.\r\nОчевидно, с доброю семьею Сафроныча стряслось то же самое, то есть черт забежал в их новый дом прежде, чем они туда переехали.\r\nИначе это не могло быть, потому что Марья Матвеевна как только вошла в дом,\r\nтак сейчас же собственною рукою поделала на всех дверях мелом кресты - и в этой предусмотрительности не позабыла ни бани, ни той двери, которая вела на чердак.\r\nСледовательно, ясно, что нечистой силе здесь свободного пути не было, и также ясно, что она забралась сюда ранее.\r\nНо оказалось, что могло быть и иначе:\r\nкогда после этой тревожной ночи наступило утро и с приближением его успокоился чертовский шум и прошел страх, то вышедшая впереди всех из комнаты Марья Матвеевна увидела,\r\nчто дверь на чердачную лестницу была открыта настежь, и меловой крест, сделанный рукою этой благочестивой женщины,\r\nтаким образом скрылся за створом и оставил вход для дьявола ничем не защищенным.\r\nМарья Матвеевна, обнаружив эту оплошность, тотчас же произвела дознание, кто вчера последний лазил на чердак.\r\nПосле долгих об этом исследований и препирательств среди младших членов семейства подозрения, а потом и довольно сильные улики пали на одну из младших дочерей,\r\nбосоногую Феньку, которая родилась с заячьей губою и за это не пользовалась в семье ничьим расположением.\r\nЕсли еще кто-нибудь оказывал ей какое-нибудь сострадание, то это разве пьяный отец,\r\nкоторый в акте рождения дитяти с заячьей губою не видал большой собственной вины ребенка и даже не проклинал и не бил ее.\r\nДевочка эта жила, что называется, в полном семейном загоне, она велась впроголодь,\r\nупотреблялась на самые черные послуги, спала на полу, ходила босиком, без теплого шушуна и в затрапезных лохмотьях.\r\nЯсные улики говорили, что она одна последняя ходила вчера поздно вечером с фонарем наверх \"кутать трубу\" и,\r\nвсего вероятнее, по своей ребячьей трусливости слетела оттуда сломя голову и забыла запереть за собою дверь,\r\nа так и оставила ее, отмахнув к стене тою стороною, где был начертан рукою Сафронихи меловой крест - \"орудие на супостата\".\r\nЗатем, разумеется, ясно, как супостат этим воспользовался, - проскочил на чердак и очень рад, что может не давать доброму семейству целую ночь покоя.\r\nКонечно, и у него тоже, вероятно, свои хлопоты, потому что и ему тоже надо было устроиться;","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"С первого же указания на это Ольга Александровна поставила себя в отношении к мужу на военное положение.\r\nЕе всегдашняя бесцеремонность в обращении с мужем не только нимало не смягчилась от долговременного общения с углекислыми феями, но, напротив, стала еще резче.\r\nК тому же Ольга Александровна вообразила себе, что она в кого-то платонически влюблена и им платонически любима.\r\nПри столь благоприятных шансах Ольга Александровна хотела быть нарочито решительною: -- развод и кончено. Прошла неделя, другая -- содом не унимался.\r\nРозанов стал серьезно в тупик. Скандал скандалом, но и ребенка жаль, да куда же деться? а жить порознь в Москве, в виду этого самого кружка, он ни за что бы не согласился.\r\nПока Розанов волновался такими тяжелыми раздумьями и с совершенным отчаянием видел погибшими все свои надежды довести жену до житья хоть не сладкого,\r\nно по крайней мере и не постыдного, Ольга Александровна шла forte-fortissime (Букв.\r\n: громко -- очень громко (лат.)). Ей непременно нужно было ``стать на ногу``, а стоять на своей ноге, по ее соображениям, можно было, только начав сепаратные отношения с мужем.\r\nУглекислые феи давно уже смотрели на Розанова как на человека скупого, грубого и неудобного для совместного жительства с ``нежною женщиною``.\r\nДавно они склонялись на сторону разъединения этой смешной и жалкой пары, но еще останавливались перед вопросом о девочке, которую Розанов, как отец, имел право требовать.\r\nТеперь же это все порешилось разом.\r\nНа основании новых сведений, сообщенных Ольгою Александровною о грубости мужа, дошедшей до того, что он неодобрительно относится к воспитанию ребенка,\r\nв котором принимали участие сами феи, -- все нашли несообразным тянуть это дело долее, и Дмитрий Петрович, возвратясь один раз из больницы, не застал дома ни жены, ни ребенка.\r\nВ жениной спальне он увидал комод с выдвинутыми пустыми ящиками; образа из образника были вынуты;\r\nдетский занавес снят; мелкие вещицы с комода куда-то убраны -- вообще все как после отъезда.\r\n``Что бы это такое?`` -- подумал Розанов, зная, что хорошего это предвещать не может.\r\nНичего хорошего и не было.\r\nПо показанию кухарки и горничной, Ольга Александровна часов в одиннадцать вышла из дома с ребенком, через полчаса возвратилась без ребенка,\r\nно в сопровождении Рогнеды Романовны, на скорую руку собрала кое-что в узлы, остальное замкнула и ушла.\r\nКуда ушла Ольга Александровна -- этого не могли Розанову сообщить ни горничная, ни кухарка, хотя обе эти женщины весьма сочувствовали Розанову и, как умели, старались его утешить.\r\nГлавнейшим утешением они ставили то, что Ольга Александровна испорчена и что ее надо отчитывать.\r\nВпрочем, верила порче одна кухарка, женщина, недавно пришедшая из села;\r\nгорничная же, девушка, давно обжившаяся в городе и насмотревшаяся на разные супружеские трагикомедии, только не спорила об этом при Розанове, но в кухне говорила:\r\n``Точно ее, барыню-то нашу, надо отчитывать: разложить, хорошенько пороть, да и отчитывать ей: живи, мол, с мужем, не срамничай, не бегай по чужим дворам.\r\nА больше всего, -- резонировала горничная, -- больше всего мне эти сороки длиннохвостые. Вместо того чтобы добру научить, они только с толку сбивают.\r\nУх, уж я б их, буди я теперь на бариновом месте, как бы я их теперича отделала, только любо б два. Будь это моя жена, сейчас бы на его месте пошла бы и всех оттрепала.``\r\nМежду тем день стал склоняться к вечеру; на столе у Розанова все еще стоял нетронутый обед, а Розанов, мрачный и задумчивый, ходил по опустевшей квартире.\r\nНаконец и стемнело; горничная подала свечи и еще раз сказала:\r\n-- Да кушайте, барин.\r\nРозанов отказался есть. Горничная убрала со стола и подала самовар. Розанов не стал пить и чаю. Внутреннее состояние его делалось с минуты на минуту тревожнее.\r\n``Где они странствуют? Где мычется это несчастное дитя``? -- раздумывал он, чувствуя, что его оставляет не только внутренняя твердость, но даже и физические силы.\r\n``И зачем ехала? -- спрашивал он себя. -- Чтобы еще раз согнать меня с приюта, который достался мне с такими трудами; чтобы и здесь обмарать меня и наделать скандалов.\r\nА дитя? дитя? что оно вынесет из всегда этого``.\r\n-- Вы, Дмитрий Петрович, не убивайтесь, -- говорила ему с участием горничная, -- с ними ничего не случилось: они здесь-с.\n -- Где здесь? -- спросил Розанов.\r\n-- Да известно где: у энтих сорок. Я, как они зажгли, все под окна смотрела. Там они... и барышня наша там, на полу сидят, с собачкой играют.\r\n-- С собачкой?\n -- Да-с, с собачкой с нашей играют. Там гости теперь; вы обождите, да и подите туда.\r\n-- Нет, Паша, не надо.\n -- Отчего? Вот глупости какие! Вы -- супруг, возьмите за ручки, да домой.\n -- Нет, Паша.\r\n-- Гм! Ну записочку напишите.\r\nРозанов подумал, потом встал и написал: ``Перестаньте срамиться. Вас никто даже не обижает; возвращайтесь.\r\nЛучше же все это уладить мирно, с общего согласия, или по крайней мере отпустите ко мне ребенка``.\r\nПаша проходила с этой записочкой более получаса и возвратилась ни с чем. Ольга Александровна не дала никакого ответа.\r\nРозанов дал Паше денег и послал ее за Помадой. Это был единственный человек, на которого Розанов мог положиться и которому не больно было поверить свое горе.\r\nПомада довольно скоро явился с самым живым участием и готовностью на всякую услугу.\r\nДевушка еще дорогой рассказала ему все, что у них произошло дома. Помада знал Ольгу Александровну так хорошо, что много о ней ему рассказывать было нечего.\r\n-- Что ж, брат, делать? -- спросил он Розанова.\r\n-- Сходи ты к ней и попробуй ее обрезонить.\n -- Хорошо.\n -- Скажи, что я сам без всяких скандалов готов все сделать, только пусть она не делает срама. О Боже мой! Боже мой!\r\nПомада пошел и через полчаса возвратился, объявив, что она совсем сошла с ума; сама не знает, чего хочет;\r\nребенка ни за что не отпускает и собирается завтра ехать к генерал-губернатору.\r\n-- Чего же к генерал-губернатору?\n -- А вот спроси ее.\n -- А девочка моя?\n -- Спать ее при мне повели: просилась с тобою проститься.\n -- Просилась?\n -- Да.\r\n-- Господи! что ж это за мука?\n В передней послышался звонок.\n -- Вот вовремя гости-то, -- сказал Розанов, стараясь принять спокойный вид.\r\nВошел Сахаров, веселый, цветущий, с неизменною злорадною улыбкою на лице, раскланялся Розанову и осведомился о его здоровье. Доктор отвечал казенною фразою.\r\n-- А я к вам не своей охотою, -- начал весело Сахаров, -- я от барынь...\n -- Ну-с, -- произнес Розанов.\r\n-- Вы, Дмитрий Петрович, оставьте все это: вам о ребенке нечего беспокоиться.\n -- Уж об этом предоставьте знать мне.\r\n-- Ну, как хотите, только его вам не отдадут.\n -- Как это не отдадут?\n -- Так-таки не отдадут. Для этого завтра будут приняты меры.\r\n-- А вы думаете, я не приму своих мер?\n -- Ну, вы свои, а мы -- свои.\n -- Вы-то здесь что же такое?\n -- Я? я держу правую сторону.\r\n-- Кто ж вас сделал моим судьей?\n Сахаров состроил обидную гримасу и отвечал:\n -- Я всегда буду заступаться за женщину, которую обижают.\r\n-- Уйдите, однако, от меня, -- проговорил Розанов.\n -- Извольте, -- весело отвечал Сахаров и, пожав руку Помаде, вышел.\r\n-- Пойдем ко мне ночевать, -- сказал Помада, чувствуя, что Розанову особенно тяжел теперь вид его опустевшей квартиры.\r\nРозанов подумал, оделся, и они вышли.\n Долго шли они молча; зашли в какой-то трактирчик, попили там чайку, ни о чем не говоря друг с другом, и вышли.\r\nНа дворе был девятый час вечера. Дойдя до Помадиной квартиры, Розанов остановился и сказал:\n -- Нет, я не пойду к тебе.\r\n-- Отчего не пойдешь?\n -- Так, я домой пойду.\n Сколько Помада ни уговаривал Розанова, тот настоял-таки на своем, и они расстались.\r\nПомада в это время жил у одной хозяйки с Бертольди и несколькими студентами, а Розанов вовсе не хотел теперь встречаться ни с кем и тем более с Бертольди.\r\nПростившись с Помадою, он завернул за угол и остановился среди улицы.\r\nУлица, несмотря на ранний час, была совершенно пуста;\r\nподслеповатые московские фонари слабо светились, две цепные собаки хрипло лаяли в подворотни,\r\nда в окна одного большого купеческого дома тихо и безмятежно смотрели строгие лики окладных образов, ярко освещенных множеством теплящихся лампад.\r\nРозанов пошел зря. Ничего не понимая, дошел он до Театральной площади и забрел к Барсову.\r\nЗаведение уже было пусто; только за одним столиком сидели два человека, перед которыми стояла водка и ветчина с хреном.\n -- Можно чайку? -- спросил Розанов знакомого полового.\r\n-- Еще можно-с, Дмитрий Петрович, -- отвечал половой.\r\nРозанов стал полоскать поданный ему стаканчик и от нечего делать всматривался в сидящую неподалеку от него пару с ветчиной и водкой.\r\nОдин из этих господ был толстый серый человек с маленьким носом и плутовскими, предательскими глазками: лицо его было бледно, а голова покрыта желто-серыми клочьями.\r\nВообще это был тип мелкостатейного трактирного шулера на биллиарде, биксе и в трынке.\r\nСобеседник его был голиаф, смуглый, с быстрыми, чрезвычайно лживыми коричневыми глазами, гладко и довольно кокетливо причесанными наперед черными волосами и усами a la Napoleon III.\r\nГолиаф смотрел молодцом, но молодцом тоже темного разбора;\r\nэто был не столько тонкий плут и пролаз, сколько беспутник и нахальный шулер, но, однако, шулер степенью покрупнее своего товарища.\r\nЭто был, что называется, шулер воинствующий, шулер способный, сделав подлость, не ускользать,\r\nа обидеться за первое замечание и неотразимо стремиться расшибить мощным кулачищем всякую личность, которая посмела бы пикнуть не в его пользу.\r\nЛицо голиафа не было лишено даже своего рода благообразности -- благообразности, напоминающей, например,\r\nлицо провинциальных актеров, когда они изображают ``благородных отцов`` в драмах, трагедиях и трагикомедиях.\r\nГлядя на него, вы чувствовали, что он не только трактирный завсегдатель, но и вне трактиров член известного общества;\r\nчто он, сокрушив одну-две обобранные им белогубые рожи,\r\nмог не без приятности и не без надежды на успех пройтись между необъятными кринолинами разрумяненных и подсурмленных дам жирного Замоскворечья,\r\nРогожской, Таганки и Преображенского кладбища.\r\nВы чувствовали, что дамы этих краев, узрев этого господина, весьма легко могли сказать своей или соседской кухарке: ``вот, погляди, Акулинушка, какой чудесный мужчина ходит.\r\nОчень мне такие мужчины ндравятся``.\r\nРозанову показалось, что он когда-то видел эту особу, и действительно он ее мельком видел один раз на сокольницком гулянье и теперь узнал ее: это был муж Полиньки Калистратовой.\r\nРозанов от нечего делать стал теперь всматриваться в Калистратова и старался открыть в нем хоть слабые внешние следы тех достоинств,\r\nкоторыми этот герой когда-то покорил себе Полиньку или расположил в свою пользу ее дядей.\r\nНичего этого в нем не было, и Розанов задумался над странною игрою, которая происходит при подтасовке пар, соединяемых по воле случая, расчета или собственных увлечений.\r\nМежду шулерами шла беседа.\r\n-- Видишь, -- говорил Калистратов серому, поставив ребром ладонь своей руки на столе, -- я иду так по тротуару,\r\nа она вот так из-за угла выезжает в карете (Калистратов взял столовый нож и положил его под прямым углом к своей ладони).\r\nПонимаешь?\r\nСерый мотнул утвердительно головою.\r\n-- Лошади вдруг хватили, понимаешь?\n Серый опять мотнул головою.\r\n-- У кучера возжа хлоп, перелетела... лошади на дыбы вынеслись. Она распахнула дверцы и кричит: ``спасите! спасите!``, а карета рррр-рррр из стороны в сторону.\r\nОна все кричит своим голоском: ``спасите!``, а народ разиня рот стоит. Понимаешь?\r\nСерый еще кивнул.\r\n-- Я сейчас, -- продолжал нараспев Калистратов, -- раз, два, рукою за дверцу, а она ко мне на руки. Крохотная такая и вся разодетая, как херувимчик.\r\n``Вы, говорит, мой спаситель; я вам жизнью обязана. Примите, говорит, от меня это на память``. Видишь, там ее портрет?\r\n-- Вижу, -- отвечал серый, прищуривая глаза и поднося к свече дорогой браслет с женским портретом.\n -- Хороша? -- спросил Калистратов.\r\n-- Худенькая должна быть.\n -- Ну, худенькая! тебе все ковриг бы купеческих; те уж надоели, а это субтиль-жантиль миньеночка: про праздники беречь будем.\r\nКалистратов все врал:\r\nон не спасал никакой дамы, и никакая женская ручка не дарила ему этого браслета,\r\nа взял он его сам посредством четверки и сыпного туза у некоего другого корнета, приобретшего страстишку к картам и ключик к туалетному столику своей жены.\r\nСерый отлично понимал это, но не разочаровывал голиафа, зная, что тот сейчас же заорет:\r\n``да я тебе, подлецу, всю рожу растворожу, щеку на щеку умножу, нос вычту, а зубы в дробь обращу``.\r\nКалистратов взял из рук серого браслет и, дохнув на него, сказал:\n -- Я, брат, раз тарантас за задний ход удержал.\n -- Тссс! -- протянул, как бы изумляясь, серый.\r\n-- Я ехал из своей деревни жениться, -- продолжал Калистратов, тщательно вытирая платком браслет. -- Вещей со мною было на сто тысяч.\r\nЯ сошел дорогой, а ямщик, ррракалья этакая, хвать по лошадям. Я догнал сзади и за колеса: тпру, и стой.\r\n-- А то ты знаешь, как я женился? -- продолжал Калистратов, завертывая браслет в кусок ``Полицейских ведомостей``.\r\n-- Дяди моей жены ррракальи были, хотели ее обобрать. Я встал и говорю: переломаю.\r\n-- И отдали? -- спросил серый.\r\n-- Сполна целостию. Нет, говорю: она моя жена теперь, шабаш. У меня женщину трогать ни-ни.\r\nЯ вот этой Колобихе говорю: дай пять тысяч на развод, сейчас разведусь и благородною тебя сделаю. Я уж не отопрусь. Я слово дал и не отопрусь.\r\nКалистратов выпил водки и начал снова.\r\n-- Я даже как женюсь, так сейчас прежней жене пенсион: получай и живи. Только честно живи; где хочешь, но только честно, не марай моего имени.\r\nА теперь хочешь уехать, так расставайся. Дай тысячу рублей, я тебе сейчас свидетельство, и живи где хочешь; только опять честно живи, моего имени не марай.\r\n-- А Колобиха скряга!\r\n-- Ну, да скряжничай не скряжничай -- не отвертится. Мое слово олово. Я сказал: вне брака более ничего не будет, ни-ни-ни... А перевенчаемся -- уж я ей это припомню, как скряжничать.\r\n-- Тогда забудете.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Толстой Л","role":"user"},{"content":"но звук голоса Семенова, когда он своей обыкновенной отрывистой речью приветствовал Зухина и других, совершенно успокоил нас, и мы поторопились выйти вперед и подать - я свою руку,\r\nОперов свою дощечку, но Семенов еще прежде нас протянул свою черную большую руку, избавляя нас этим от неприятного чувства делать как будто бы честь ему.\r\nОн говорил неохотно и спокойно, как и всегда:\r\n- Здравствуй, Зухин. Спасибо, что зашел. А, господа, садитесь.\r\nТы пусти, Кудряшка, - обратился он к рекруту, с которым ужинал и разговаривал, - с тобой после договорим. Садитесь же. Что? удивило тебя, Зухин? А?\r\n- Ничего меня от тебя не удивило, - отвечал Зухин, усаживаясь подле него на нары, немножко с тем выражением,\r\nс каким доктор садится на постель больного, - меня бы удивило, коли бы ты на экзамены пришел, вот так-так.\r\nДа расскажи, где ты пропадал и как это случилось?\r\n- Где пропадал? - отвечал он своим густым, сильным голосом, - пропадал в трактирах, кабаках; вообще в заведениях. Да садитесь же все, господа, тут места много.\r\nПодожми ноги-то, ты, - крикнул он повелительно, показав на мгновение свои белые зубы, на рекрута,\r\nкоторый с левой стороны его лежал на нарах, положив голову на руку и с ленивым любопытством смотрел на нас.\r\n- Ну, кутил. И скверно. И хорошо, - продолжал он, изменяя при каждом отрывистом предложении выражение энергического лица. - Историю с купцом знаешь: умер каналья, Меня хотели выгнать.\r\nЧто были деньги - все промотал. Да это все бы ничего. Долгов гибель оставалась - и гадких. Расплатиться было нечем. Ну, и все.\r\n- Как же такая мысль могла прийти тебе, - сказал Зухин.\r\n- А вот как: кутил раз в Ярославле, знаешь, на Стоженке, кутил с какие-то барином из купцов. Он рекрутский поставщик. Говорю: \"Дайте тысячу рублей - пойду\". И пошел.\r\n- Да ведь как же, ты - дворянин, - сказал Зухин.\n - Пустяки! Все обделал Кирилл Иванов.\r\n- Кто Кирилл Иванов?\r\n- Который меня купил (при этом он особенно - и странно, и забавно, и насмешливо блеснул глазами и как будто улыбнулся). Разрешение в сенате взяли.\r\nЕще покутил, долги заплатил, да и пошел. Вот и все. Что же, сечь меня не могут... пять рублей есть... А может, война...\r\nПотом он начал рассказывать Зухину свои странные, непостижимые похождения, беспрестанно изменяя выражение энергического лица и мрачно блестя глазами.\r\nКогда нельзя было больше оставаться в казармах, мы стали прощаться с ним. Он подал всем нам руку, крепко пожал наши и, не вставая, чтоб проводить нас, сказал:\r\n- Заходите еще когда-нибудь, господа, нас еще, говорят, только в будущем месяце погонят, - и снова он как будто улыбнулся.\r\nЗухин, однако, пройдя несколько шагов, снова вернулся назад.\r\nМне хотелось видеть их прощанье, я тоже приостановился и видел, что Зухин достал из кармана деньги, подавал их ему, и Семенов оттолкнул его руку.\r\nПотом я видел, что они поцеловались, и слышал, как Зухин, снова приближаясь к нам, довольно громко прокричал:\r\n- Прощай, голова! Да уж, наверно, я курса не кончу - ты будешь офицером.\r\nВ ответ на это Семенов, который никогда не смеялся, захохотал звонким, непривычным смехом, который чрезвычайно больно поразил меня. Мы вышли.\r\nВсю дорогу домой, которую мы прошли пешком, Зухин молчал и беспрестанно немножко сморкался, приставляя палец то к одной, то к другой ноздре.\r\nПридя домой, он тотчас же ушел от нас и с того самого дня запил до самых экзаменов.\r\nГлава XLV. Я ПРОВАЛИВАЮСЬ\r\nНаконец настал первый экзамен, дифференциалов и интегралов, а я все был в каком-то странном тумане и не отдавал себе ясного отчета о том, что меня ожидало.\r\nПо вечерам на меня, после общества Зухина и других товарищей, находила мысль о том, что надо переменить что-то в своих убеждениях,\r\nчто что-то в них не так и не хорошо, но утром, с солнечным светом, я снова становился comme il faut, был очень доволен этим и не желал в себе никаких изменений.\r\nВ таком расположении духа я приехал на первый экзамен.\r\nЯ сел на лавку в той стороне, где сидели князья, графы и бароны, стал разговаривать с ними по-французски,\r\nи (как ни странно сказать) мне и мысль не приходила о том, что сейчас надо будет отвечать из предмета, который я вовсе не знаю.\r\nЯ хладнокровно смотрел на тех, которые подходили экзаменоваться, и даже позволял себе подтрунивать над некоторыми.\r\n- Ну что, Грап, - сказал я Иленьке, когда он возвращался от стола, - набрались страха?\r\n- Посмотрим, как вы, - сказал Иленька, который, с тех пор как поступил в университет,\r\nсовершенно взбунтовался против моего влияния, не улыбался, когда я говорил с ним, и был дурно расположен ко мне.\r\nЯ презрительно улыбнулся на ответ Иленьки, несмотря на то, что сомнение, которое он выразил, на минуту заставило меня испугаться.\r\nНо туман снова застлал это чувство, и я продолжал быть рассеян и равнодушен, так что даже тотчас после того,\r\nкак меня проэкзаменуют (как будто для меня это было самое пустячное дело), я обещался пойти вместе с бароном З.\r\nзакусить к Матерну. Когда меня вызвали вместе с Икониным, я оправил фалды мундира и весьма хладнокровно подошел к экзаменному столу.\r\nЛегкий мороз испуга пробежал у меня по спине только тогда, когда молодой профессор, тот самый, который экзаменовал меня на вступительном экзамене,\r\nпосмотрел мне прямо в лицо и я дотронулся до почтовой бумаги, на которой были написаны билеты.\r\nИконин, хотя взял билет с тем же раскачиваньем всем телом, с каким он это делал на предыдущих экзаменах, отвечал кое-что, хотя и очень плохо;\r\nя же сделал то, что он делал на первых экзаменах, я сделал даже хуже, потому что взял другой билет и на другой ничего не ответил.\r\nПрофессор с сожалением посмотрел мне в лицо и тихим, но твердым голосом сказал:\r\n- Вы не перейдете на второй курс, господин Иртеньев. Лучше не ходите экзаменоваться. Надо очистить факультет. И вы тоже, господин Иконин, - добавил он.\r\nИконин просил позволения переэкзаменоваться, как будто милостыни, но профессор отвечал ему,\r\nчто он в два дня не успеет сделать того, чего не сделал в продолжение года, и что он никак не перейдет.\r\nИконин снова жалобно, униженно умолял; но профессор снова отказал.\r\n- Можете идти, господа, - сказал он тем же негромким, но твердым голосом.\r\nТолько тогда я решился отойти от стола, и мне стало стыдно за то, что я своим молчаливым присутствием как будто принимал участие в униженных мольбах Иконина.\r\nНе помню, как я прошел залу мимо студентов, что отвечал на их вопросы, как вышел в сени и как добрался до дому. Я был оскорблен, унижен, я был истинно несчастлив.\r\nТри дня я не выходил из комнаты, никого не видел, находил, как в детстве, наслаждение в слезах и плакал много.\r\nЯ искал пистолетов, которыми бы мог застрелиться, ежели бы мне этого уж очень захотелось.\r\nЯ думал, что Иленька Грап плюнет мне в лицо, когда меня встретит, и, сделав это, поступит справедливо; что Оперов радуется моему несчастью и всем про него рассказывает;\r\nчто Колпиков был совершенно прав, осрамив меня у Яра; что мои глупые речи с княжной Корнаковой не могли иметь других последствий, и т.\r\nд., и т. д.\r\nВсе тяжелые, мучительные для самолюбия минуты в жизни одна за другой приходили мне в голову;\r\nя старался обвинить кого-нибудь в своем несчастии:\r\nдумал, что кто-нибудь все это сделал нарочно, придумывал против себя целую интригу, роптал на профессоров,\r\nна товарищей, на Володю, на Дмитрия, на папа, за то, что он меня отдал в университет;\r\nроптал на провидение, за то, что оно допустило меня дожить до такого позора.\r\nНаконец, чувствуя свою окончательную погибель в глазах всех тех, кто меня знал, я просился у папа идти в гусары или на Кавказ.\r\nПапа был недоволен мною, но, видя мое страшное огорчение, утешал меня, говоря, что, как это ни скверно, еще все дело можно поправить, ежели я перейду на другой факультет.\r\nВолодя, который тоже не видел в моей беде ничего ужасного, говорил, что на другом факультете мне по крайней мере не будет совестно перед новыми товарищами.\r\nНаши дамы вовсе не понимали и не хотели или не могли понять, что такое экзамен, что такое не перейти, и жалели обо мне только потому, что видели мое горе.\r\nДмитрий ездил ко мне каждый день и был все время чрезвычайно нежен и кроток; но мне именно поэтому казалось, что он охладел ко мне.\r\nМне казалось всегда больно и оскорбительно, когда он, приходя ко мне на верх, молча близко подсаживался ко мне,\r\nнемножко с тем выражением, с которым доктор садится на постель тяжелого больного.\r\nСофья Ивановна и Варенька прислали мне чрез него книги, которые я прежде желал иметь, и желали, чтобы я пришел к ним;\r\nно именно в этом внимании я видел гордое, оскорбительное для меня снисхождение к человеку, упавшему уже слишком низко.\r\nДня через три я немного успокоился, но до самого отъезда в деревню я никуда не выходил из дома и,\r\nвсе думая о своем горе, праздно шлялся из комнаты в комнату, стараясь избегать всех домашних.\r\nЯ думал, думал и, наконец, раз поздно вечером, сидя один внизу и слушая вальс Авдотьи Васильевны, вдруг вскочил, взбежал на верх, достал тетрадь, на которой написано было:\r\n\"Правила жизни\", открыл ее, и на меня нашла минута раскаяния и морального порыва.\r\nЯ заплакал, но уже не слезами отчаяния.\r\nОправившись, я решился снова писать правила жизни и твердо был убежден,\r\nчто я уже никогда не буду делать ничего дурного, ни одной минуты не проведу праздно и никогда не изменю своим правилам.\r\nДолго ли продолжался этот моральный порыв, в чем он заключался и какие новые начала положил он моему моральному развитию, я расскажу в следующей, более счастливой половине юности.\r\n24 сентября, Ясная Поляна","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Пушкин А","role":"user"},{"content":"6 Бунчук и булава - знаки гетманского достоинства.\n\n 7 Смотр. Мазепу Байрона.\n\n 8 Дорошенко, один из героев древней Малороссии, непримиримый враг русского владычества.\r\n9 Григорий Cамойлович, сын гетмана, сосланного в Сибирь в начале царствования Петра I.\r\n10 Симеон Палей, хвастовский полковник, славный наездник. За своевольные набеги сослан был в Енисейск по жалобам Мазепы.\r\nКогда сей последний оказался изменником, то и Палей, как закоренелый враг его, был возвращен из ссылки и находился в Полтавском сражении.\r\n11 Костя Гордеенко, кошевой атаман запорожских казаков. Впоследствии передался Карлу XII. Взят в плен и казнен в 1708 г.\n\n 12 20000 казаков было послано в Лифляндию.\r\n13 Мазепа в одном письме упрекает Кочубея в том, что им управляет жена его, гордая и высокоумная.\r\n14 Искра, Полтавский полковник, товарищ Кочубея, разделивший с ним его умысел и участь.\r\n15 Езуит Заленский, княгиня Дульская и какой-то болгарский архиепископ, изгнанный из своего отечества, были главными агентами Мазепиной измены.\r\nПоследний в виде нищего ходил из Польши в Украйну и обратно.\r\n16 Так назывались манифесты гетманов.\r\n17 Филипп Орлик, генеральный писарь, наперсник Мазепы, после смерти (в 1710) сего последнего получил от Карла XII пустой титул малороссийского гетмана.\r\nВпоследствии принял магометанскую веру и умер в Бендерах около 1736 года.\r\n18 Булавин, донской казак, бунтовавший около того времени.\r\n19 Тайный секретарь Шафиров и гр. Головкин, друзья и покровители Мазепы; на них, по справедливости, должен лежать ужас суда и казни доносителей.\r\n20 В 1705 году. Смотр. примечания к Истории Малороссии, Бантыша-Каменского.\r\n21 Во время неудачного похода в Крым Казы-Гирей предлагал ему соединиться с ним и вместе напасть на русское войско.\r\n22 В своих письмах он жаловался, что доносителей пытали слишком легко, неотступно требовал их казни,\r\nсравнивал себя с Сусанною, неповинно оклеветанною беззаконными старцами, а графа Головкина с пророком Даниилом.\r\n23 Деревня Кочубея.\n\n 24 Уже осужденный на смерть, Кочубей был пытан в войске гетмана. По ответам несчастного видно, что его допрашивали о сокровищах, им утаенных.\r\n25 Войско, состоявшее на собственном иждивении гетманов.\n\n 26 Сильные меры, принятые Петром с обыкновенной его быстротой и энергией, удержали Украйну в повиновении.\r\n\"1708 ноября 7-го числа, по указу государеву, казаки по обычаю своему вольными голосами выбрали в гетманы полковника стародубского Ивана Скоропадского.\r\n8-го числа приехали в Глухов киевский, черниговский и переяславский архиепископы.\r\nА 9-го дня предали клятве Мазепу оные архиереи публично;\r\nтого же дня и персону (куклу) оного изменника Мазепы вынесли и, сняв кавалерию (которая на ту персону была надета с бантом),\r\nоную персону бросили в палачевские руки, которую палач, взяв и прицепя за веревку, тащил по улице и по площади даже до виселицы, и потом повесили.\r\nВ Глухове же 10-го дня казнили Чечеля и прочих изменников...\" (Журнал Петра Великого).\r\n27 Малороссийское слово. По-русски - палач.\n\n 28 Чечель отчаянно защищал Батурин против войск князя Меншикова.\r\n29 В Дрезден к королю Августу. Cм.: Voltaire. Histoire de Charles XII.\r\n30 - Ax, ваше величество! бомба! .. - \"Что есть общего между бомбою и письмом, которое тебе диктуют? пиши\". Это случилось гораздо после.\r\n31 Ночью Карл, сам осматривая наш лагерь, наехал на казаков, сидевших у огня.\r\nОн поскакал прямо к ним и одного из них застрелил из собственных рук. Казаки дали по нем три выстрела и жестоко ранили его в ногу.\r\n32 Благодаря прекрасным распоряжениям и действиям князя Меншикова, участь главного сражения была решена заранее. Дело не продолжалось и двух часов.\r\nИбо (сказано в Журнале Петра Великого) непобедимые господа шведы скоро хребет свой показали, и от наших войск вся неприятельская армия весьма опрокинута.\r\nПетр впоследствии времени многое прощал Данилычу за услуги, оказанные в сей день генералом князем Меншиковым.\r\n33 L'Empereur Moscovite, penetre d'une joie qu'il ne se mettait pas en peine de dissimuler, (было о чем и радоваться),\r\nrecevait sur le champ de bataille les prisonniers qu'on lui amenait en foule et demandait a tout moment:\r\nou est donc mon frere Charles?\r\n.\r\n. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .\r\nAlors prenant un verre de vin: A la sante, dit-il, de mes maitres dans l'art de la guerre! - Renschild lui demanda: qui etaient ceux qu'il honorait d'un si beau titre.\r\n- Vous, Messieurs les generaux Suedois, reprit le Czar. - Votre Majeste est donc bien ingrate, reprit le Comte, d'avoir tant mailtraite ses maitres.\r\n34 Обезглавленные тела Искры и Кочубея были отданы родственникам и похоронены в Киевской лавре; над их гробом высечена следующая надпись:\r\n{Вместо буквы \"ять\" используется е} \"Кто еси мимо грядый о нас неведущиiй, Елицы зде естесмо положены сущи, Понеже нам страсть и смерть повеле молчати,\r\nСей камень возопiетъ о насъ ти вещати, И за правду и верность къ Монарсе нашу Страданiя и смерти испiймо чашу, Злуданьем Мазепы, всевечно правы, Посеченны зоставше топоромъ во главы;\r\nПочиваемъ въ семъ месте Матери Владычне, Подающiя всемъ своимъ рабомъ животь вечный.\r\nРоку 1708, месяца iюля 15 дня, посечены средь Обозу войсковаго, за Белою Церковiю на Борщаговце и Ковшевомъ, благородный Василiй Кочубей, судiя генеральный;\r\nIоаннъ Искра, полковникъ полтавскiй.\r\nПривезены же тела ихъ iюля 17 въ Кiевъ и того жъ дня въ обители святой Печерской на семъ месте погребены\".\r\n1828-1829\n\n ТАЗИТ\r\nНе для бесед и ликований, Не для кровавых совещаний, Не для расспросов кунака, Не для разбойничей потехи Так рано съехались адехи На двор Гасуба старика.\r\nВ нежданной встрече сын Гасуба Рукой завистника убит Вблизи развалин Татартуба.\r\nВ родимой сакле он лежит. Обряд творится погребальный. Звучит уныло песнь муллы. В арбу впряженные волы Стоят пред саклею печальной. Двор полон тесною толпой.\r\nПодъемлют гости скорбный вой И с плачем бьют нагрудны брони, И, внемля шум небоевой, Мятутся спутанные кони. Все ждут.\r\nИз сакли наконец Выходит между жен отец. Два узденя за ним выносят На бурке хладный труп. Толпу По сторонам раздаться просят.\r\nСлагают тело на арбу И с ним кладут снаряд воинский:\r\nНеразряженную пищаль, Колчан и лук, кинжал грузинский И шашки крестовую сталь, Чтобы крепка была могила,\r\nГде храбрый ляжет почивать, Чтоб мог на зов он Азраила Исправным воином восстать.\r\nВ дорогу шествие готово, И тронулась арба. За ней Адехи следуют сурово, Смиряя молча пыл коней.\r\n.. Уж потухал закат огнистый, Златя нагорные скалы, Когда долины каменистой Достигли тихие волы.\r\nВ долине той враждою жадной Сражен наездник молодой, Там ныне тень могилы хладной Воспримет труп его немой...\r\nУж труп землею взят. Могила Завалена. Толпа вокруг Мольбы последние творила. Из-за горы явились вдруг Старик седой и отрок стройный.\r\nДают дорогу пришлецу - И скорбному старик отцу Так молвил, важный и спокойный:\r\n\"Прошло тому тринадцать лет, Как ты, в аул чужой пришед, Вручил мне слабого младенца, Чтоб воспитаньем из него Я сделал храброго чеченца.\r\nСегодня сына одного Ты преждевременно хоронишь. Гасуб, покорен будь судьбе. Другого я привел тебе. Вот он.\r\nТы голову преклонишь К его могучему плечу. Твою потерю им заменишь - Труды мои ты сам оценишь, Хвалиться ими не хочу\".\r\nУмолкнул. Смотрит торопливо Гасуб на отрока. Тазит, Главу потупя молчаливо, Ему недвижим предстоит.\r\nИ в горе им Гасуб любуясь, Влеченью сердца повинуясь, Объемлет ласково его. Потом наставника ласкает, Благодарит и приглашает Под кровлю дома своего.\r\nТри дня, три ночи с кунаками Его он хочет угощать И после честно провожать С благословеньем и дарами.\r\nЕму ж, отец печальный мнит, Обязан благом я бесценным: Слугой и другом неизменным, Могучим мстителем обид.\r\n*\r\nПроходят дни. Печаль заснула В душе Гасуба. Но Тазит Все дикость прежнюю хранит. Среди родимого аула Он как чужой; он целый день В горах один; молчит и бродит.\r\nТак в сакле кормленный олень Все в лес глядит; все в глушь уходит. Он любит - по крутым скалам Скользить, ползти тропой кремнистой, Внимая буре голосистой И в бездне воющим волнам.\r\nОн иногда до поздней ночи Сидит, печален, над горой, Недвижно в даль уставя очи, Опершись на руку главой.\r\nКакие мысли в нем проходят? Чего желает он тогда? Из мира дольнего куда Младые сны его уводят?.. Как знать? Незрима глубь сердец. В мечтаньях отрок своеволен, Как ветер в небе...\r\nНо отец Уже Тазитом недоволен. \"Где ж, - мыслит он, - в нем плод наук, Отважность, хитрость и проворство, Лукавый ум и сила рук? В нем только лень и непокорство.\r\nИль сына взор мой не проник, Иль обманул меня старик\".\r\n*\r\nТазит из табуна выводит Коня, любимца своего. Два дни в ауле нет его, На третий он домой приходит.\n\n Отец\n\n Где был ты, сын?\n\n Сын\r\nВ ущелье скал, Где прорван каменистый берег, И путь открыт на Дариял.\n\n Отец\n\n Что делал там?\n\n Сын\n\n Я слушал Терек.\n\n Отец\r\nА не видал ли ты грузин Иль русских?\n\n Сын\n\n Видел я, с товаром Тифлисский ехал армянин.\n\n Отец\n\n Он был со стражей?\n\n Сын\n\n Нет, один.\r\nОтец\n\n Зачем нечаянным ударом Не вздумал ты сразить его И не прыгнул к нему с утеса? - Потупил очи сын черкеса, Не отвечая ничего.\r\n*\n\n Тазит опять коня седлает, Два дня, две ночи пропадает, Потом является домой.\n\n Отец\n\n Где был?\r\nСын\n\n За белою горой.\n\n Отец\n\n Кого ты встретил?\n\n Сын\n\n На кургане От нас бежавшего раба.\r\nОтец\r\nО милосердая судьба! Где ж он? Ужели на аркане Ты беглеца не притащил? - Тазит опять главу склонил.\r\nГасуб нахмурился в молчанье, Но скрыл свое негодованье. \"Нет, - мыслит он, - не заменит Он никогда другого брата.\r\nНе научился мой Тазит, Как шашкой добывают злато. Ни стад моих, ни табунов Не наделят его разъезды.\r\nОн только знает без трудов Внимать волнам, глядеть на звезды, А не в набегах отбивать Коней с ногайскими быками И с боя взятыми рабами Суда в Анапе нагружать\".\r\nТазит опять коня седлает. Два дня, две ночи пропадает. На третий, бледен, как мертвец, Приходит он домой. Отец, Его увидя, вопрошает: \"Где был ты?\"\r\nСын\n\n Около станиц Кубани, близ лесных границ\n\n - - - - - - -\n\n Отец\n\n Кого ты видел?\r\nСын\n\n Супостата.\n\n Отец\n\n Кого? кого?\n\n Сын\n\n Убийцу брата.\n\n Отец\r\nУбийцу сына моего!.. Приди!.. где голова его? Тазит!.. Мне череп этот нужен. Дай нагляжусь!\n\n Сын\n\n Убийца был Один, изранен, безоружен...\n\n Отец\r\nТы долга крови не забыл!.\r\n. Врага ты навзничь опрокинул, Не правда ли? ты шашку вынул, Ты в горло сталь ему воткнул И трижды тихо повернул, Упился ты его стенаньем, Его змеиным издыханьем.\r\n.. Где ж голова?.. подай... нет сил... Но сын молчит, потупя очи.\r\nИ стал Гасуб чернее ночи И сыну грозно возопил: \"Поди ты прочь - ты мне не сын, Ты не чеченец - ты старуха, Ты трус, ты раб, ты армянин! Будь проклят мной!\r\nподи - чтоб слуха Никто о робком не имел, Чтоб вечно ждал ты грозной встречи, Чтоб мертвый брат тебе на плечи Окровавленной кошкой сел И к бездне гнал тебя нещадно,\r\nЧтоб ты, как раненый олень, Бежал, тоскуя безотрадно, Чтоб дети русских деревень Тебя веревкою поймали И как волчонка затерзали, Чтоб ты.\r\n.. Беги... беги скорей, Не оскверняй моих очей!\"\r\nСказал и на земь лег - и очи Закрыл. И так лежал до ночи.\r\nКогда же приподнялся он, Уже на синий небосклон Луна, блистая, восходила И скал вершины серебрила. Тазита трижды он позвал, Никто ему не отвечал...\r\n*\r\nУщелий горных поселенцы В долине шумно собрались - Привычны игры начались.\r\nВерьхами юные чеченцы, В пыли несясь во весь опор, Стрелою шапку пробивают, Иль трижды сложенный ковер Булатом сразу рассекают.\r\nТо скользкой тешатся борьбой, То пляской быстрой. Жены, девы Меж тем поют - и гул лесной Далече вторит их напевы.\r\nНо между юношей один Забав наездничьих не делит, Верхом не мчится вдоль стремнин, Из лука звонкого не целит.\r\nИ между девами одна Молчит уныла и бледна. Они в толпе четою странной Стоят, не видя ничего. И горе им: он сын изгнанный, Она любовница его...\r\nО, было время!.. с ней украдкой Видался юноша в горах.\r\nОн пил огонь отравы сладкой В ее смятенье, в речи краткой, В ее потупленных очах,\r\nКогда с домашнего порогу Она смотрела на дорогу, С подружкой резвой говоря - И вдруг садилась и бледнела И,\r\nотвечая, не глядела И разгоралась, как заря - Или у вод когда стояла, Текущих с каменных вершин, И долго кованый кувшин Волною звонкой наполняла.\r\nИ он, не властный превозмочь Волнений сердца, раз приходит К ее отцу, его отводит И говорит: \"Твоя мне дочь Давно мила. По ней тоскуя, Один и сир, давно живу я. Благослови любовь мою.\r\nЯ беден - но могуч и молод. Мне труд легок. Я удалю От нашей сакли тощий голод.\r\nТебе я буду сын и друг Послушный, преданный и нежный, Твоим сынам кунак надежный, А ей - приверженный супруг\".\r\n1829-1830\n\n ДОМИК В КОЛОМНЕ\n\n I\r\nЧетырестопный ямб мне надоел: Им пишет всякий. Мальчикам в забаву Пора б его оставить. Я хотел Давным-давно приняться за октаву.\r\nА в самом деле: я бы совладел С тройным созвучием. Пущусь на славу! Ведь рифмы запросто со мной живут; Две придут сами, третью приведут.\r\nII\r\nА чтоб им путь открыть широкий, вольный, Глаголы тотчас им я разрешу... Вы знаете, что рифмой наглагольной Гнушаемся мы. Почему? спрошу.\r\nТак писывал Шихматов богомольный; По большей части так и я пишу К чему? скажите; уж и так мы голы. Отныне в рифмы буду брать глаголы.\r\nIII\r\nНе стану их надменно браковать, Как рекрутов, добившихся увечья, Иль как коней, за их плохую стать, - А подбирать союзы да наречья; Из мелкой сволочи вербую рать.\r\nМне рифмы нужны; все готов сберечь я, Хоть весь словарь; что слог, то и солдат - Все годны в строй: у нас ведь не парад.\r\nIV\r\nНу, женские и мужеские слоги! Благословясь, попробуем: слушай! Равняйтеся, вытягивайте ноги И по три в ряд в октаву заезжай!\r\nНе бойтесь, мы не будем слишком строги; Держись вольней и только не плошай, А там уже привыкнем, слава богу, И выедем на ровную дорогу.\r\nV\r\nКак весело стихи свои вести Под цифрами, в порядке, строй за строем, Не позволять им в сторону брести, Как войску, в пух рассыпанному боем!\r\nТут каждый слог замечен и в чести, Тут каждый стих глядит себе героем, А стихотворец.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Мамин-Сибиряк Д","role":"user"},{"content":"Лошадь, выгнув свою оленью шею, неслась быстрым ходом; она почуяла пасшийся на траве табун башкирских лошадей и раздувала ноздри.\r\nПодъезжая к пригорку, на котором стоял белый кош Ляховской, Привалов издали заметил какую-то даму, которая смотрела из-под руки на него.\r\n\"Уж не пани ли Марина?\" - подумал Привалов. Каково было его удивление, когда в этой даме он узнал свою милую хозяйку, Хионию Алексеевну. Она даже сделала ему ручкой.\r\n- Какими судьбами, Хиония Алексеевна? - спрашивал Привалов, передавая своего киргиза подошедшему Илье.\r\n- Ах, не спрашивайте, пожалуйста! - жеманно отвечала Хиония Алексеевна. - Вы знаете мой проклятый характер...\r\nПосле вашего отъезда доктор посоветовал ехать на воды - вот я и отправилась. У меня уж такой характер. А здесь встречаю Софью Игнатьевну... случайно познакомились...\r\nЗося была немного больна и приняла Привалова внутри коша, где можно было сидеть только на низеньких диванчиках, поджав ноги.\r\nХозяйка была занята приручением степного сокола, который сидел перед ней на низенькой деревянной подставке и каждый раз широко раскрывал рот,\r\nкогда она хотела погладить его по дымчатой спине.\r\n- Видите, какой степняк-недотрога, - говорила Зося, отдергивая руку. - Третий день с ним мучусь... Все руки мне исклевал.\r\nОна показала Привалову свои руки, покрытые шрамами и кровавыми царапинами.\r\n- А вам для чего его приручать? - полюбопытствовал Привалов, с удивлением осматривая окружавшую его обстановку.\r\n- Когда привыкнет, буду вынашивать, а потом вы примете участие в соколиной охоте, которую мы постараемся устроить в непродолжительном времени.\r\nЭто очень весело... Мне давно хотелось побывать на такой охоте.\r\n- Да, это будет очень интересно, - согласился Привалов, пробуя погладить сокола.\r\n- Я понимаю именно такую охоту, - говорила Зося. - Это совсем не то, что убивать птицу из-под собаки... Охота с ружьем - бойня. А здесь есть риск, есть опасность.\r\nВ своей полувосточной обстановке Зося сегодня была необыкновенно эффектна.\r\nОдетая в простенькое летнее платье, она походила на дорогую картину, вставленную в пеструю раму бухарских ковров.\r\nЭта смесь европейского с среднеазиатским была оригинальна, и Привалов все время, пока сидел в коше, чувствовал себя не в Европе,\r\nа в Азии, в этой чудной стране поэтических грез, волшебных сказок, опьяняющих фантазий и чудных красавиц.\r\nДаже эта пестрая смесь выцветших красок на коврах настраивала мысль поэтическим образом.\r\nХиония Алексеевна в качестве дуэньи держала себя с скромным достоинством и делала серьезное лицо, когда Зося начинала хохотать.\r\nОна быстро дала понять Привалову, что здесь она свой человек.\r\n- А все-таки, знаете, Сергей Александрыч, я иногда страшно скучаю, - говорила Зося, когда Хина вышла из коша. - Вечное безделье, вечная пустота...\r\nНу, скажите, что будет делать такая барышня, как я? Ведь это прозябание, а не жизнь. Так что даже все удовольствия отравлены сознанием собственной ненужности.\r\n- Работу можно найти, если захотеть.\r\n- То есть можно обманывать себя призраком работы: открыть какую-нибудь швейную мастерскую, устроить школу, поступить на курсы...\r\nА если я ни первого, ни второго, ни третьего не желаю? Мне нужен такой труд, который бы поглощал меня всю, без которого я не могла бы существовать.\r\nЯ понимаю политических деятелей, понимаю всех этих борцов за идею.\r\nВот вы, например, сидите на своей мельнице, и никуда вас не тянет, ничто вам не напоминает, что каждый прожитый день - тяжелое обвинение против вас в собственной ничтожности.\r\nЗнаете, я думала о ваших планах несколько раз... Если бы вы не открыли этой Америки раньше меня, я занялась бы этой хлебной торговлей.\r\nИзвестная цель впереди делает человека счастливым.\r\n- Но ведь вы знаете, что моя Америка открыта не мной и раньше меня?\r\n- Знаю... знаю...\r\nНо важно вот что:\r\nвсе убеждены в справедливости известной идеи, создается ряд попыток ее осуществления, но потом идея незаметно глохнет и теряется,\r\nвот и важно, чтобы явился именно такой человек, который бы стряхнул с себя все предубеждения и оживил идею.\r\nПомните Темир-Ленка*, который наблюдал муравья, сорок раз поднимавшегося с зерном в гору и сорок раз свалившегося под гору? Ведь в сорок первый раз он втащил-таки свое зерно.\r\n______________ \n * Темир-Ленк - Тимур Ланг, или Тамерлан (1336-1405), среднеазиатский полководец и завоеватель.\r\n- Мне кажется, что вы меня не так поняли, Софья Игнатьевна, - заговорил Привалов. - Для осуществления моих планов нужен не один человек, не два, а сотни и тысячи людей.\r\nЯ глубоко убежден в том, что эта тысяча явится и сделает то, чего мы с вами не успеем или не сумеем.\r\n- Мы с вами?\r\n- Отчего же вам не работать в том же направлении, но совершенно самостоятельно? Все средства в ваших руках.\r\n- А сознание-то своей негодности, которое тянет, точно привязанная к ноге гиря?.. Нет, я сегодня положительно хандрю и, вероятно, успела вам надоесть с своим я.\r\nПри посредстве доктора между Зосей и Приваловым завязались полудружеские отношения.\r\nПривалов начинал ездить в коши все чаще и чаще; ему нравилось общество Зоси, которая держала себя просто и непринужденно, хотя иногда и капризничала по своему обыкновению.\r\nОдним из таких капризов Зоси было непременное желание познакомиться с попом Савелом, о котором она много слышала от Привалова.\r\nВ одно прекрасное утро Привалов и поп Савел верхами приехали в коши, и Зося осталась в восторге от оригинального попа, который забавлял ее своим ядовитым, озлобленным умом.\r\nСтранную картину представлял теперь кош Зоси, где на мягком бухарском ковре, поджав ноги, сидел поп Савел, а Зося учила его играть в домино.\r\n- Что же, вы так и думаете пропадать в сельских попах? - спрашивала Зося своего оригинального гостя. \n - Нет... Уйду в монахи!..\r\n- Да-а... - задумчиво протянула Зося. - А пока вы еще не отрешились от нашего грешного мира, завертывайте ко мне вместе с Сергеем Александрычем.\r\nXIII\r\nЗося не обманывала Привалова: на нее действительно находили минуты тяжелого сплина, и она по целым часам оставалась неподвижной.\r\nЭти припадки тоски очень беспокоили доктора, но что он мог поделать против них?\r\nОднажды, когда Зося в минуту сплина лежала бледная и равнодушная на своей постели, в кош стремглав вбежала Хиония Алексеевна.\r\n- \"Гордец\" едет... \"Гордец\"!.. - кричала она, размахивая руками. \n - Вероятно, вы ошиблись? - равнодушно спросила девушка.\r\n- Уж извините... Да я \"гордеца\" за сто верст узнаю: точно вяленая рыба сидит на лошади, и ноги болтаются, как палки.\r\n- Вы куда это, Хиония Алексеевна? - остановила Зося, когда Заплатина направилась к выходу.\r\n- Как куда? Вы думаете, я останусь здесь, чтобы любоваться на вашего \"гордеца\"?.. Ну, уж извините, этого никогда не будет!.. Я бедная женщина, но я тоже имею свою гордость.\r\nЧерез минуту в кош вошел Половодов.\r\nОн с минуту стоял в дверях, отыскивая глазами сидевшую неподвижно девушку потом подошел к ней,\r\nмолча поцеловал бледную руку и молча поставил перед ней на маленькую скамеечку большое яйцо из голубого атласа на серебряных ножках.\r\n- Я не ожидал встретить вас такой печальной, Софья Игнатьевна, - проговорил он, опускаясь прямо на пол по-турецки. - Я пришел утешить вас... как ребенка, который обжег палец.\r\n- Благодарю...\r\nЗося подавила серебряную застежку и открыла яйцо:\r\nна дне, на белой атласной подушечке, спал, как ребенок, крошечный медвежонок с черным пушистым рыльцем и немного оскаленными мелкими зубами.\r\nДевушка тихо вскрикнула от удивления и молча пожала руку Половодова, этого старого неизменного друга, который был всегда одинаков с нею.\r\nЕго ухаживания не надоедали Зосе, потому что Половодов умел разнообразить свое поведение.\r\nНастоящий подарок был chef d'oeuvre'ом его изобретательного ума, и Зося понимала, что никто другой не придумал бы такого сюрприза.\r\nПоловодов остался очень доволен впечатлением своего подарка, который он обдумывал в течение двух месяцев, когда сидел в Узловско-Моховском банке за кипами разных банковских дел.\r\n- Вы, вероятно, приехали с новостями? - спрашивала Зося, вынимая медвежонка из яйца; он несколько раз сладко зевнул и лениво посмотрел кругом блестевшими синими глазками.\r\n- Ах, какой смешной бутуз!!.\r\nПока Зося дурачилась с медвежонком, который то лизал ей руки, то царапал толстыми лапами,\r\nПоловодов успел выгрузить весь запас привезенных из Узла новостей, которых было очень немного, как всегда.\r\nЕсли зимой провинция скучает отчаянно, то летом она буквально задыхается от скуки.\r\n- И только? - усталым голосом спрашивала Зося, когда Половодов кончил свое повествование.\r\n- Нет, есть еще... - нерешительно проговорил Половодов. - Только вы сегодня, кажется, не в таком расположении духа, чтобы выслушать меня с надлежащим вниманием.\r\n- Нет, я буду вас слушать, - с капризными нотками в голосе отозвалась Зося;\r\nона любила командовать над этим обожателем и часто с истинною женской жестокостью мучила его своими бесчисленными капризами.\r\n- Послушайте, Софья Игнатьевна... - тихо заговорил Половодов, опуская голову. - Я буду говорить с вами как ваш старый, самый лучший друг.\r\n- О нет, что хотите, только, пожалуйста, избавьте меня от вашего дружеского участия!.. - как-то застонала девушка. \n - Вы не хотите меня понять, Софья Игнатьевна...\r\nЗося молчала; она слышала, как Половодов нервно хрустнул своими пальцами, - это была одна из его мещанских привычек, о которой в минуту волнения он забывал.\r\n- Вы знаете, Софья Игнатьевна, что я поклоняюсь женщине, - проговорил Половодов с теми задушевными нотками в голосе, какими он умел пользоваться в критическую минуту.\r\n- Это мой культ...\r\nНо я поклоняюсь женщине не за одну красоту, нет, этого еще мало, а главным образом за то, что женщина - великая сила!.\r\n. Посмотрите, каких мы глупостей ни наделаем для любимой женщины!.\r\n. Самые трезвые и черствые натуры теряют голову и удивляют мир своими юношескими увлечениями.\r\nПомните того французского адвоката, который в каждом процессе спрашивал: \"Где женщина?\" Ведь это великая истина, которая так же справедлива, как то, что мы все родимся от женщины.\r\nЕсли бы дело шло о сравнениях, я сравнил бы влияние женщины с той скрытой теплотой, которая, по учению физики, спаивает малейшие атомы материи и двигает мирами...\r\nЗося молчала.\r\n- Я знаю вас, Софья Игнатьевна, с детства, и вы знаете, что я с детства люблю вас, - глухо продолжал Половодов, еще ниже опуская свою голову.\r\n- Вы царапали меня, как котенок, но если бы вы били меня хлыстом, - я целовал бы ту руку, которая поднимала на меня хлыст.\r\nДля меня вы - идеал женской красоты... и, кроме того, вы очень умны... и энергичны.\r\nКонечно, всякий может увлекаться, всякий - неизбежная жертва ошибок, но когда почва уходит из-под ваших ног, когда все кругом начинает колебаться, человека спасает вера.\r\nИменно так я всегда веровал в вас.\r\n- Вы делаете такое странное вступление, точно меня сейчас по меньшей мере повесят, - нетерпеливо проговорила она. - Не делайте из меня жертву ваших ораторских приемов...\r\n- Хорошо, я постараюсь быть кратким, - сухо ответил Половодов, делая бесстрастное лицо.\r\n- Знаете ли вы, Софья Игнатьевна, что вы накануне разорения? Нет? И понятно, потому что этого не подозревает и сам Игнатий Львович.\r\n.. Этот Пуцилло-Маляхинский так запутал все дела Игнатия Львовича...\r\n- Какой Пуцилло-Маляхинский? Ах да, я все забываю: Альфонс Богданыч... Так бы и говорили!\r\n- В том-то и дело, что Альфонса Богданыча нет больше, а есть Пуцилло-Маляхинский, который, как мертвый гриб, вырос на развалинах вашего богатства.\r\nЯ говорил с вашим новым управляющим и сам просматривал конторские отчеты и сметы: все дела запущены до безобразия, и в случае ликвидации дай бог свести концы с концами.\r\nКонечно, за Игнатия Львовича стоит его собственное имя, но вы представьте себе такой случай, что после первого параличного удара последует второй...\r\nВ торговом мире богатство - это мыльный пузырь, который разлетается мгновенно радужными брызгами. Ведь разорился же старик Бахарев, разорились многие другие от самых ничтожных причин.\r\n- Все это хорошо и очень убедительно, но я не понимаю одного: при чем тут именно я?\r\n- Позвольте... Вы ведь знаете про приваловскую опеку и слышали, что Nicolas начал в Петербурге против нас, опекунов, процесс? Хорошо.\r\nДело это крайне запутанное, так что мы останемся в ответе за все упущения, которые были наделаны по опеке в течение двадцати лет. У нас была надежда... но она лопнула.\r\nТеперь предстоит скандальный процесс, который может кончиться обвинением в мошенничестве, то есть ссылкой не в столь отдаленные места Сибири.\r\nПодумайте, как будет ваш полубольной отец фигурировать на скамье подсудимых... Ему не перенести такого позора, и если он не умрет до суда, то умрет во время самого суда.\r\n- Следовательно, вы думаете, что какими-то путями я могу спасти вас?\r\n- О нет... тысячу раз нет, Софья Игнатьевна!.. - горячо заговорил Половодов.\r\n- Я говорю о вашем отце, а не о себе... Я не лев, а вы не мышь, которая будет разгрызать опутавшую льва сеть.\r\nДело идет о вашем отце и о вас, а я остаюсь в стороне. Вы любите отца, а он, по старческому упрямству, всех тащит в пропасть вместе с собой.\r\nЕще раз повторяю, я не думаю о себе, но от вас вполне зависит спасти вашего отца и себя...\r\n- Именно? - как-то равнодушно проговорила Зося. \n - Гм... - замялся немного Половодов потом нетвердым голосом проговорил: - Выходите за этого Привалова...\r\nЗося несколько мгновений молчала, а потом, взглянув в глаза Половодову, тихо проговорила:\r\n- А если я... люблю этого Привалова, которого вы считаете дураком? \n - Тем лучше для вас... - машинально ответил Половодов, не веря собственным ушам. \n\n\n Часть пятая \n\n\n\n I\r\nСтарый приваловский дом в Узле переделывался заново.\r\nПоправляли обвалившуюся штукатурку, красили крышу, вставляли новые рамы в окнах, отовсюду убирали завалявшийся старый хлам,\r\nдаже не оставили в покое дедовского сада, в котором производилась самая энергичная реставрация развалившихся беседок, киосков, мостиков и запущенных аллей.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"Ивана Кельсиева, необыкновенно доброго и чистого сердцем юноши, более известного в московских студенческих кружках под именем доброго Вани, Он тоже потом,\r\nбыв арестован по обвинению в каком-то политическом преступлении, бежал из-под стражи и, пробравшись за границу, вскоре умер там от чахотки.\r\nЖизнь Ничипоренки в Москве была невыносимая, вялая и скучная, но он, кажется, решился терпеть все до конца и уезжать из Москвы не собирался.\r\n\"Искра\" и \"Экономический указатель\" корреспонденций его опять не печатали и денег ему не высылали, и он жил займами, перебиваясь с гроша на грош.\r\nНеизвестно, когда бы и чем бы кончилась эта игра, если бы, к счастию Бенни, у них не подорвались и последние их средства. Предпринимателям решительно и буквально стало нечего есть.\r\nБенни, которого принимали кое-где, мог еще найти себе радушно предложенный обед и даже приют, но Ничипоренке ровно некуда было ни приютиться, ни попасть на хлебы;\r\nкомната \"Вани Кельсиева\" была вся с птичью клетку, а обеда у него часто недоставало и у самого.\r\nОн, по его шутливому замечанию, \"закуривал голод\" вонючим кнастером из своей коротенькой трубочки, с которою никогда не расставался ни дома, ни в гостях.\r\nТогда только, в этих непреоборимых обстоятельствах, Ничипоренко, спасая себя от холода и голода, решился ехать в Петербург.\r\nУезжая из Москвы, он, впрочем, успокоивал Бенни, что едет ненадолго, что он там только пораздобудется деньжонками и на днях же вернется снова к Бенни для продолжения предприятия.\r\nНаивный Ничипоренко вовсе и не замечал, что его выпроваживали и уезжал с полным упованием, что он во все это время делал какое-то предприятие,\r\nкоторое остановилось только за случившимся недостатком в деньгах, но разыщет он в Петербурге деньжонок, и ему надо будет вернуться и предприятие опять пойдет далее.\r\nНапуганный Бенни опасался, что Ничипоренко действительно, того и гляди снова явятся в Москве, но его успокоивали,\r\nчто этого не может случиться, потому что на это нужны деньга а на деньги в Петербурге не тароваты.\r\nГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ\r\nВыпроводив Ничипоренко в Петербург, Бенни остался в Москве тоже без гроша.\r\nВ это время он воспользовался моим гостеприимством и, живучи у меня, в доме Волоц-кой,\r\nс моею помощию привел свою небольшую компиляцию о мормонах в такое состояние, что она могла быть напечатана в \"Русской речи\".\r\nЭто и была первая и единственная статья, напечатанная Бенни в газете Евгении Тур,\r\nпостоянным сотрудником которой Бенни никогда не был и назван таковым в некрологе \"Иллюстрированной газеты\" г-на Зотова совершенно неосновательно.\r\nБенни в это время просто жил у меня в Москве, по совершенному недостатку средств к выезду,\r\nи от нечего делать приглядывался к московской жизни и нравам и был принят в дома некоторых московских литераторов и ученых.\r\nРусская литература в то время Бенни нимало не интересовала, а его революционные идеи в Москве не встречали никакой поддержки.\r\nОдни из москвичей, которым он высказывал свои планы, только отрезвляли его от революционного опьянения,\r\nв котором он явился в Россию, а другие, слушая, как он хлопочет о России, просто пожимали в недоумении плечами, дескать:\r\n\"что он Гекубе, и что ему Гекуба?\r\n\" и отходили от него в сторону.\r\nКак Петербург представил ему совсем не то, что ожидал он встретить в нем по своим лондонским соображениям, так и в Москве он опять нашел совсем не то, что ему рассказывали:\r\nон видел все лениво, рыхло, ничего не ворохнешь, - ничего не сдвинешь.\r\nГде этот раскол, про который он наслышался в Лондоне всяких чудес от Бакунина и Василия Кельсиева?\r\nРаскол не хочет и взглянуть на того, кто ищет его ради других целей, а не ради раскола.\r\nГде эта партия vieux bojards moskowites (Старых московских бояр (франц.).)? Сидит она на семи дубах, восьмой упирается, и дела ей нет до того, что затевает лондонский \"немчик\".\r\nБенни еще раз убедился, что в России в то время решительно не было никакой организованной революции;\r\nчто в Петербурге тогда только выдумывали революцию и занимались ею, так сказать, для шику,\r\nда и то занимались люди, вовсе не имеющие ни малейшего понятия о том, как делаются революции.\r\nВ отрезвляющем, консервативном покое равнодушной к питерским затеям Москвы Бенни теперь задавал себе вопрос: зачем он сюда приехал?\r\nчто такое значит здесь он, фактически русский подданный и документально \"натурализованный английский субъект\",\r\nчеловек нерусский ни по крови, ни по привычкам и космополит по убеждениям?\r\nНе мудрено, что в это время Бенни и сам себя вопросил: что он Гекубе, и что ему Гекуба?\r\nМолодой, даже совсем юный Бенни стал понимать, что он сделал большой промах,\r\nчто положение его просто глупо и что его и лондонские его друзья и петербургские нарядили в какие-то политические шуты и выпихнули его паясничать с убогеньким простачком,\r\nкоторый вертится перед ним и ляскает, как холщовая коза перед пляшущим на ярмарке медведем.\r\nУвидать себя такою игрушкою не радостно и не легко;\r\nа тут еще с тою известностию, которую он так быстро приобрел как \"герценовский эмиссар\", нет возможности скрыться бесследно, нет и средств жить.\r\nА между тем все бежит, все корпит, все точит, все гоношит деньгу, все кричит:\r\n\"некогда, некогда\", словно напоминают сибиряка, забывшего на ярмарке обо всех революциях и повторявшего одно некогда.\r\nВсем некогда, и все едят зато свой хлеб, а у него, у самого предприимчивого из предпринимателей,\r\nвремени бездна и ни гроша заработка, который был бы так легок при его относительно очень хорошем образовании.\r\nКуда деть свое праздное время? на что употребить его, чтобы без стыда смотреть, как все вокруг трудится и работает? Как избавить себя от неприятности садиться за чужой стол?.\r\n. \"Изучать народ\", живучи под чужим кровом и на чужом хлебе, для совестливого Бенни было несносно.\r\nПрежде всего теперь нужно было позаботиться о своем собственном существовании, о своем насущном хлебе.\r\nВ Москве Бенни решительно не мог ничего добыть и собрался в Петербург, где надеялся найти переводную работу и жить, пока осмотрится и успеет списаться с Англиею.\r\nВ это время он имел положительное намерение уехать в Англию, но, по недостатку характера, не устоял на этом и передумал.\r\nГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ\r\nМежду тем Ничипоренко в это время был уже в Петербурге и в Москву не собирался.\r\nК возвращению Бенни в Петербург здесь уже все было против него восстановлено и сам Бенни объявлен ни более ни менее как русским политическим шпионом,\r\nхитро подосланным в Петербург русским правительствам через Лондон.\r\nСплетне этой предшествовала целая история. Тотчас по выезде Бенни Н. С. Курочкин и его друзья в Петербурге распечатали письма, которые Бенни им оставил для отсылки в Англию.\r\nПрочитавши эти письма, любопытные люди не нашли в них ничего выдающего Бенни с дурной стороны.\r\nБенни, который предвидел, что его письма не избегнут люстрации, как выше сказано,\r\nнарочно оставил в руках своих петербургских друзей не политическую свою корреспонденцию, а простые письма к своим лондонским родственникам.\r\nКурочкин и другие люстраторы, подпечатавшие эти письма, поняли, что Бенни их нарядил в дураки, и рассердились.\r\nОни чувствовали, что теперь непременно должны отметить за себя, и отметить, не пренебрегая никакими средствами.\r\nВ тогдашнее время всем людям, которые почему-нибудь не разделяли красных убеждений, в Петербурге тотчас же приснащали звание правительственных шпионов.\r\nГнусное средство это разделываться таким образом с людьми из-за несходства в убеждениях и вкусах тоже было в ходу в Петербурге, а в те времена, к которым относится этот рассказ,\r\nстоило какому-нибудь прощелыге произнести это слово о человеке, и оно тотчас же без всякой критики повторялось людьми, иногда даже довольно умными и честными.\r\nЭто было прекрасным средством для отвода глаз от настоящих мушаров, которых было множество, особенно из людей, \"преданных русскому искусству\".\r\nПроходили годы; оклеветанный лже-шпион оставался нищ, убог;\r\nне было ни одного факта, чтобы он кого-нибудь выдал и на кого-нибудь сошпионил, а кличка, данная ему первым,\r\nнеразборчивым на средства, бесчестным человеком, все-таки повторялась людьми не бесчестными.\r\nТак начиналось царство клеветнического террора в либеральном вкусе после террора в смысле ином. Сказано было \"кто не с нами - тот подлец\", а \"подлец\", разумеется, и шпион.\r\nТеперь, когда шпионов таким образом произведено так много, что за \"ими уже не видно настоящих мастеров этого ремесла,\r\nи когда нравы партии, дающей такие названия, изучены и разоблачены, подобная кличка уже никого не запугивает и не огорчает;\r\nно тогда, в то комическое время, были люди, которые лезли на стены, чтобы избавиться от подозрения в шпионстве.\r\nДействительные шпионы, распечатавшие письма Бенни, решили назвать его своим именем.\r\nШпионы эти, или люстраторы, или как их назвать не знаю, решили, что Бенни шпион;\r\nно так как для многих он был еще \"герценовский посол\", то они не торопились объявлять о его шпионстве тотчас же вслед за тем, как была сочинена эта гнусная клевета, а выжидали случая,\r\nчтобы неосторожный Бенни чем-нибудь сам себя скомпрометировал, и тогда положили все это сплесть,\r\nсгруппировать и выставить его шпионом с представлением каких-нибудь доказательств его шпионства.\r\nСлучай не замедлил представиться.\r\nСлучай этот был возвращение в Петербург Ничипоренки и его рассказ, как Бенни дружил с постепеновцами;\r\nкак он обнаруживал нерешительные действия, куда-то исчез из Орла и, наконец, теперь остался в Москве.\r\nЭтого было слишком достаточно для того, чтобы начать говорить,\r\nчто Бенни ведет себя подозрительно и что он всеконечно не что иное, как подосланный через Англию шпион русской тайной полиции.\r\nПри постановлении этого решения не стеснялись ни тем, что Бенни беден,\r\nнищ и был вынужден для возвращения из Орла в Москву продать последние, часы, чего со шпионом богатого ведомства не должно было случиться,\r\nни тем, что он имел в Англии около пяти тысяч рублей ежегодного жалованья и за шпионство в России большего вознаграждения, конечно, ожидать не мог.\r\nРешение это было на руку петербургским друзьям эмиссара,\r\nпотому что оно освобождало этих фразеров от всякой необходимости давать революционную работу пылкому Бенни и возвращало самим им прежнее видное положение в их собственном кружке,\r\nа потому оно всем очень понравилось и было принято единодушно.\r\nВ подобных кружках подозрение всегда равнялось доказательству,\r\nи Бенни во время его отсутствия был объявлен в Петербурге несомненным шпионом и по возвращении его из Москвы в Петербург встречен в Петербурге с обидною осторожностью,\r\nкак вполне изобличенный шпион, которого разгадали и с которым общего ничего иметь не хотят.\r\nС этих пор так мало свойственное легкомысленному, но честному маньяку Бенни звание шпиона было усвоено ему и удерживается за ним даже и до сего дня, с упорством,\r\nв котором поистине не знаешь, чему более дивиться - глупости или злобе ничтожных людей этой низкой \"партии\", давшей впоследствии неожиданно самых лихих перевертней еще нового фасона.\r\nГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ\r\nБенни, уехавший из Петербурга герценовским эмиссаром и возвратившийся сюда всего через месяц шпионом, прослышав о темном и пошлом коварстве господ люстраторов,\r\nуличил здешних друзей своих во вскрытии и задержании его писем и отшатнулся от этих людей, столь бесцеремонно поступивших и с чужими тайнами и с чужими репутациями.\r\nНаученный посредством своих московских столкновений,\r\nчто в среде так называвшихся тогда \"постепеновцев\" гораздо более уважают те правила жизни, в которых вырос и которые привык уважать сам Бенни,\r\nон не стал даже искать работы у литераторов-нетерпеливцев и примкнул сначала на некоторое время к редакции \"Русского инвалида\",\r\nкоторою тогда заведовали на арендном праве полковник Писаревский и Вл.\r\nН. Леонтьев. В этой газете Бенни работал недолго и скоро перешел из \"Инвалида\" в редакцию \"Северной пчелы\". В \"Северной пчеле\" Бенни успокоился.\r\nЛица, составлявшие тогда редакцию этой газеты, не давали ни малейшей веры толкам, распускаемым досужими людьми о шпионстве Бенни.\r\nБенни, ужасавшийся того, что его ославляют шпионом, впрочем, входил в новую компанию осторожно.\r\nТак, например, он упросил покойного В. В.\r\nТолбина сказать всем участвующим в \"Пчеле\", что о нем, Бенни, распространены такие-то и такие-то слухи;\r\nТолбин это исполнил в точности, и однажды, при всех сотрудниках газеты, за завтраком у П.\r\nС. Усова назвал Бенни в шутку \"шпионом\".\r\nЭта шутка всех передернула, но когда Толбин затем разъяснил, в чем дело, то все протянули Бенни руки и стали просить его забыть перенесенную им от недобрых людей обиду и успокоиться.\r\nТаким образом Бенни вошел в редакционную семью не прежде, как получив от всех общее подтверждение,\r\nчто дурным слухам на его счет здесь никто не верит( Редакция \"Пчелы\" состояла тогда из П.\r\nС. Усова, П, И. Мельникова (Печерского), П. И. Небольсина, Н. П. Перозио, С. Н. Па-лаузова, В. В. Толбина, И. Н. Шиля, К.\r\nП. Веселовского и меня, и никто из нас не питал к покойному Бенни никаких неприятных чувств и ничего худого за ним не знал.\r\nРасположенность к нему была так велика, что известный своей деликатностью Павел Степанович Усов даже вида не подавал Бенни,\r\nчто он, г-н Усов, получал внушения не держать Бенни в числе\" своих сотрудников.\r\nОб этом обстоятельстве, известном очень многим живым до сего времени людям, стоит упомянуть в доказательство,\r\nчто Бенни никогда не был протежируем никаким особым ведомством, а, напротив, из-за него выпадали хлопоты тем, кто с ним водился.\r\nТаких хлопот, и подчас довольно серьезных неприятностей, вволю выпадало на долю нескольких лиц, но более всех досталось на мою.\r\nПомимо тех низких клевет, которые распускали на мой счет люстраторы бенниевских писем за то, что я не разделял мнений,\r\nк которым они настроивали всех, кого могли, и создали благородному юноше горестную славу и в других сферах,\r\nгде Бенни тоже был на примете, близость моя с этим человеком казалась столь подозрительною, что самое невиннейшее мое желание,\r\nотправляясь за границу, проехать по Литве и Галичине подало повод к наведению обо мне весьма курьезных справок.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Герцен А","role":"user"},{"content":"Глава XXXV\n\n Стр. 253. Вот что я писал в конце апреля 1848 года. - Письмо восьмое «Писем из Франции и Италии» датировано 4 марта 1848 года. (632)\r\nСтр. 254…в прошедшем году мы ехали с ним на одном пароходе из Генуи в Чивита-Веккию.\r\n- Герцен выехал из Парижа в Италию 21 октября 1847 года. По пути в Рим он посетил Геную. 27 ноября 1847 года прибыл в Чивита-Веккию.\r\nСтр. 255…и рассказывал о революции в Новоколумбийской республике. - В 1810 году в Колумбии (Южная Америка) началось восстание против испанского владычества.\r\nВ 1819 году Колумбия сделалась независимой и стала называться федеративной республикой Великая Колумбия. Национально-освободительная война продолжалась до 1824 года.\r\nСтр. 256. Это был герцог де Ноаль, родственник Бурбонов и один из главных советников Генриха V.\r\n- Описывая в четвертом письме из цикла «Опять в Париже» (часть ранней редакции «Писем из Франции и Италии») свое путешествие из Рима в Париж,\r\nГерцен также рассказывал о своем разговоре с «почтенным стариком», который там назван герцогом Роганом (см.\r\nА. И. Герцен, Собр. соч. в тридцати томах, М. 1955, т. V, стр. 375). Герцог Роган (1789 - 1869) действительно принимал участие, как об этом пишет Герцен, в русском походе Наполеона.\r\nУстановить, существовал ли герцог де Нойаль, близкий к претенденту на французский престол Генриху V (графу Шамбору), не удалось.\r\nСтр. 257…они похожи на павловские медали с надписью: «Не нам, не нам, а имени твоему».\r\n- Речь идет не о «павловских медалях», а о медалях, учрежденных Александром I в память Отечественной войны 1812 года.\r\nВыходя из парохода в Марсели. - Герцен приехал в Марсель в первых числах мая 1848 года.\r\n…комиссар Временного правительства Демосфен Оливье.\r\n- Комиссаром Временного правительства в Марселе в департаментах Устья Роны и Вар был Эмиль Оливье, сын республиканца Демосфена Оливье.\r\nЗдесь у Герцена явная ошибка памяти, так как в упоминавшемся выше четвертом письме из цикла «Опять в Париже» он называл комиссара правительства в Марселе правильно, Эмилем Оливье.\r\nРоманья - северо-восточная часть бывшей Папской области.\r\n…я прочел в газетах руанскую историю.\r\n- Герцен имеет в виду вооруженное выступление рабочих в Руане 27 - 28 апреля 1848 года в связи с победой контрреволюции на выборах в Учредительное собрание.\r\nСтр. 258…с классической правильностью языка Портройяля и Сорбонны.\r\n- Пор-Рояль - монастырь во Франции, ставший в XVII веке крупным центром просвещения и литературы. В 1660 году в монастыре была составлена К. Лансло и А.\r\nАрно «Всеобщая (633) и рациональная грамматика», которая стремилась установить классические основы искусства речи.\r\nСорбонна - часть Парижского университета, в которую входил историко-филологический факультет.\r\nСтр. 259…наступало 15 мая.\r\n- Народные массы Парижа выступили 15 мая 1848 года с требованием, чтобы Учредительное собрание послало французские войска на помощь польскому национальному восстанию в Пруссии.\r\nНародная демонстрация потерпела полное поражение. См. об этом в «Письмах из Франции и Италии», письмо девятое\r\nЗападные арабески. Тетрадь первая\n Стр. 25&. одного только недоставало - ближайшего аз близких. - См прим. к стр. 205.\r\nСтр. 260. Это было 21 января 1S47 года. - Проводы Герхена у Червой Грязи состоялись 19 января 1847 г. dp.\r\n261…я видел неаполитанского короля, Меленного ручным, и папу, смиренно просящего милостыню народной любви.\r\n- В феврале 1848 года в Неаполе Герцен был свидетелем того, как неаполитанский король Фердинанд II,\r\nуступая требованиям восставших нарвдиых масс, обнародовал конституцию и согласился на образование либерального правительства.\r\n2 января 1848 года в Риме Пий IX, стремясь вернуть себе любовь римлян, разъезжал по «улицам города, благословляя народ.\r\n…Корсо покрыло народом. - Герцен описывает далее демонстрацию, возникшую в Риме 21 марта 1848 года в связи с известиями о революции в Вене и о восстании в Милане.\r\nНовости пришли из Милана… идет с войском. - 18 марта 1848 года началась революция в Милане против австрийского господства в Ломбардии.\r\nПятидневная борьба завершилась победой восставшего народа; австрийская армия бежала из Милана.\r\nКарл-Альберт, король Пьемонта, чтобы перехватить инициативу у народных масс и помешать развертыванию революционного движения, поспешил объявить Австрии войну.\r\nСтр.\r\n262…молодой римлянин, поэт народных песен - по-видимому, Джузеппе Бенаи, уроженец Рима,\r\nдруг Чичероваккио, автор народных песен, которые были очень популярны среди трудящегося населения Рима.\r\nчетыре молодые женщины, все четыре русские. - Речь идет о Н. А. Герцен, М. Ф. Корш, Н. А. Тучковой (Огаревой) и Е. А. Тучковой (Сатиной). (634)\r\n…Макбет… заносил уже свою руку, чтоб убить «сон».\r\n- Макбет убил короля Дункана во время его сна, при этом ему почудился крик: «Рукой Макбета зарезан сон» (Шекспир, «Макбет», акт II, сцена вторая).\r\n…My dream was past - it has no further change! - из стихотворения Байрона «Сон».\n Стр. 264…пошли к Мадлене. - La Madeleine - церковь в Па I. (1848)\r\nСтр. 452. У Байрона есть описание ночной битвы - из поэмы «Абидосская невеста», песнь вторая, XXVI.\r\nСтр. 455. Отчего ж на свет… - «Дума сокола» А. В. Кольцова.\r\nУ Кольцова «Для чего же на свет…» (659) Карлье с письмом, где просил не предпринимать против него нового судебного процесса,\r\nобещая впредь воздержаться от всякой критики правительства и посвятить себя всецело «научным проблемам».\r\nНо 19 апреля 1850 года, в разгар избирательной кампании по дополнительным выборам в Законодательное собрание, Прудон опубликовал статью под заглавием: «Выборы 28 апреля.\r\nК парижской буржуазии», в которой призвал парижскую буржуазию голосовать на предстоящих выборах за кандидата демократическо-социалистического блока, писателя Э.\r\nСю. Номер газеты со статьей Прудона был конфискован и против него были выдвинуты новые обвинения.\r\nНа следующий день, 20 апреля, он был переведен из Парижа в крепостную тюрьму Дулланс,\r\nв департамент Соммы Судебный процесс Прудона в связи со статьей «Выборы 28 апреля» состоялся 13 июня 1850 года, - уже после закрытия властями газеты «La Voix du Peuple».\r\nПрисяжные вынесли ему оправдательный приговор.\r\nСтр. 424…Гонимый Прудон… сделал усилие издавать «Voix du Peuple» в 1850; но этот опыт был тотчас задушен.\r\n- Речь идет о газете «Le Peuple de 1850», которую Прудон и его единомышленники издавали после закрытия газеты «La Voix du Peuple».\r\nИздание «Le Peuple de 1850» продолжалось недолго. Первый номер газеты вышел 15 июня 1850 года, а 13 октября того же года газета прекратила существование.\r\nПоследний раз я виделся с Прудоном в С.-Пелажи, меня высылали из Франции… два года тюрьмы.\r\n- Описываемая Герценом встреча с Прудоном могла иметь место лишь в июне 1850 года До конца мая 1850 года\r\nПрудон еще содержался в провинциальной тюрьме Дулланс и был отправлен оттуда в Париж не ранее 27 мая.\r\nГерцен, получивший 24 апреля 1850 года распоряжение полиции о своей высылке из Франции, выехал около 20 июня из Парижа в Ниццу.\r\nМесто данной встречи Герцен явно запамятовал и, вероятно, спутал с местом предшествующей своей встречи с Прудоном.\r\nСтр. 425…Кромвеля, смеющегося над Крупионом.\r\n- Имеется в виду отношение Кромвеля к Долгому парламенту, созванному королем Карлом I Стюартом в начале буржуазной революции XVII века и ставшему затем ее законодательным органом.\r\nПосле казни короля и провозглашения республики остатки Долгого парламента, прозванного в народе «огузком» (по-французски croupion),\r\nутратили всякое политическое значение и были с позором разогнаны в 1653 году О.\r\nКромвелем.\r\n…в 1851 году… он был отослан в какую-то центральную тюрьму. - Здесь воспоминания Герцена неточны. В 1851 году Герцен был в Па(658)риже В период с 8 по 25 июня.\r\nПрудон в это время содержался в Консьержри и никуда оттуда не переводился до 18 сентября 1851 года, когда, по его просьбе, он снова был перевезен в Сен-Пелажи.\r\nЧерез год я был проездом и тайком в Париже, Прудон тогда лечился в Безансоне. - Герцен был в Париже с 20 по 25 августа\r\n1852 года. Прудон, незадолго до того освобожденный из тюрьмы (5 июня 1852 г.) после отбытия срока заключения, находился с семьей на родине, где отдыхал и лечился.\r\nСтр. 426…одичалая Франция снова осудила его на три года тюрьмы.\r\n- Книга Прудона «О справедливости в революции и в церкви» была по выходе в свет в 1858 году конфискована,\r\nа он был привлечен к ответственности за «оскорбление духовенства и осквернение религии».\r\nСуд приговорил Прудона к трем годам тюремного заключения. Прудон эмигрировал в Бельгию, где проживал до 1862 года.\r\n…\"Every inch» - выражение из трагедии Шекспира «Король Лир»; в смысле «Король с головы до ног».\r\n…in medias res действительности. - Гораций, «Ars poetica» («Искусство поэзии»), стих 149.\r\nСтр. 429 - 430.\r\n«Голландия не погибнет, - сказал Вильгельм Оранский… Спустим плотины» - эпизод из истории нидерландской буржуазной революции XVI века,\r\nкогда Нидерланды вели освободительную борьбу против испанского владычества.\r\nСтр. 431…какую-то мандаринскую иерархию.\r\n- Огюст Конт создал в 1848 году «Общество позитивистов», основавшее «позитивистскую церковь», проповедовавшую социально-политическую «реорганизацию человечества».\r\nСоздание новой «позитивистской религии» обставлено было введением нового катехизиса, духовенства и церковной иерархии, подчинявшейся «первосвященнику» - О. Конту.\r\nРаздумье по поводу затронуты вопросов\n Стр. 438…изнывать от десятка Леон-Леони. - Леон-Леони - герой одноименного романа Жорж Санд.\n\n I. (1848)\r\nСтр. 452. У Байрона есть описание ночной битвы - из поэмы «Абидосская невеста», песнь вторая, XXVI.\r\nСтр. 455. Отчего ж на свет… - «Дума сокола» А. В. Кольцова. У Кольцова «Для чего же на свет…» (659)\r\nСтр. 457…лица осветились синевато-бледным цветом, как на римской оргии Кутюра. - Имеется в виду картина художника Т. Кутюра «Remains de la decadence» («Римляне времен упадка»).\r\nСтр. 460…\"net mezzo del camino di nostra vita» - первый стих «Божественной комедии» Данте («Ад»).\r\nfch rift sie blutend aus dem vaunden Herzen - строки из стихотворения Шиллера «Resignation» («Отречение»).\r\nСтр. 463…с лишком пять миллионов голосов клали связанную Францию к ногам Людовика-Наполеона.\r\nОсиротевшая передняя нашла наконец своего барина!\r\n- 10 декабря 1848 года на президентских выборах Людовик-Наполеон (Луи Бонапарт), племянник Наполеона 1, получил подавляющее большинство голосов (свыше 5,5 миллионов из 7,7).\r\n«Передней» Герцен называет мелкую буржуазию, которая голосовала за Луи Бонапарта, обманутая его демагогическими обещаниями об упразднении нищеты народа.\r\nСтр. 464…на своем историческом театре… Дюма. - В феврале 1847 года А. Дюма-отец основал Исторический театр («Theatre Historique»).\r\n…А. Дюма уже выводил Июньские дни в римской латиклаве… на сцену. - Драма А. Дюма и А.\r\nМаке «Катилина» была поставлена на сцене «Theatre Historique» 14 октября 1848 г. Латиклава - туника, которую носили римские сенаторы.\r\nСтр. 465…ряд исторических сцен. - На допросе следственной комиссии 24 июля 1834 года Герцен наряду.\r\nс другими своими сочинениями назвал и начатые им «сцены из развития христианской религии». Это сочинение Герцена до настоящего времени остается неизвестным.\r\nСтр. 467. За несколько дней до 23 июня 1848. - 23 июня 1848 года в Париже началось восстание, жестоко подавленное генералом Кавеньяком.\r\n…баденский поход.\r\n- В ночь с 23 на 24 апреля 1848 года восемьсот революционных эмигрантов, образовавших так называемый «немецкий демократический легион»,\r\nвозглавленный Гервегом, перешли через Рейн, намереваясь оказать военную помощь баден-скому восстанию.\r\nЭтот поход, против которого открыто выступал Маркс, считавший его вредной авантюрой (см. К Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, 1930,. т. VI, стр. 489, и 1929, т. XXI, стр.\r\n97), закончился полным провалом:\r\n27 апреля эмигрантский батальон вступил в бой с превосходящими силами вюртембергских (660) правительственных войск и после непродолжительного,\r\nно ожесточенного сражения вынужден был отступить.\r\nПочти половина всего легиона была захвачена в плен.\r\nНеудача похода роковым образом сказалась на репутации Гервега, которого немецкая эмиграция в Париже,\r\nпо-видимому без достаточных оснований, обвиняла в трусливом поведении на поле боя, а также в различных злоупотреблениях.\r\nСообщаемые Герценом подробности о баденском походе несомненно почерпнуты им из того же недостоверного источника.\r\nОгарев дал мне письмо к Г. - Это письмо Огарева к Гервегу остается неизвестным.\r\nОсенью 1847 я уехал в Италию. - Герцен покинул Париж 21 октября 1847 года и возвратился 5 мая 1848 года.\r\nСтр. 468…\"Амуров и Купидонов»… не крепостных, а бронзовых. - Герцен шутливо намекает на стихи из монолога Чацкого (А. С. Грибоедов, «Горе от ума», действ. II, явл. 5).\r\nСтр. 470…политические песни Г - первая и вторая книга стихотворений Гервега «Gedichte eines Lebendigen», вышедшие в Цюрихе в 1841 - 1843 годах.\r\nVive la Republique! - В упомянутой выше книге Гервега находится стихотворение с французским названием «Vive la Republique!», каждая строфа которого заканчивается этим же восклицанием.\r\n…жил банкир - богатый торговец шелком Зигмунд, будущий тесть Гервега.\n C\/os de Vougeot - марка французского виноградного вина.\r\n…жить у Фоллена… сказать спасибо. - В 1837 году, подружившись с поэтом Августом Фолленом, Гервег продолжительное время прожил в его доме в Цюрихе.\r\nСемья Фолленов оказывала Гервегу значительную материальную и моральную поддержку и помогла ему выпустить в свет его первую книгу стихов.\r\nОтец А. Фоллена приходился К. Фогту, о котором упоминает здесь Герцен, дедом по матери.\r\nСтр. 473…armee du Rhin - французская революционная армии, расположенная в 1789 - 1794 годах в Страсбурге.\r\n…на «боевом коне», о котором он мечтал в своих стихах. - Герцен, вероятно, имеет в виду стихотворение Гервега «Der Frei-heit eine Gasse».\r\nUnter den Linden - главная улица в Берлине.\n Стр. 474…баденский герцог или вюртембергский король - герцог баденский - Леопольд; вюртембергский король - Вильгельм I.\r\n…храбрые люди, как Геккер, как Виллих… не побежали с поля сражения.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"- Со всеми его потрохами.\n - Ну, и позвольте же... не горячитесь... вы продаете человека... образованного?\n - Да, и даже с некоторым именем.\r\n- Ну, вот сами изволите видеть, еще и с именем! А между тем вы ему ни отец, ни дядя, ни опекун.\r\n- Нет, не отец и не опекун.\n - Должен он вам, что ли?\n - Нимало.\n - Ну, извините меня, но я вас не понимаю.\r\n- И что же вы отказываетесь, что ли, от моего предложения?\n - И отказываюсь.\n - Ну, так в таком случае нам нечего больше говорить, - и Горданов встал и взялся за шляпу.\r\n- Откройте что-нибудь побольше, - заговорил, медленно приподнимаясь вслед за ним, Кишенский. - Покажите что-нибудь осязательное и тогда...\r\n- Что тогда?\n - Я, может быть, тысяч за семь не постою.\r\n- Нет; с вами, я вижу, надо торговаться по-жидовски, а это не в моей натуре: я лишнего не запрашивал и еще сразу вам пятьсот рублей уступил.\r\n- Да, что ж по-жидовски... я вам тоже, если хотите, триста рублей набавлю... если...\r\n- Если, если... если еще что такое? - сказал, натягивая перчатку и нетерпеливо морщась, Горданов.\n - Если все документы в порядке? Горданов дернул перчатку и разорвал ее.\r\n- Нет, - сказал он, - я вижу, что я ошибся, с вами пива не сваришь.\r\nЯ же вам ведь уже сто раз повторял, что все в исправности и что я ничего вперед не беру, а вы все свое. Мне это надоело, - прощайте!\r\nИ он совсем повернулся к выходу, но в это самое мгновение драпировка, за которою предполагалась кровать, заколыхалась и из-за опущенной портьеры вышла высокая, полная,\r\nзамечательно хорошо сложенная женщина, в длинной и пышной ситцевой блузе, с густыми огненными рыжими волосами на голове и с некрасивым бурым лицом, усеянным сплошными веснушками.\r\n- Позвольте, прошу вас, остаться на минуту, - сказала она голосом ровным и спокойным, не напускным спокойствием Кишенского, а спокойствием натуры сильной, страстной и самообладающей.\r\nГорданов остановился и сделал даме приличный поклон. - Дело, о котором вы здесь говорили, ближе всех касается меня, - заговорила дама, не называя своего имени.\r\nГорданов снова ей поклонился. Дама села на диван и указала ему место возле себя.\r\n- Предложение ваше мне почему-то кажется очень основательным, - молвила она поместившемуся возле нее Горданову, между тем как Кишенский стоял и в раздумье перебирал косточки счетов.\r\n- Я отвечаю моей головой, что все, что я сказал, совершенно сбыточно, - отвечал Горданов.\r\n- О цене спора быть не может.\n - В таком случае не может быть спора ни о чем: я вам даю человека, удобного для вас во всех отношениях.\r\n- Да, но видите ли... мне теперь...\r\nЯ с вами должна говорить откровенно: мне неудобно откладывать дело; свадьба должна быть скоро, чтобы хлопотать об усыновлении двух, а не трех детей.\r\n- На этот счет будьте покойны, - отвечал Горданов, окинув взглядом свою собеседницу, - во-первых, субъект, о котором идет 'речь, ничего не заметит; во-вторых, это не его дело;\r\nв-третьих, он женский эмансипатор и за стесняющее вас положение не постоит;\r\nа в-четвертых, - и это самое главное, - тот способ, которым я вам его передам, устраняет всякие рассуждения с его стороны и не допускает ни малейшего его произвола.\r\n- В таком случае мы, верно, сойдемся.\n - Девять тысяч пятьсот рублей?\n - Нет; я вам дам восемь.\r\n- Извините; это, значит, опять надо торговаться, а я позволю себе вам, сударыня, признаться, что до изнеможения устал с этим торгом.\r\nВ старину отцы наши на тысячи душ короче торговались, чем мы на одного человека.\r\n- Да; отцы-то ваши за душу платили сто, да полтораста рублей, а тут девять тысяч! - заметил Кишенский.\r\n- Все дороже стало, - небрежно уронил в его сторону Горданов и снова взялся рукой за шляпу.\r\nДама это заметила.\n - Да; это все так, - сказала она, - но ведь надо же дать что-нибудь и ему самому.\r\n- Ни одного гроша, - это не такой человек, - он не возьмет ничего, и вы одним предложением ему денег даже можете все испортить.\r\nЯ согласен вам, и собственно вам, а не ему (он указал с улыбкой на Кишенского), уступить еще пятьсот рублей,\r\nто есть я возьму, со всеми хлопотами, девять тысяч и уже меньше ничего, но зато я предлагаю вам другие выгоды.\r\nПозвольте вам заметить, что я ведь понимаю, в чем дело, и беру деньги недаром:\r\nесли бы вы перевенчались с каким попало, с самым плохеньким чиновником, вы бы должны были тотчас же, еще до свадьбы, вручить ему все деньги сполна, а тут всегда большой риск:\r\nон может взять деньги и отказаться венчаться.\r\nПоложим, вы могли взять с него векселя, но ведь он мог их оспорить, мог доказывать, что они безденежные: взяты с него обманом или насилием.\r\n.. Возможна целая история самого безотрадного свойства.\r\nПотом если б и доказали выдачу денег и засадили в долговое отделение, ну он отсидит год, и ничего... С него как с гуся вода, а деньги пропали...\r\n- Это правда, - отозвался Кишенский.\r\n- Да, а ведь я вам даю человека вполне честного и с гонором;\r\nэто человек великодушный, который сам своей сестре уступил свою часть в десять тысяч рублей, стало быть, вы тут загарантированы от всякой кляузы.\r\n- Кто же это такой? - отнеслась тихо к Кишенскому невеста. Тихон Ларионович только пожал в недоумении плечами.\r\n- Не трудитесь отгадывать, - отвечал Горданов, - потому что, во-первых, вы этого никогда не отгадаете, а во-вторых,\r\nоперация у меня разделена на два отделения, из которых одно не открывает другого, а между тем оба они лишь в соединении действуют неотразимо.\r\nПродолжаю далее: если бы вы и уладили свадьбу своими средствами с другим лицом, то вы только приобрели бы имя...\r\nимя для будущих детей, да и то с весьма возможным риском протеста, ведь вам нужно и усыновление двух ваших прежних малюток.\r\n- Как же, это почти самое важное.\n - Кто же станет об этом заботиться?\n - Мы сами.\r\n- Вы сами, - это худо. Нет, я вам передам такого человека, который сам пуще отца родного будет об этом убиваться.\r\nЕсли вы согласны дать мне девять тысяч рублей, я вам сейчас же представлю ясные доказательства, что вы через неделю, много через десять дней,\r\nможете быть обвенчаны с самым удобнейшим для вас человеком и вдобавок приобретете от этого брака хотя не очень большие,\r\nно все-таки относительно довольно значительные денежные выгоды, которые во всяком случае далеко с избытком вознаградят вас за то, что вы мне за этого господина заплатите.\r\nЯ согласен, что это дело небывалое, но вы сейчас увидите, что все это как нельзя более просто и возможно:\r\nсубъект, которого я вам предлагаю, зарабатывает в год около двух тысяч рублей, но он немножко привередлив, - разумеется, пока он одинок,\r\nа со временем, когда он будет женат и, находясь в ваших руках, будет считаться отцом ваших малюток, то вы его можете подогнать.\r\n.\r\n.\r\nВы, не живя с ним, можете потребовать от него по закону приличного содержания для вас и для ваших детей; тут и Тихон Ларионович может подшпорить его в газете;\r\nон человек чуткий, - гласности испугается, а тогда определить его на службу, или пристроить его к какому-нибудь делу, и он вам быстро выплатит заплаченные за него девять тысяч.\r\n- Что ты об этом думаешь? - спросила дама Кишенского. Кишенский ударил громко счетною костяшкой и отвечал:\n - Что же! Это вполне возможно.\r\n- Мои планы все тем и хороши, - сказал Горданов, - что все они просты и всегда удобоисполнимы.\r\nНо идем далее, для вас еще в моем предложении заключается та огромная выгода, что денег, которые вы мне заплатите за моего человека,\r\nвы из вашей кассы не вынете, а, напротив, еще приобретете себе компаниона с деньгами же и с головой.\r\nДама только перевела глаза с Кишенского на Горданова и обратно назад на Кишенского.\r\n- Когда наступит время расчета, - продолжал Горданов, - я у вас наличных денег не потребую;\r\nа вы, почтенный Тихон Ларионович, дадите мне только записку, что мною у вас куплены такие-то и такие-то бумаги, на сумму девяти тысяч рублей,\r\nи сделайте меня негласным компанионом по вашей ссудной кассе, на соответственную моему капиталу часть, и затем мы станем работать сообща.\r\nПланы мои всегда точны, ясны, убедительны и неопровержимы, и если вы согласны дать мне за вашу свадьбу с моим субъектом девять тысяч рублей, то этот план я вам сейчас открою.\r\n- Тихон! - воззвала дама к Кишенскому.\n - Гм!\n - Да что же ты мычишь! Ведь это надо решать.\n - Да; я прошу вас решать, - отвечал, взглянув на свои часы, Горданов.\r\n- Что же?.. - простонал Кишенский.\n - Что же? Ну, что же \"что же\"? - передразнила дама, - ведь это надо, понимаешь ты, это надо кончить.\r\n- Фабий Медлитель, положим, выигрывал сражения своею медлительностью, но его тактика, однако, не всем удается,\r\nи быстрота, и натиск в наше скорое время считаются гораздо вернейшим средством, - проговорил, в виде совета, Горданов.\r\n- Да, в самом деле, это бесконечный водевильный куплет:\n\n Всегда тем кончится пиеса,\r\nЧто с вашим вечным \"поглядим\" \n Вы не увидите бельмеса,\n А мы всегда все проглядим, -\r\nс нетерпеливым неудовольствием проговорила дама и, непосредственно затем быстро оборотясь к Горданову, сказала:\r\n- Извольте, господин Горданов, я согласна: вы получите восемь тысяч: пятьсот.\n - И еще пятьсот; я вам сказал последнюю цену: девять тысяч рублей.\n - Извольте, девять.\r\nГорданов расстегнул пиджак, достал из грудного кармана сложенные листы бумаги, на которых была тщательно списанная копия известного нам сочинения Висленева, и попросил взглянуть.\r\nКишенский и дама посмотрели в рукопись.\r\n- Что это такое? - вопросил Кишенский.\r\n- Это копия, писанная рукой неизвестного человека с сохраняющегося у меня дома оригинала, писанного человеком, мне известным.\n - Тем, которого вы нам продаете?\r\n- Да, тем, которого я вам продаю.\n Хозяева приумолкли.\r\n- Теперь извольте прослушать, - попросил Горданов, - и полным, звучным голосом, отбивая и подчеркивая сальянтные места, прочел хозяину и хозяйке ярое сочинение Иосафа Платоновича.\r\n- Что это за дребедень? - вопросил Кишенский, когда окончилось чтение.\n Дама, сдвинув брови, молчала.\r\n- Это, милостивый государь, не дребедень, - отвечал Горданов - а это ноты,\r\nна которых мы сыграем полонез для вашего свадебного пира и учредим на этом дворянство и благосостояние ваших милых малюток.\r\nПрошу вас слушать:\r\nчеловек, написавший все это своею собственною рукой, есть человек, уже компрометированный в политическом отношении,\r\nдома у него теперь опять есть целый ворох бумаг, происхождение которых сближает его с самыми подозрительными источниками.\r\n- Понимаю! - воскликнул, ударив себя ладонью по лбу, Кишенский.\r\n- Ничего не понимаете, - уронил небрежно Горданов и продолжал, - прочитанное мною вам здесь сочинение написано по тем бумагам и есть такое свидетельство,\r\nс которым автору не усидеть не только в столице, но и в Европейской России.\r\nВся жизнь его в моих руках, и я дарую ему эту жизнь, и продаю вам шелковый шнурок на его шею.\r\nОн холост, и когда вы ему поставите на выбор ссылку или женитьбу, он, конечно,\r\nбудет иметь такой же нехитрый выбор, как выбор между домом на Английской набережной или коробочкой спичек;\r\nон, конечно, выберет свадьбу.\r\nВерно ли я вам это докладываю?\r\nКишенский беззвучно рассмеялся и, замотав головой, отошел к окну, в которое гляделась белая ночь.\n - Верно ли? - повторил Горданов.\r\n- Верно, черт возьми, до поразительности верно! И просто, и верно! Дама молчала.\r\n- Ваше мнение? - вопросил ее Горданов.\n - Дело в том, - молвила она после паузы, - как же это совершится?\r\n- Тут необходимо небольшое содействие Тихона Ларионовича: жениха надо попугать слегка обыском.\n - Это можно, - отвечал Кишенский, улыбнувшись и потухнув в ту же секунду.\r\n- И непременно не одного его обыскать, а и меня, и Ванскок, понимаете, чтоб он не видал нить интриги, но чтобы зато была видна нить хода бумаг.\r\n- Хорошо, хорошо, - отозвался Кишенский.\n - У него пусть найдут бумаги и приарестуют его.\r\n- Да уж это так и пойдет.\n - А тогда взять его на поруки и перевенчать.\n - Да, это так; все это в порядке, - ответил Тихон Ларионович.\r\n- Тогда ему будет предложено на выбор: выдать ему назад это его сочинение или представить его в подкрепление к делу.\n - Да.\r\n- И он, как он ни прост, поймет, что бумаги надо выручить. Впрочем, это уже будет мое дело растолковать ему, к чему могут повести эти бумаги, и он поймет и не постоит за себя.\r\nА вы, Алина Дмитриевна, - обратился Горданов к даме, бесцеремонно отгадывая ее имя, - вы можете тогда поступить по усмотрению:\r\nвы можете отдать ему эти бумаги после свадьбы, или можете и никогда ему их не отдавать.\r\n- К чему же отдавать? - возразил Кишенский.\r\n- Да, и я то же самое думаю, а, впрочем, это ваше дело.\n - Это мы увидим, - молвила невеста.\r\nИ затем, с общего согласия, был улажен план действий, во исполнение которого Кишенский должен был \"устроить обыск\".\r\nКак он должен был это устроивать, про то ничего не говорилось: предполагалось, что это сделается как-то так, что до этого никому нет дела.\r\nЗатем, когда жениха арестуют, Горданов, которого тоже подведут под обыск, скажет арестованному, что он, желая его спасти в критическую минуту, отдал бумаги на сохранение Кишенскому,\r\nа тот - Алине Дмитриевне Фигуриной, и тогда уже, откинув все церемонии прочь, прямо объявят ему, что Алина Дмитриевна бумаг не отдает без того, чтобы субъект на ней перевенчался.\r\nДля того же, чтобы благородному и благодушному субъекту не было особенной тяжести подчиниться этой необходимости, было положено дать ему в виде реванша утешение,\r\nчто Алина Дмитриевна принуждает его к женитьбе на себе единственно вследствие современного коварства новейших людей,\r\nкоторые, прозрев заветы бывших новых людей, или \"молодого поколения\", не хотят вырвать женщину, нуждающуюся в замужестве для освобождения себя от давления семейного деспотизма.\r\nВсе это было апробировано Кишенским и Алиной Дмитриевной, и условие состоялось.\r\n- Теперь, - сказал в заключение Горданов, - я вам сообщу и имя того, кого вы купили: это Иосаф Платоныч Висленев.\r\n- Иосаф Висленев! - воскликнули с удивлением в один голос Фигурина и Кишенский.\n - Да, Иосаф Висленев, он сам собственнейшею своею персоной.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Станюкович К","role":"user"},{"content":"Эти слова доктора невольно восстают в памяти, и слезы льются из ее глаз… Она шепчет молитвы, крестится… Надежда сменяется отчаянием, отчаяние - надеждой.\r\nВся в слезах, она прошла в детскую и приблизилась к кроватке.\n Федос тотчас же встал.\n - Сиди, сиди, пожалуйста, - шепнула Лузгина и заглянула на Шурку.\r\nОн был в забытьи и прерывисто дышал… Она приложила руку к его голове - от нее так и пышало жаром.\n - О господи! - простонала молодая женщина, и слезы снова хлынули из ее глаз…\r\nВ слабо освещенной комнате царила тишина. Только слышалось дыхание Шурки да порою доносился сквозь закрытые ставни заунывный стон ветра.\r\n- Вы бы шли отдохнуть, барыня, - почти шепотом проговорил Федос: - не извольте сумлеваться… Я все справлю около Лександра Васильича…\r\n- Ты сам не спал несколько ночей.\n - Нам, матросам, дело привычное… И я даже вовсе спать не хочу… Шли бы, барыня! - мягко повторил он.\r\nИ, глядя с состраданием на отчаяние матери, он прибавил:\n - И, осмелюсь вам доложить, барыня, не приходите в отчаянность. Барчук на поправку пойдет.\n - Ты думаешь?\r\n- Беспременно поправится! Зачем такому мальчику умирать? Ему жить надо.\r\nОн произнес эти слова с такою уверенностью, что надежда снова оживила молодую женщину.\n Она посидела еще несколько минут и поднялась.\r\n- Какой ужасный ветер! - проронила она, когда снова с улицы донесся вой. - Как-то «Копчик» теперь в море? С ним не может ничего случиться? Как ты думаешь?\r\n- «Копчик» и не такую штурму выдерживал, барыня.\r\nНебось, взял все рифы и знай покачивается себе, как бочонок… Будьте обнадежены, барыня… Слава богу, Василий Михайлович форменный командир…\r\n- Ну, я пойду вздремнуть… Чуть что - разбуди.\r\n- Слушаю-с. Покойной ночи, барыня!\n - Спасибо тебе за все… за все! - прошептала с чувством Лузгина и, значительно успокоенная, вышла из комнаты.\r\nА Чижик всю ночь бодрствовал, и когда на следующее утро Шурка, проснувшись, улыбнулся Чижику и сказал,\r\nчто ему гораздо лучше и что он хочет чаю, Чижик широко перекрестился, поцеловал Шурку и отвернулся, чтобы скрыть подступающие радостные слезы.\r\nНа другой день вернулся Василий Михайлович.\r\nУзнавши от жены и от доктора, что Шурку выходил главным образом Чижик, Лузгин, счастливый, что обожаемый сын его вне опасности, горячо благодарил матроса и предложил ему сто рублей.\r\n- При отставке пригодятся, - прибавил он.\n - Осмелюсь доложить, вашескобродие, что денег взять не могу, - проговорил несколько обиженно Чижик.\r\n- Почему это?\n - А потому, вашескобродие, что я не из-за денег за вашим сыном ходил, а любя…\r\n- Я знаю, но все-таки Чижик… Отчего не взять?\n - Не извольте обижать меня, вашескобродие… Оставьте при себе ваши деньги.\r\n- Что ты?.. Я и не думал тебя обижать!.. Как хочешь… Я тоже, брат, от чистого сердца тебе предлагал! - несколько сконфуженно проговорил Лузгин.\r\nИ, взглянув на Чижика, вдруг прибавил:\n - И какой же ты, я тебе скажу, славный человек, Чижик!..\n\n ____________________\n\n XIX\r\nФедос благополучно пробыл у Лузгиных три года, пока Шурка не поступил в Морской корпус, и пользовался общим уважением.\r\nС новым денщиком-поваром, поступившим вместо Ивана, он был в самых дружеских отношениях.\r\nИ вообще жилось ему эти три года недурно.\r\nРадостная весть об освобождении крестьян пронеслась по всей России… Повеяло новым духом, и сама Лузгина как-то подобрела и,\r\nслушая восторженные речи мичманов, стала лучше обходиться с Анюткой, чтобы не прослыть ретроградкой.\r\nКаждое воскресенье Федос отпрашивался гулять и после обедни шел в гости к приятелю-боцману и его жене,\r\nфилософствовал там и к вечеру возвращался домой хотя и порядочно «треснувши», но, как он выражался, «в полном своем рассудке».\r\nИ госпожа Лузгина не сердилась, когда Федос, случалось, при ней говорил Шурке, отдавая ему непременно какой-нибудь гостинец:\r\n- Ты не думай, Лександра Васильич, что я пьян… Не думай, голубок… Я все как следует могу справить…\r\nИ, словно бы в доказательство, что может, забирал сапоги и разное платье Шурки и усердно их чистил.\r\nКогда Шурку определили в Морской корпус, вышла и Федосу отставка. Он побывал в деревне, скоро вернулся и поступил сторожем в петербургском адмиралтействе.\r\nРаз в неделю он обязательно ходил к Шурке в корпус, а по воскресеньям навещал Анютку, которая после воли вышла замуж и жила в няньках.\r\nВыйдя в офицеры, Шурка, до настоянию Чижика, взял его к себе. Чижик вместе с ним ходил в кругосветное плаванье, продолжал быть его нянькой и самым преданным другом.\r\nПотом, когда Александр Васильевич женился, Чижик нянчил его детей и семидесятилетним стариком умер у него в доме.\r\nПамять о Чижике свято хранится в семье Александра Васильевича. И сам он, с глубокою любовью вспоминая о нем, нередко говорит, что самым лучшим воспитателем его был Чижик.\r\nКонстантин Михайлович Станюкович.\r\n«Человек за бортом!»\n Из цикла «Морские рассказы»\n\n -\n Книга: К.М.Станюкович. «Морские рассказы»\n Издательство «Юнацтва», Минск, 1981\n Художник Е.А.Игнатьев\r\nOCR & SpellCheck: Zmiy (zpdd@chat.ru), 16 декабря 2001\n -\n\n ____________________\n\n I\n\n Жapa тропического дня начинала спадать. Солнце медленно катилось по горизонту.\r\nПодгоняемый нежным пассатом, клипер нес свою парусину и бесшумно скользил по Атлантическому океану, узлов по семи.\r\nПусто кругом: ни паруса, ни дымка на горизонте!\r\nКуда ни взглянешь, все та же безбрежная водяная равнина, слегка волнующаяся и рокочущая каким-то таинственным гулом, окаймленная со всех сторон прозрачной синевой безоблачного купола.\r\nВоздух мягок и прозрачен; от океана несет здоровым морским запахом.\r\nПусто кругом.\r\nИзредка разве блеснет под лучами солнца яркой чешуйкой, словно золотом, перепрыгивающая летучая рыбка, высоко в воздухе прореет белый альбатрос,\r\nторопливо пронесется над водой маленькая петрель, спешащая к далекому африканскому берегу, раздастся шум водяной струи, выпускаемой китом, и опять ни одного живого существа вокруг.\r\nОкеан да небо, небо да океан - оба спокойные, ласковые, улыбающиеся.\r\n- Дозвольте, ваше благородие, песенникам песни петь! - спросил вахтенный унтер-офицер, подходя к офицеру, лениво шагающему по мостику.\r\nОфицер утвердительно махнул головой, и через минуту стройные звуки деревенской песни, полной шири и грусти, разнеслись среди океана.\r\nДовольные, что после дневной истомы наступила прохлада, матросы толпятся на баке, слушая песенников, собравшихся у баковой пушки.\r\nЗавзятые любители, особенно из старых матросов, обступив певцов тесным кружком,\r\nслушают сосредоточенно и серьезно, и на многих загорелых, обветрившихся лицах светится безмолвный восторг.\r\nПодавшийся вперед широкоплечий сутулый старик Лаврентьев, «основательный» матрос из «баковщины»,\r\nс жилистыми просмоленными руками, без пальца на одной руке, давно оторванного марсафалом, и цепкими,\r\nслегка вывернутыми ногами, - отчаянный пьяница,\r\nкоторого с берега привозят всегда в бесчувствии и с разбитой физиономией (он любил лезть в драку с иностранными матросами за то, что они, по его мнению,\r\n«не пьют настояще, а только куражатся», разбавляя водой крепчайший ром, который он дует гольем),\r\n- этот самый Лаврентьич, слушая песни, словно замер в какой-то истоме, и его морщинистое лицо с красно-сизым,\r\nкак слива, носом и щетинистыми усами, - обыкновенно сердитое, точно Лаврентьич чем-то недоволен и сейчас выпустит фонтан ругани,\r\n- смотрит теперь необыкновенно кротко, смягченное выражением тихой задумчивости.\r\nНекоторые матросы тихонько подтягивают; другие, рассевшись по кучкам, вполголоса разговаривают, выражая по временам одобрение то улыбкой, то восклицанием.\r\nИ в самом деле, хорошо поют наши песенники! Голоса в хоре подобрались все молодые, свежие и чистые и спелись отлично.\r\nОсобенно приводил всех в восторг превосходный бархатный тенорок подголоска Шутикова.\r\nЭтот голос выделялся среди хора своей красотой, забираясь в самую душу чарующей искренностью и теплотой выражения.\r\n- За самое нутро хватает, подлец, - говорили про подголоска матросы.\r\nПесня лилась за песнею, напоминая матросам, среди тепла и блеска тропиков, далекую родину с ее снегами и морозами,\r\nполями, лесами и черными избами, с ее близкими сердцу бездольем и убожеством…\r\n- Вали плясовую, ребята!\r\nХор грянул веселую плясовую.\r\nТенорок Шутикова так и заливался, так и звенел теперь удальством и весельем,\r\nвызывая невольную улыбку на лицах и заставляя даже солидных матросов поводить плечами и притопывать ногами.\r\nМакарка, маленький бойкий молодой матросик, давно уже чувствовавший зуд в своем поджаром, словно в себя подобранном теле,\r\nне выдержал и пошел отхватывать трепака под звуки залихватской песни, к общему удовольствию зрителей.\r\nНаконец пение и пляска кончились. Когда Шутиков, сухощавый стройный чернявый матрос, вышел из круга и пошел курить к кадке, его провожали одобрительными замечаниями.\r\n- И хорошо же ты поешь, ах, хорошо, пес тебя ешь! - заметил растроганный Лаврентьич, покачивая головой и прибавляя в знак одобрения непечатное ругательство.\r\n- Ему бы подучиться, да ежели, примерно, генерал-бас понять, так хучь в оперу!\r\n- с апломбом вставил молодой наш писарь из кантонистов Пуговкин, щеголявший хорошим обращением и изысканными выражениями.\r\nЛаврентьич, не терпевший и презиравший чиновников как людей, по его мнению, совершенно бесполезных на судне,\r\nи считавший как бы долгом чести при всяком случае обрывать их, насупился, бросил сердитый взгляд на белокурого, полнотелого, смазливого писарька и сказал:\r\n- Ты-то у нас опера!.. Брюхо отрастил от лодырства, и вышла опера!..\r\nСреди матросов раздалось хихиканье.\r\n- Да вы понимаете ли, что такое обозначает опера? - заметил сконфуженный писарек. - Эх, необразованный народ! - тихо проговорил он и благоразумно поспешил скрыться.\r\n- Ишь какая образованная мамзеля! - презрительно пустил ему вслед Лаврентьич и прибавил, по своему обыкновению, забористую ругань, но уже без ласкового выражения…\r\n- То-то я и говорю, - начал он, помолчав и обращаясь к Шутикову, - важно ты поешь песни, Егорка…\r\n- Уж что и толковать. Он у нас на все руки. Одно слово… молодца Егорка!.. - заметил кто-то.\r\nВ ответ на одобрения Шутиков только улыбался, скаля белые ровные зубы из-под добродушных пухлых губ.\r\nИ эта довольная улыбка, ясная и светлая, как у детей, стоявшая в мягких чертах молодого, свежего лица,\r\nподернутого краской загара, и эти большие темные глаза, кроткие и ласковые, как у щенка, и аккуратная,\r\nподобранная сухощавая фигура, крепкая, мускулистая и гибкая, не лишенная, однако, крестьянской мешковатой складки,\r\n- все в нем притягивало и располагало к себе с первого раза, как и чудный его голос.\r\nИ Шутиков пользовался общей приязнью. Все любили его, и он всех, казалось, любил.\r\nЭто была одна из тех редких счастливых жизнерадостных натур, при виде которых невольно делается светлее и радостнее на душе.\r\nТакие люди какие-то прирожденные философы-оптимисты. Его веселый, сердечный смех часто раздавался на клипере.\r\nБывало, он что-нибудь рассказывает и первый же заразительно, вкусно смеется.\r\nГлядя на него, и другие невольно смеялись, хотя в рассказе Шутикова иногда и не было ничего особенно смешного.\r\nОттачивая какой-нибудь блочек, отскабливая краску на шлюпке или коротая ночную вахту, примостившись на марсе, за ветром,\r\nШутиков обыкновенно тихо подпевал какую-нибудь песенку, а сам улыбался своей хорошей улыбкой, и всем было как-то весело и уютно с ним.\r\nРедко когда видели Шутикова сердитым или печальным. Веселое настроение не покидало его и тогда, когда другие готовы были упасть духом, и в такие минуты Шутиков был незаменим.\r\nПомню я, как однажды мы штормовали.\r\nВетер ревел жестокий, кругом бушевала буря, и клипер под штормовыми парусами бросало, как щепку, на океанском волнении, готовом, казалось, поглотить в своих гребнях утлое суденышко.\r\nКлипер вздрагивал и жалобно стонал всеми членами, сливая свои жалобы со свистом ветра, завывающего в надувшихся снастях.\r\nДаже старики матросы, видавшие всякие виды, угрюмо молчали, пытливо посматривая на мостик,\r\nгде словно приросла к поручням высокая, закутанная в дождевик фигура капитана, зорко взглядывавшего на беснующуюся бурю.\r\nА Шутиков в это время, придерживаясь одною рукою за снасти, чтоб не упасть,\r\nзанимал небольшую кучку молодых матросов, с испуганными лицами прижавшихся к мачте, посторонними разговорами.\r\nОн так спокойно и просто «лясничал», рассказывая про какой-то забавный деревенский случай, и так добродушно смеялся, когда долетавшие брызги волн попадали ему в лицо,\r\nчто это спокойное настроение невольно передавалось другим и ободряло молодых матросов, отгоняя всякую мысль об опасности.\r\n- И где это ты, дьявол, насобачился так ловко горло драть? - снова заговорил Лаврентьич, посасывая носогрейку с махоркой.\r\n- Пел у нас на «Костенкине» один матросик, надо правду сказать, что форменно, шельма, пел… да все не так забористо.\r\n- Так, самоучкой, в пастухах когда жил.\r\nБывало, стадо разбредется по лесу, а сам лежишь под березкой и песни играешь… Меня так в деревне и прозывали: певчий пастух! - прибавил Шутиков, улыбаясь.\r\nИ все почему-то улыбнулись в ответ, а Лаврентьич, кроме того, трепанул Шутикова по спине и,\r\nв виде особого расположения, выругался в самом нежном тоне, на который только был способен его испитый голос.\r\n____________________\r\nII\n\n В эту минуту, расталкивая матросов, в круг торопливо вошел плотный пожилой матрос Игнатов.\r\nБледный и растерянный, с непокрытой коротко остриженной круглой головой, он сообщил порывистым от злобы и волнения голосом, что у него украли золотой.\r\n- Двадцать франоков! Двадцать франоков, братцы! - жалобно повторял он, подчеркивая цифру.\n Это известие смутило всех. Такие дела бывали редкостью на клипере.\r\nСтарики нахмурились.\r\nМолодые матросы, недовольные, что Игнатов внезапно нарушил веселое настроение, более с испуганным любопытством, чем с сочувствием, слушали,\r\nкак он, задыхаясь и отчаянно размахивая своими опрятными руками, спешил рассказать про все обстоятельства, сопровождавшие покражу:\r\nкак он, еще сегодня, после обеда, когда команда отдыхала, ходил в свой сундучишко, и все было, слава богу, целехонько,","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Толстой Л","role":"user"},{"content":"И вот, вот, ей казалось, она проникает тайну... Но в ту минуту, как уж ей открывалось, казалось, непонятное, громкий стук ручки замка двери болезненно поразил ее слух.\r\nБыстро и неосторожно, с испуганным, незанятым ею выражением лица, в комнату вошла горничная Дуняша.\r\n-- Пожалуйте к папаше, скорее, -- сказала Дуняша с особенным и оживленным выражением. -- Несчастье, о Петре Ильиче... письмо, -- всхлипнув, проговорила она.\n\n II\r\nКроме общего чувства отчуждения от всех людей, Наташа в это время испытывала особенное чувство отчуждения от лиц своей семьи.\r\nВсе свои:\r\nотец, мать, Соня, были ей так близки, привычны, так будничны, что все их слова, чувства казались ей оскорблением того мира,\r\nв котором она жила последнее время, и она не только была равнодушна, но враждебно смотрела на них.\r\nОна слышала слова Дуняши о Петре Ильиче, о несчастии, но не поняла их.\r\n\"Какое там у них несчастие, какое может быть несчастие? У них все свое старое, привычное и покойное\", -- мысленно сказала себе Наташа.\r\nКогда она вошла в залу, отец быстро выходил из комнаты графини. Лицо его было сморщено и мокро от слез. Он, видимо, выбежал из той комнаты, чтобы дать волю давившим его рыданиям.\r\nУвидав Наташу, он отчаянно взмахнул руками и разразился болезненно судорожными всхлипываниями, исказившими его круглое, мягкое лицо.\r\n-- Пе... Петя... Поди, поди, она... она... зовет... -- И он, рыдая, как дитя, быстро семеня ослабевшими ногами, подошел к стулу и упал почти на него, закрыв лицо руками.\r\nВдруг как электрический ток пробежал по всему существу Наташи. Что-то страшно больно ударило ее в сердце.\r\nОна почувствовала страшную боль; ей показалось, что что-то отрывается в ней и что она умирает.\r\nНо вслед за болью она почувствовала мгновенно освобождение от запрета жизни, лежавшего на ней.\r\nУвидав отца и услыхав из-за двери страшный, грубый крик матери, она мгновенно забыла себя и свое горе.\r\nОна подбежала к отцу, но он, бессильно махая рукой, указывал на дверь матери.\r\nКняжна Марья, бледная, с дрожащей нижней челюстью, вышла из двери и взяла Наташу за руку, говоря ей что-то.\r\nНаташа не видела, не слышала ее. Она быстрыми шагами вошла в дверь, остановилась на мгновение, как бы в борьбе с самой собой, и подбежала к матери.\r\nГрафиня лежала на кресле, странно-неловко вытягиваясь, и билась головой об стену. Соня и девушки держали ее за руки.\r\n-- Наташу, Наташу!.. -- кричала графиня. -- Неправда, неправда... Он лжет...\r\nНаташу! -- кричала она, отталкивая от себя окружающих. -- Подите прочь все, неправда! Убили!.. ха-ха-ха-ха!.. неправда!\r\nНаташа стала коленом на кресло, нагнулась над матерью, обняла ее, с неожиданной силой подняла, повернула к себе ее лицо и прижалась к ней.\r\n-- Маменька!.. голубчик!.. Я тут, друг мой. Маменька, -- шептала она ей, не замолкая ни на секунду.\r\nОна не выпускала матери, нежно боролась с ней, требовала подушки, воды, расстегивала и разрывала платье на матери.\r\n-- Друг мой, голубушка... маменька, душенька, -- не переставая шептала она, целуя ее голову, руки, лицо и чувствуя, как неудержимо, ручьями, щекоча ей нос и щеки, текли ее слезы.\r\nГрафиня сжала руку дочери, закрыла глаза и затихла на мгновение.\r\nВдруг она с непривычной быстротой поднялась, бессмысленно оглянулась и, увидав Наташу, стала из всех сил сжимать ее голову.\r\nПотом она повернула к себе ее морщившееся от боли лицо и долго вглядывалась в него.\r\n-- Наташа, ты меня любишь, -- сказала она тихим, доверчивым шепотом. -- Наташа, ты не обманешь меня? Ты мне скажешь всю правду?\r\nНаташа смотрела на нее налитыми слезами глазами, и в лице ее была только мольба о прощении и любви.\r\n-- Друг мой, маменька, -- повторяла она, напрягая все силы своей любви на то, чтобы как-нибудь снять с нее на себя излишек давившего ее горя.\r\nИ опять в бессильной борьбе с действительностью мать, отказываясь верить в то, что она могла жить,\r\nкогда был убит цветущий жизнью ее любимый мальчик, спасалась от действительности в мире безумия.\r\nНаташа не помнила, как прошел этот день, ночь, следующий день, следующая ночь. Она не спала и не отходила от матери.\r\nЛюбовь Наташи, упорная, терпеливая, не как объяснение, не как утешение, а как призыв к жизни, всякую секунду как будто со всех сторон обнимала графиню.\r\nНа третью ночь графиня затихла на несколько минут, и Наташа закрыла глаза, облокотив голову на ручку кресла.\r\nКровать скрипнула. Наташа открыла глаза. Графиня сидела на кровати и тихо говорила.\r\n-- Как я рада, что ты приехал. Ты устал, хочешь чаю? -- Наташа подошла к ней. -- Ты похорошел и возмужал, -- продолжала графиня, взяв дочь за руку.\r\n-- Маменька, что вы говорите!..\n -- Наташа, его нет, нет больше! -- И, обняв дочь, в первый раз графиня начала плакать.\n\n III\r\nКняжна Марья отложила свой отъезд. Соня, граф старались заменить Наташу, но не могли. Они видели, что она одна могла удерживать мать от безумного отчаяния.\r\nТри недели Наташа безвыходно жила при матери, спала на кресле в ее комнате, поила,\r\nкормила ее и не переставая говорила с ней, -- говорила, потому что один нежный, ласкающий голос ее успокоивал графиню.\r\nДушевная рана матери не могла залечиться. Смерть Пети оторвала половину ее жизни.\r\nЧерез месяц после известия о смерти Пети, заставшего ее свежей и бодрой пятидесятилетней женщиной, она вышла из своей комнаты полумертвой и не принимающею участия в жизни -- старухой.\r\nНо та же рана, которая наполовину убила графиню, эта новая рана вызвала Наташу к жизни.\r\nДушевная рана, происходящая от разрыва духовного тела, точно так же, как и рана физическая, как ни странно это кажется,\r\nпосле того как глубокая рана зажила и кажется сошедшейся своими краями, рана душевная, как и физическая, заживает только изнутри выпирающею силой жизни.\r\nТак же зажила рана Наташи. Она думала, что жизнь ее кончена.\r\nНо вдруг любовь к матери показала ей, что сущность ее жизни -- любовь -- еще жива в ней. Проснулась любовь, и проснулась жизнь.\r\nПоследние дни князя Андрея связали Наташу с княжной Марьей. Новое несчастье еще более сблизило их.\r\nКняжна Марья отложила свой отъезд и последние три недели, как за больным ребенком, ухаживала за Наташей.\r\nПоследние недели, проведенные Наташей в комнате матери, надорвали ее физические силы.\r\nОднажды княжна Марья, в середине дня, заметив, что Наташа дрожит в лихорадочном ознобе, увела ее к себе и уложила на своей постели.\r\nНаташа легла, но когда княжна Марья, опустив сторы, хотела выйти, Наташа подозвала ее к себе.\r\n-- Мне не хочется спать. Мари, посиди со мной.\n -- Ты устала -- постарайся заснуть.\n -- Нет, нет. Зачем ты увела меня? Она спросит.\r\n-- Ей гораздо лучше. Она нынче так хорошо говорила, -- сказала княжна Марья.\n Наташа лежала в постели и в полутьме комнаты рассматривала лицо княжны Марьи.\r\n\"Похожа она на него? -- думала Наташа. -- Да, похожа и не похожа. Но она особенная, чужая, совсем новая, неизвестная.\r\nИ она любит меня. Что у ней на душе? Все доброе. Но как? Как она думает? Как она на меня смотрит? Да, она прекрасная\".\r\n-- Маша, -- сказала она, робко притянув к себе ее руку. -- Маша, ты не думай, что я дурная. Нет? Маша, голубушка. Как я тебя люблю. Будем совсем, совсем друзьями.\r\nИ Наташа, обнимая, стала целовать руки и лицо княжны Марьи. Княжна Марья стыдилась и радовалась этому выражению чувств Наташи.\r\nС этого дня между княжной Марьей и Наташей установилась та страстная и нежная дружба, которая бывает только между женщинами.\r\nОни беспрестанно целовались, говорили друг другу нежные слова и большую часть времени проводили вместе.\r\nЕсли одна выходила, то другаябыла беспокойна и спешила присоединиться к ней. Они вдвоем чувствовали большее согласие между собой, чем порознь, каждая сама с собою.\r\nМежду ними установилось чувство сильнейшее, чем дружба: это было исключительное чувство возможности жизни только в присутствии друг друга.\r\nИногда они молчали целые часы; иногда, уже лежа в постелях, они начинали говорить и говорили до утра. Они говорили большей частию о дальнем прошедшем.\r\nКняжна Марья рассказывала про свое детство, про свою мать, про своего отца, про свои мечтания;\r\nи Наташа, прежде с спокойным непониманием отворачивавшаяся от этой жизни, преданности, покорности, от поэзии христианского самоотвержения,\r\nтеперь, чувствуя себя связанной любовью с княжной Марьей, полюбила и прошедшее княжны Марьи и поняла непонятную ей прежде сторону жизни.\r\nОна не думала прилагать к своей жизни покорность и самоотвержение, потому что она привыкла искать других радостей,\r\nно она поняла и полюбила в другой эту прежде непонятную ей добродетель.\r\nДля княжны Марьи, слушавшей рассказы о детстве и первой молодости Наташи, тоже открывалась прежде непонятная сторона жизни, вера в жизнь, в наслаждения жизни.\r\nОни все точно так же никогда не говорили про него с тем, чтобы не нарушать словами, как им казалось, той высоты чувства,\r\nкоторая была в них, а это умолчание о нем делало то, что понемногу, не веря этому, они забывали его.\r\nНаташа похудела, побледнела и физически так стала слаба, что все постоянно говорили о ее здоровье, и ей это приятно было.\r\nНо иногда на нее неожиданно находил не только страх смерти, но страх болезни, слабости, потери красоты, и невольно она иногда внимательно разглядывала свою голую руку,\r\nудивляясь на ее худобу, или заглядывалась по утрам в зеркало на свое вытянувшееся, жалкое, как ей казалось, лицо.\r\nЕй казалось, что это так должно быть, и вместе с тем становилось страшно и грустно.\r\nОдин раз она скоро взошла наверх и тяжело запыхалась. Тотчас же невольно она придумала себе дело внизу и оттуда вбежала опять наверх, пробуя силы и наблюдая за собой.\r\nДругой раз она позвала Дуняшу, и голос ее задребезжал.\r\nОна еще раз кликнула ее, несмотря на то, что она слышала ее шаги, -- кликнула тем грудным голосом, которым она певала, и прислушалась к нему.\r\nОна не знала этого, не поверила бы, но под казавшимся ей непроницаемым слоем ила, застлавшим ее душу, уже пробивались тонкие, нежные молодые иглы травы,\r\nкоторые должны были укорениться и так застлать своими жизненными побегами задавившее ее горе, что его скоро будет не видно и не заметно.\r\nРана заживала изнутри. В конце января княжна Марья уехала в Москву, и граф настоял на том, чтобы Наташа ехала с нею, с тем чтобы посоветоваться с докторами.\r\nIV\r\nПосле столкновения при Вязьме, где Кутузов не мог удержать свои войска от желания опрокинуть, отрезать и т.\r\nд., дальнейшее движение бежавших французов и за ними бежавших русских, до Красного, происходило без сражений.\r\nБегство было так быстро, что бежавшая за французами русская армия не могла поспевать за ними,\r\nчто лошади в кавалерии и артиллерии становились и что сведения о движении французов были всегда неверны.\r\nЛюди русского войска были так измучены этим непрерывным движением по сорок верст в сутки, что не могли двигаться быстрее.\r\nЧтобы понять степень истощения русской армии, надо только ясно понять значение того факта,\r\nчто, потеряв ранеными и убитыми во все время движения от Тарутина не более пяти тысяч человек,\r\nне потеряв сотни людей пленными, армия русская, вышедшая из Тарутина в числе ста тысяч, пришла к Красному в числе пятидесяти тысяч.\r\nБыстрое движение русских за французами действовало на русскую армию точно так же разрушительно, как и бегство французов.\r\nРазница была только в том, что русская армия двигалась произвольно, без угрозы погибели, которая висела над французской армией,\r\nи в том, что отсталые больные у французов оставались в руках врага, отсталые русские оставались у себя дома.\r\nГлавная причина уменьшения армии Наполеона была быстрота движения, и несомненным доказательством тому служит соответственное уменьшение русских войск.\r\nВся деятельность Кутузова, как это было под Тарутиным и под Вязьмой, была направлена только к тому, чтобы, -- насколько то было в его власти,\r\n-- не останавливать этого гибельного для французов движения (как хотели в Петербурге и в армии русские генералы), а содействовать ему и облегчить движение своих войск.\r\nНо, кроме того, со времени выказавшихся в войсках утомления и огромной убыли, происходивших от быстроты движения,\r\nеще другая причина представлялась Кутузову для замедления движения войск и для выжидания.\r\nЦель русских войск была -- следование за французами. Путь французов был неизвестен, и потому, чем ближе следовали наши войска по пятам французов, тем больше они проходили расстояния.\r\nТолько следуя в некотором расстоянии, можно было по кратчайшему пути перерезывать зигзаги, которые делали французы.\r\nВсе искусные маневры, которые предлагали генералы, выражались в передвижениях войск, в увеличении переходов, а единственно разумная цель состояла в том, чтобы уменьшить эти переходы.\r\nИ к этой цели во всю кампанию, от Москвы до Вильны, была направлена деятельность Кутузова -- не случайно, не временно, но так последовательно, что он ни разу не изменил ей.\r\nКутузов знал не умом или наукой, а всем русским существом своим знал и чувствовал то,\r\nчто чувствовал каждый русский солдат, что французы побеждены, что враги бегут и надо выпроводить их;\r\nно вместе с тем он чувствовал, заодно с солдатами, всю тяжесть этого, неслыханного по быстроте и времени года, похода.\r\nНо генералам, в особенности не русским, желавшим отличиться, удивить кого-то, забрать в плен для чего-то какого-нибудь герцога или короля,\r\n-- генералам этим казалось теперь, когда всякое сражение было и гадко и бессмысленно, им казалось, что теперь-то самое время давать сражения и побеждать кого-то.\r\nКутузов только пожимал плечами, когда ему один за другим представляли проекты маневров с теми дурно обутыми, без полушубков, полуголодными солдатами, которые в один месяц,\r\nбез сражений, растаяли до половины и с которыми, при наилучших условиях продолжающегося бегства, надо было пройти до границы пространство больше того, которое было пройдено.\r\nВ особенности это стремление отличиться и маневрировать, опрокидывать и отрезывать проявлялось тогда, когда русские войска наталкивались на войска французов.\r\nТак это случилось под Красным, где думали найти одну из трех колонн французов и наткнулись на самого Наполеона с шестнадцатью тысячами.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Данилевский Г","role":"user"},{"content":"Улица была по-прежнему пустынна и тиха. Илья затаил дыхание, пересилил себя, прошел мимо знакомого дома и ужаснулся его тишине и запустению.\r\nОн все еще надеялся, хотя и слабо, что их не взяли...\r\nЧтоб взглянуть на этот дом яснее, он зашел издали с другого конца улицы;\r\nпотом обошел соседними кварталами в улицу, где двор Талаверки выходил заднею стороною в подгородные обширные огороды.\r\nИлья направился в огород, который снимал дед Зинец, оброчный обыватель одной глухой азовской деревушки.\r\nДед Зинец, лет под семьдесят, худой, длинный, сгорбленный и с белыми, как пух, волосами и бородой,\r\nсидел в это время на рогожке перед куренем и дрожащими пожелтелыми руками разбирал бобы и другие семена для посева.\r\nЕго соломенный курень стоял под навесом акаций и только что окинувшихся цветами черемух.\r\nКругом шли свежие, недавно вскопанные гряды огорода. На курене была раскинута рыбачья сеть, которую Зинец от скуки взялся кому-то оснастить. На дворе было тепло и тихо.\r\nЮжное солнце грело отрадно старые кости. Худые руки и впалая, изможденная годами грудь деда были точно бронзовые от не сходившего с них загара.\r\nОт белой чистой рубахи и какой-то важной, точно апостольской, кудрявой его головы,\r\nс седыми нависшими бровями и широкой бородой, эти бронзовые руки и грудь казались еще более темными и худыми.\r\nИлья, живя год назад у Талаверки, не раз видел Зинца и говорил с ним о своей судьбе.\r\nЗинец всегда был мрачен, нахмурен, как будто не узнавал и не помнил людей, с которыми встречался,\r\nне любил шуток, не любил много разговаривать и, несмотря на старость, отлично вел свое дело.\r\nИсчезая неизвестно куда с осени, он являлся рано весной, снимал опять это место, нанимал поденщиков, обрабатывал его, берег его целое лето от больших и малых воров,\r\nпродавал выгодно сбор, чуть передвигая ноги, относил к своему мнимому помещику оброк, получал от него паспорт и на зиму до новой весны скрывался опять.\r\nОдни говорили, что он зимует тут же в городе у своей кумы, горемычной и убогой солдатки; другие - что зимой он постоянно хворает и живет у каких-то раскольников-рыболовов.\r\nНикто не знал, откуда Зинец родом и также для кого собирал он остатки от огорода и вообще от своих заработков.\r\nЗнали только, что он с невыразимым нетерпением и более всех жадно ожидал объявления правительства о воле, о которой тогда начинали все говорить.\r\nСидя у куреня, Зинец видел, как в огород вошел Илья, как он, сурово озираясь, прошел между пустыми грядками, склонился через забор и стал осматривать опустелый двор Талаверки.\r\nДед наставил к глазам ладонь, бросил семена и начал размышлять, кого бы это судьба занесла сюда?\r\n\"Ни души! - думал между тем Илья, - вон кузницы, где ковали оси и шины, вон крыльцо и галерея дома.\r\n.. Туда входила Настя...\r\nВон угол амбара; там в осенние длинные вечера мы часто сидели с нею... Вон окно ее комнатки... Пусто, ни души... Что сталось с ними? Неужели?.\r\n.. Илья оглянулся, оправился и тихо подошел к Зинцу. Дед узнал тут его сразу, но продолжал перебирать бобы, будто не видя его.\r\n- Здравствуйте, дедушка. \n - Здравствуй. Что тебе? \n - Узнали вы меня? \n - Что-то не помню. Чего пришел? Дай на тебя прежде посмотрю...\r\nИлья поклонился. \n - Дедушка Зинец! будьте милостивы. Скажите, куда девали вашего соседа?\r\nГолос Ильи дрожал. \n - Запрятали к бесу. В остроге сидит... вот что! \n - В остроге? Быть не может... господи!\r\n- Сидит с ним в остроге и его дочка, - прибавил дед, посматривая ласково на парня.\r\nИлья помертвел и зашатался. \n - А тебе-то они на что? - спросил Зинец. \n - Настя - моя невеста... Будто вы меня не узнали? Я Илья Танцур... Помните?\r\n- Невеста? так это ты, Илья?\r\n- спросил Зинец, грустно щурясь на Илью и осматривая его обрюзглое, заросшее волосами лицо, подбитые сапоги и порванную одежду, - опять воротился из своих мест?\r\n- Скажите же на милость, когда и как схватили каретника? \n Зинец покачал головой.\r\n- Слушай да помни, что я скажу тебе... Каретника выдали, выдал свой же брат земляк, какой-то христопродавец... Он знал, как добить его, и добил ловко, очень ловко.\r\n.. нечего сказать. Много лет я тут сижу на огороде, много годов знал Талаверку... Спокойно он жил тут, как пришел с дочкой из Молдавии.\r\nВсе считали его молдаванином, и я сам ничего этого не знал. Вдруг получили тут в полиции бумагу из его настоящих мест. Нашлась, видишь ли, брат, его барыня.\r\n.. Кому-то захотелось крови его выпить. Ну, и выпил! По той бумаге сейчас наскочила на него полиция, хвать за его паспорт, а он поддельный.\r\nИз Букареста отписали, что никакого Масанешти там и в заводе не было... Пошли допросы... В кандалы его и в острог...\r\nДа недолго он просидел там, тут же от горя и заболел... Горячка, что ли, с ним сделалась! Настя за ним убивалась, ходила, оберегала.\r\nВ бреду он и стал кричать, да и выкричал всю правду: назвал и эту барыню свою и село, откуда он и почему бежал... Тут, как выздоровел он, его и уличили.\r\nТеперь сказывают, он во всем сознался; его имущество положили продать, а деньги и его самого с дочкой переслать по этапу к его барыне.\r\n- Как к барыне переслать? К этой Перебоченской, по этапу?\r\n- Да, к ней именно! Сказывают, что кончают теперь последние бумаги, его дом торгует тут один купец, все остальное уже распродано и скоро его поведут в наши места.\r\nДа что! Почитай, что он рехнулся, совсем как дитя стал, все плачет, качает головой, смотря на дочку, и пищи почти не берет. Ведь ты тоже из его мест? Ты знаешь его барыню?\r\nЗинец с той же грустью посмотрел на Илью, ноги которого подкашивались, хотя он и не выражал ничем своей жалобы.\r\n- Дедушка! Все я вам скажу... можно видеть его, Талаверку-то... в остроге? Я столько верст прошел пешком, проехал, чтоб только увидеть их... Можно его видеть?\r\n- Что ты, что ты! Теперь уж тебя туда не пустят. Он в секретной. \n Илья упал в ноги Зинцу.\r\n- Дедушка, - вопил он, наконец, рыдая, - разве вы не знаете? все вам скажу... Каретника я выдал, я христопродавец, душегуб. Иуда каторжный! Я, жених его дочки Насти...\r\n- Ты? - спросил Зинец, теперь догадавшись, кто был невольной причиной гибели каретника, и заморгал кустоватыми бровями.\r\n- Именно я... Только не так, как вы можете подумать. Не по воле я душегуб! Сам Талаверка послал меня домой, чтоб я землю выхлопотал, двор себе устроил.\r\nЯ воротился домой к отцу. А отец у нашего князя уже приказчиком. С первого дня у нас пошли споры.\r\nОн тянул меня в контору, в дворовые, а я к миру просился. О Талаверке и о его дочке я проговорился сгоряча моей матери.\r\nЯ не знал того, что, чуть разбогатела и стала приказчицей, она пить начала, да... извините... в пьяном виде, должно быть, и сказала про все отцу.\r\n.. Тут у нас по соседству вышло дело тоже. Выехали чиновники к этой-самой барыне, к Перебоченской. Я попал случайно в понятые. Ну, господам поблажки я не дал...\r\nЧто теперь мне делать, дедушка? Куда идти, кого просить, как спасти Талаверку? - спрашивал Илья, в безнадежном отчаянии смотря на старого огородника, - я и денег достану!\r\nПодкупить нельзя ли сторожей в остроге, чтоб дать им бежать? Отбить нельзя ли их в дороге, когда их поведут инвалиды по этапу? Я на Дешевку пойду! Подговорю отчаянных людей.\r\n..\r\nУлица, где был огород, выходила за город. Кругом было тихо, грядки еще пусты. Мышь иной раз шелестела в сухой траве.\r\nНи один звук не доносился через ограду к куреню, у которого сидел костлявый рослый дед, а перед ним, с воспаленными,\r\nзаплаканными глазами, измученный, исхудалый, позеленевший от тоски и горя, бился о землю Илья Танцур.\r\n- Что тебе делать? Нельзя ли их отбить? - спрашиваешь ты.\r\nНельзя ли их освободить?\r\n- говорил как бы сам с собою Зинец, смотря в землю, почесывая широкую белую бороду и иссохшую, впалую грудь, - слушай, никому я этого не говорил, а тебе скажу.\r\nДело твое пропало навеки! Да, пропало. Но слушай! Все мы несчастны, да не все одинаково злую долю казним. Никто про меня не знает... Ох.\r\n.. мало уж мне жить на свете осталось... Забудь, что я тебе скажу... Много лет назад и я был крепаком, значит, подвластным панским холопом... Бежал и я, как ты, недаром.\r\nМне было тогда тридцать лет, как я убежал из своих мест, и вот я почти сорок лет в бегах...\r\nОтец мой кучером нанимался; ну, и меня тоже кучером положил сделать. Отец мой у отца нашего барина недолго служил.\r\nБарин у него отбил жену, выходит, мою мать, да и увез ее в другое имение и в наложницы взял. Отец терпел-терпел, да раз выпил, охмелел и заколол ножом при всех своего хозяина.\r\nУпал барин под ножом хмельного батьки, упал, и дух вон... Всполохнулся народ; село все сбежалось... Я был еще маленький.\r\nПомню, как бледного моего отца сперва связали, а потом заковали и за большим конвоем в город повезли.\r\nДа он и не противился: сам сдался и во всем признался. Я жил тогда во дворе на кухне, у булочницы... Тут, погодя, и мать мою покойницу из другого имения привезли...\r\nтоже закованную... Ну, отца наказал палач. Смутно я помню въезд суда в наше село; отца наказывали среди улицы! Сослали его потом в Сибирь; с той поры навеки и слух о нем пропал.\r\nЯ тем временем вырос; меня часто брали в комнаты с сыном покойного барина играть. Рос я и ничего не понимал, а там я и кучером к нему нанялся. Молодой барчонок наш затеял жениться.\r\nЯ его любил и на свадьбе его был главным кучером. Родились у молодого барина двое детей, сперва дочка, потом сынок.\r\n.. Жена его была писаная красавица... Тут и я вскорости посватался на нашем селе за одну девушку.\r\n.. Ох, Ильюша... Помнишь? Я сказал, что пошел в бродяги-то... на тридцатом году. Именно на тридцатом я и посватался... Любил я свою невесту, Ильюша... крепко, без памяти...\r\nвот так, как ты свою...\r\nБарин стал часто ездить в отлучки, в городе по выборам определился, а там начал и меня посылать в разные посылки, да все с долгими поручениями: на неделю, на две.\r\n.. Никак-таки не удается все свадьбы моей сыграть... Ну, пришла осень... Родные моей невесты корят меня.\r\nРаз возвращаюсь я из барыниной деревни, говорят, что мою невесту барин перевез в другое имение и случайно ли, нарочно ли, только именно в то самое, куда и его отец увозил мою мать.\r\n.. Я стал людей расспрашивать: те смеются, шушукают.\r\nА повар Тришка и говорит мне, что барин давно с барыней не ладят, что из-за того, верно,\r\nи мою невесту он отличил, послал ее в булочницы учиться в другую вотчину и сам туда следом поспешил.\r\n..\r\nтут и помутился мой ум, заныла моя душа... И то же самое сделал, что и мой батько, да только не при всех.\r\nЭх, лучше не говорить... Да почти с той поры вот и состою в бродягах и, пока жив, не вернусь уж в свои места...\r\n- Год назад, - продолжал старик, едва переводя дух от волнения, - все вы, даже те старики, сапожник и квасник, затеяли идти обратно к господам; один я остался.\r\nНе верил я тогда этой воле, не верю и теперь.\r\nНа моем веку это уже в пятый раз суетятся. Вот-вот скажут волю, ждешь, кинешься спрашивать: одни выдумки. Воля та, когда сам ее взял. А так ее не дадут... знай это...\r\n- Как не дадут, когда дали? \n Зинец горько покачал головой. \n - Дали? ты ее видел? \n - Сказывают. \n - Золотая? На золотой бумаге? \n - Нет, говорят, на простой.\r\n- Ну, так не верь... Может, дали и золотую, да паны с попами спрятали, а теперь нам дают подложную. \n - Что же делать?\r\n- Жить в бродягах, в бегунах - зверьми жить, вот наша доля... Увидишь, все опять уйдут, хоть и воротились домой.\r\n- Так, так! - шептал Илья.\r\n- Господи! А если и взаправду эта воля, что теперь народ радует, не настоящая, если нам земли даром не дадут, Талаверку силой к барыне пошлют, что тогда нам делать, дедушка? Что?\r\nДед опять покрутил головою. \n - Что делать? Тогда, сынку, одно: либо покорись и нищим заживи дома с Настею и с ее отцом, либо нож в руки да ведра два доброго кипятку из котла...\r\nИлья с холодным ужасом взглянул на Зинца. Дед сидел, добродушно поглаживая бороду. Последняя надежда на спасение Талаверки исчезла в Илье.\r\nОн впервые почувствовал прилив неугасимой мести к своим губителям, Перебоченской и отцу.\r\n- Я уже с барыней Талаверки на пути посчитался кое-чем! - сказал Илья. \n - Поджег ее? \n - Да, поджег ее хутор... Не знаю, что было дальше.\r\n- Жги, Ильюша, и бей их. Не найти нам спасения нигде. Последние годы земля доживает, и антихрист скоро меж них народится. Что смотреть теперь и ждать!\r\n- Нельзя ли, дедушка, достать тут вольных листов этих, или книгу, что выдают за царскую?\r\n- Не стоит и не хлопочи. Дворяне и в ней вырвали те листы, что против них там написаны.\r\nОдин тоже наш землячок видел такую книгу: она не прошнурована, без царских печатей и даже не сшитая; бери каждый лист прочь, коли не по сердцу...\r\nИлья молчал, становился покойнее.\r\n- Ну, ступай же теперь, Илья, - сказал старик, - с горя поброди возле острога, да не попадись. Приходи завтра в эту пору; потолкуем, со мной же не оставайся.\r\n\"Коли все для меня пропало, - подумал Илья, - так не пропадет для других. Талаверкина барыня и мой батька поплатились и еще поплатятся...\" \n\n\n\t \n XII \n На что решиться?\r\nВ первые дни по приходе в Ростов Илья ничего не добился о каретнике.\r\nЧерез острожную прачку он только узнал, что Талаверка вынес горячку и теперь еще не оправился. Илья стал шататься по городу, изредка нанимаясь в поденщики.\r\nВ винных погребках шла гульня, гремели бубны, наигрывали скрипки и с заморскими матросами и шкиперами плясали девицы легкого поведения. А Настя не выходила из головы Ильи.\r\nОн придумывал сотни средств увидеться с нею, увезти ее из острога. С каждым из пирующих он хотел об этом посоветоваться. Кругом же не о том толковали.\r\nПрежние разговоры о торговле, о море, о приходе и отходе судов смешались с толками о новом законе.\r\nПередавались тысячи предположений. Говорили не стесняясь. Радость черни о воле быстро сменилась мрачными слухами.\r\n- Нас надули, обманули! Настоящий закон спрятан. В настоящем законе - земля нам давалась даром и помещиков гнали прочь.\r\nТак говорил, между прочим, в одном погребке бессрочный солдат. \n Илья, бывший под хмельком, встал, припер дверь погребка покрепче и подошел к солдату.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Тургенев И","role":"user"},{"content":"- Только их и видно было, - подхватил Кондрат. - Так и пошли сигать!\n Мы опять все притихли. Вдруг Кондрат всполохнулся и выпрямился.\r\n- Э, батюшки, - воскликнул он, - да это никак пожар!\n - Где, где? - спросили мы.\r\n- Вон, смотрите, впереди, куда мы едем... Пожар и есть! Ефрем-то, Ефрем ведь напророчил. Уж не его ли это работа, окаянная он душа...\r\nЯ взглянул по направлению, куда указывал Кондрат.\r\nДействительно, верстах в двух или трех впереди нас, за зеленой полосой низкого ельника,\r\nтолстый столб сизого дыма медленно поднимался от земли, постепенно выгибаясь и расползаясь шапкой;\r\nот него вправо и влево виднелись другие, поменьше и побелей.\r\nМужик, весь красный, в поту, в одной рубашке, с растрепанными волосами над испуганным лицом, наскакал прямо на нас и с трудом остановил свою поспешно взнузданную лошаденку.\r\n- Братцы, - спросил он задыхающимся голосом, - полесовщиков не видали?\r\n- Нет, не видали. Что это, лес горит?\n - Лес. Народ согнать надо, а то, коли к Тросному кинется...\n Мужик задергал локтями, заколотил пятками по бокам лошади... Она поскакала.\r\nКондрат также погнал свою пару. Мы ехали прямо на дым, который расстилался все шире и шире; местами оп внезапно чернел и высоко взвивался.\r\nЧем ближе мы подвигались, тем неяснее становились его очертания;\r\nскоро весь воздух потускнел, сильно запахло горелым, и вот, между деревьями, странно и жутко шевелясь на солнце, мелькнули первые, бледно-красные языки пламени.\r\n- Ну, слава богу, - заметил Кондрат, - нажегся пожар-то поземный.\n - Какой?\r\n- Поземный; такой, что по земле бежит. Вот с подземным мудрено ладить.\r\nЧто тут сделаешь, когда земля на целый аршин горит? Одно спасение: копай, канавы - да это разве легко? А поземный - ничего.\r\nТолько траву сбреет да сухой лист сожжет. Еще лучше лесу от него бывает. Ух, батюшки, гляди однако, как шибануло!\r\nМы подъехали почти к самой черте пожара. Я слез и пошел ему навстречу. Это не было ни опасно, ни затруднительно.\r\nОгонь бежал по редкому сосновому лесу против ветра; он подвигался неровной чертой или, говоря точнее, сплошной зубчатой стенкой загнутых назад языков. Дым относило ветром.\r\nКондрат сказал правду: это действительно был поземный пожар, который только брил траву и, не разыгрываясь, шел дальше, оставляя за собою черный и дымящийся, но даже не тлеющий след.\r\nПравда, иногда там, где огню попадалась яма, наполненная дромом и сухими сучьями, он вдруг, и с каким-то особенным,\r\nдовольно зловещим ревом, воздымался длинными, волнующимися косицами, но скоро опадал и бежал вперед по-прежнему, слепка потрескивая и шипя.\r\nЯ даже не раз заметил, как кругом охваченный дубовый куст с сухими висячими листами оставался нетронутым, только снизу его слегка подпаливало.\r\nПризнаюсь, я не мог понять, отчего сухие листья не загорались.\r\nКондрат объяснял мне, что это происходило оттого, что пожар поземный, \"значит, не сердитый\". Да ведь огонь тот же, возражал я.\r\nПоземный пожар, повторил Кондрат.\r\nОднако хоть и поземный, а пожар все-таки производил свое действие: зайцы как-то, беспорядочно бегали взад и вперед, безо всякой нужды возвращаясь в соседство огня;\r\nптицы попадали в дым и кружились, лошади оглядывались и фыркали, самый лес как бы гудел, - да и человеку становилось неловко от внезапно бьющего ему в лицо жара.\r\n..\r\n- Чего смотреть! - сказал вдруг Егор за моей спиной. - Поедемте.\n - Да где проехать? - спросил Кондрат.\r\n- Возьми влево, по сухоболотью проедем.\n Мы взяли влево и проехали, хоть иногда трудненько приходилось и лошадям и телеге.\r\nЦелый день протаскались мы по Гари.\r\nПеред вечером (заря еще не закраснелась на небе, но теня от деревьев уже легли неподвижные и длинные, и чувствовался в траве холодок,\r\nкоторый предшествует росе) я прилег на дорогу вблизи телеги, в которую Кондрат не спеша впрягал наевшихся лошадей, и вспомнил свои вчерашние невеселые мечтанья.\r\nКругом все было так же тихо, как и накануне, но не было давящего и теснящего душу бора;\r\nна высохшем мхе, на лиловом бурьяне, на мягкой пыли дороги, на тонких стволах и чистых листочках молодых берез лежал ясный и кроткий свет уже беззнойного, невысокого солнца.\r\nВсе отдыхало, погруженное в успокоительную прохладу; ничего еще не заснуло, но уже все готовилось к целебным усыпленьям вечера и ночи.\r\nВсе, казалось, говорило человеку: \"Отдохни, брат наш; дыши легко и не горюй и ты перед близким сном\".\r\nЯ поднял голову и увидал на самом конце тонкой ветки одну из тех больших мух с изумрудной головкой,\r\nдлинным телом и четырьмя прозрачными крыльями, которых кокетливые французы величают \"девицами\", а наш бесхитростный народ прозвал \"коромыслами\".\r\nДолго, более часа не отводил я от нее глаз.\r\nНасквозь пропеченная солнцем, она не шевелилась, только изредка поворачивала головку со стороны на сторону и трепетала приподнятыми крылышками.\r\n.. вот и все. Глядя на нее, мне вдруг показалось, что я понял жизнь природы, понял ее несомненный и явный, хотя для многих еще таинственный смысл.\r\nТихое я медленное одушевление, неторопливость и сдержанность ощущений и сил,\r\nравновесие здоровья в каждом отдельном существе - вот самая ее основа, ее неизменный закон, вот на чем она стоит и держится.\r\nВсе, что выходит из-под этого уровня - кверху ли, книзу ли, все равно, - выбрасывается ею вон, как негодное.\r\nМногие насекомые умирают, как только узнают нарушающие равновесие жизни радости любви;\r\nбольной зверь забивается в чащу и угасает там один: он как бы чувствует, что уже не имеет права ни видеть всем общего солнца, ни дышать вольным воздухом, он не имеет права жить;\r\nа человек, которому от своей ли вины, от вины ли других пришлось худо на свете, должен по крайней мере уметь молчать.\r\n- Ну, что ж ты, Егор! - воскликнул вдруг Кондрат, который уже успел поместиться на облучке телеги и поигрывал и перебирал вожжами, - иди садись. Чего задумался? Аль о корове все?\r\n- О корове? О какой корове?\r\n- повторил я и взглянул на Егора: спокойный и важный, как всегда, он действительно, казалось, задумался и глядел куда-то вдаль, в поля, уже начинавшие темнеть.\r\n- А вы не знаете? - подхватил Кондрат, - у него сегодня ночью последняя корова околела. Не везет ему - что ты будешь делать?..\r\nЕгор сел молча на облучок, и мы поехали. \"Этот умеет не жаловаться\", - подумал я.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Достоевский Ф","role":"user"},{"content":"Мне показалось, что я вовсе бы не так играл, если б играл для себя. Я, однако ж, поставил все восемьдесят фридрихсдоров еще раз на четку.\r\nНа этот раз вышло четыре; мне отсыпали еще восемьдесят фридрихсдоров, и, захватив всю кучу в сто шестьдесят фридрихсдоров, я отправился отыскивать Полину Александровну.\r\nОни все где-то гуляли в парке, и я успел увидеться с нею только за ужином.\r\nНа этот раз француза не было, и генерал развернулся: между прочим, он почел нужным опять мне заметить, что он бы не желал меня видеть за игорным столом.\r\nПо его мнению, его очень скомпрометирует, если я как-нибудь слишком проиграюсь;\r\n\"но если б даже вы и выиграли очень много, то и тогда я буду тоже скомпрометирован, - прибавил он значительно.\r\n- Конечно, я не имею права располагать вашими поступками, но согласитесь сами...\" Тут он по обыкновению своему не докончил.\r\nЯ сухо ответил ему, что у меня очень мало денег и что, следовательно, я не могу слишком приметно проиграться, если б даже и стал играть.\r\nПридя к себе наверх, я успел передать Полине ее выигрыш и объявил ей, что в другой раз уже не буду играть для нее.\r\n- Почему же? - спросила она тревожно.\n - Потому что хочу играть для себя, - отвечал я, рассматривая ее с удивлением, - а это мешает.\r\n- Так вы решительно продолжаете быть убеждены, что рулетка ваш единственный исход и спасение? - спросила она насмешливо.\r\nЯ отвечал опять очень серьезно, что да; что же касается до моей уверенности непременно выиграть, то пускай это будет смешно, я согласен, \"но чтоб оставили меня в покое\".\r\nПолина Александровна настаивала, чтоб я непременно разделил с нею сегодняшний выигрыш пополам,\r\nи отдавала мне восемьдесят фридрихсдоров, предлагая и впредь продолжать игру на этом условии.\r\nЯ отказался от половины решительно и окончательно и объявил, что для других не могу играть не потому, чтоб не желал, а потому, что наверное проиграю.\r\n- И, однако ж, я сама, как ни глупо это, почти тоже надеюсь на одну рулетку, - сказала она задумываясь.\r\n- А потому вы непременно должны продолжать игру со мною вместе пополам, и - разумеется - будете. - Тут она ушла от меня, не слушая дальнейших моих возражений.\r\nГлава III\r\nИ, однако ж, вчера целый день она не говорила со мной об игре ни слова. Да и вообще она избегала со мной говорить вчера.\r\nПрежняя манера ее со мною не изменилась. Та же совершенная небрежность в обращении при встречах, и даже что-то презрительное и ненавистное.\r\nВообще она не желает скрывать своего ко мне отвращения; я это вижу. Несмотря на это, она не скрывает тоже от меня, что я ей для чего-то нужен и что она для чего-то меня бережет.\r\nМежду нами установились какие-то странные отношения, во многом для меня непонятные, - взяв в соображение ее гордость и надменность со всеми.\r\nОна знает, например, что я люблю ее до безумия, допускает меня даже говорить о моей страсти - и уж, конечно,\r\nничем она не выразила бы мне более своего презрения, как этим позволением говорить ей беспрепятственно и бесцензурно о моей любви.\r\n\"Значит, дескать, до того считаю ни во что твои чувства, что мне решительно все равно, об чем бы ты ни говорил со мною и что бы ко мне ни чувствовал\".\r\nПро свои собственные дела она разговаривала со мною много и прежде, но никогда не была вполне откровенна.\r\nМало того, в пренебрежении ее ко мне были, например, вот какие утонченности:\r\nона знает, положим, что мне известно какое-нибудь обстоятельство ее жизни или что-нибудь о том, что сильно ее тревожит;\r\nона даже сама расскажет мне что-нибудь из ее обстоятельств, если надо употребить меня как-нибудь для своих целей, вроде раба, или на побегушки;\r\nно расскажет всегда ровно столько, сколько надо знать человеку, употребляющемуся на побегушки,\r\nи если мне еще неизвестна целая связь событий, если она и сама видит, как я мучусь и тревожусь ее же мучениями и тревогами,\r\nто никогда не удостоит меня успокоить вполне своей дружеской откровенностию, хотя,\r\nупотребляя меня нередко по поручениям не только хлопотливым, но даже опасным, она, по моему мнению, обязана быть со мной откровенною.\r\nДа и стоит ли заботиться о моих чувствах, о том, что я тоже тревожусь и, может быть, втрое больше забочусь и мучусь ее же заботами и неудачами, чем она сама!\r\nЯ недели за три еще знал об ее намерении играть на рулетке. Она меня даже предуведомила, что я должен буду играть вместо нее, потому что ей самой играть неприлично.\r\nПо тону ее слов я тогда же заметил, что у ней какая-то серьезная забота, а не просто желание выиграть деньги.\r\nЧто ей деньги сами по себе! Тут есть цель, тут какие-то обстоятельства, которые я могу угадывать, но которых я до сих пор не знаю.\r\nРазумеется, то унижение и рабство, в которых она меня держит, могли бы мне дать (весьма часто дают) возможность грубо и прямо самому ее расспрашивать.\r\nТак как я для нее раб и слишком ничтожен в ее глазах, то нечего ей и обижаться грубым моим любопытством.\r\nНо дело в том, что она, позволяя мне делать вопросы, на них не отвечает. Иной раз и вовсе их не замечает. Вот как у нас!\r\nВчерашний день у нас много говорилось о телеграмме, пущенной еще четыре дня назад в Петербург и на которую не было ответа.\r\nГенерал видимо волнуется и задумчив. Дело идет, конечно, о бабушке. Волнуется и француз. Вчера, например, после обеда они долго и серьезно разговаривали.\r\nТон француза со всеми нами необыкновенно высокомерный и небрежный. Тут именно по пословице: посади за стол, и ноги на стол.\r\nОн даже с Полиной небрежен до грубости; впрочем, с удовольствием участвует в общих прогулках в воксале или в кавалькадах и поездках за город.\r\nМне известны давно кой-какие из обстоятельств, связавших француза с генералом: в России они затевали вместе завод; я не знаю, лопнул ли их проект, или все еще об нем у них говорится.\r\nКроме того, мне случайно известна часть семейной тайны:\r\nфранцуз действительно выручил прошлого года генерала и дал ему тридцать тысяч для пополнения недостающего в казенной сумме при сдаче должности.\r\nИ уж разумеется, генерал у него в тисках; но теперь, собственно теперь, главную роль во всем этом играет все-таки m-lle Blanche, и я уверен, что и тут не ошибаюсь.\r\nКто такая m-lle Blanche? Здесь у нас говорят, что она знатная француженка, имеющая с собой свою мать и колоссальное состояние.\r\nИзвестно тоже, что она какая-то родственница нашему маркизу, только очень дальняя, какая-то кузина или троюродная сестра.\r\nГоворят, что до моей поездки в Париж француз и m-lle Blanche сносились между собой как-то гораздо церемоннее, были как будто на более тонкой и деликатной ноге;\r\nтеперь же знакомство их, дружба и родственность выглядывают как-то грубее, как-то короче.\r\nМожет быть, наши дела кажутся им до того уж плохими, что они и не считают нужным слишком с нами церемониться и скрываться.\r\nЯ еще третьего дня заметил, как мистер Астлей разглядывал m-lle Blanche и ее матушку.\r\nМне показалось, что он их знает. Мне показалось даже, что и наш француз встречался прежде с мистером Астлеем.\r\nВпрочем, мистер Астлей до того застенчив, стыдлив и молчалив, что на него почти можно понадеяться, - из избы сора не вынесет.\r\nПо крайней мере француз едва ему кланяется и почти не глядит на него; а - стало быть, не боится.\r\nЭто еще понятно; но почему m-lle Blanche тоже почти не глядит на него?\r\nТем более что маркиз вчера проговорился: он вдруг сказал в общем разговоре, не помню по какому поводу, что мистер Астлей колоссально богат и что он про это знает;\r\nтут-то бы и глядеть m-lle Blanche на мистера Астлея!\r\nВообще генерал находится в беспокойстве.\r\nПонятно, что может значить для него теперь телеграмма о смерти тетки!\r\nМне хоть и показалось наверное, что Полина избегает разговора со мною, как бы с целью, но я и сам принял на себя вид холодный и равнодушный:\r\nвсе думал, что она нет-нет, да и подойдет ко мне.\r\nЗато вчера и сегодня я обратил все мое внимание преимущественно на m-lle Blanche.\r\nБедный генерал, он погиб окончательно! Влюбиться в пятьдесят пять лет, с такою силою страсти, - конечно, несчастие.\r\nПрибавьте к тому его вдовство, его детей, совершенно разоренное имение, долги и, наконец, женщину, в которую ему пришлось влюбиться.\r\nM-lle Blanche красива собою. Но я не знаю, поймут ли меня, если я выражусь, что у ней одно из тех лиц, которых можно испугаться.\r\nПо крайней мере я всегда боялся таких женщин. Ей, наверно, лет двадцать пять.\r\nОна рослая и широкоплечая, с крутыми плечами; шея и грудь у нее роскошны; цвет кожи смугло-желтый, цвет волос черный, как тушь, и волос ужасно много, достало бы на две куафюры.\r\nГлаза черные, белки глаз желтоватые, взгляд нахальный, зубы белейшие, губы всегда напомажены; от нее пахнет мускусом.\r\nОдевается она эффектно, богато, с шиком, но с большим вкусом. Ноги и руки удивительные. Голос ее - сиплый контральто.\r\nОна иногда расхохочется и при этом покажет все свои зубы, но обыкновенно смотрит молчаливо и нахально - по крайней мере при Полине и при Марье Филипповне.\r\n(Странный слух: Марья Филипповна уезжает в Россию.) Мне кажется, m-lle Blanche безо всякого образования, может быть даже и не умна, но зато подозрительна и хитра.\r\nМне кажется, ее жизнь была-таки не без приключений. Если уж говорить все, то может быть, что маркиз вовсе ей не родственник, а мать совсем не мать.\r\nНо есть сведения, что в Берлине, где мы с ними съехались, она и мать ее имели несколько порядочных знакомств.\r\nЧто касается до самого маркиза, то хоть я и до сих пор сомневаюсь, что он маркиз, но принадлежность его к порядочному обществу,\r\nкак у нас, например, в Москве и кое-где и в Германии, кажется, не подвержена сомнению.\r\nНе знаю, что он такое во Франции? говорят, у него есть шато.\r\nЯ думал, что в эти две недели много воды уйдет, и, однако ж, я все еще не знаю наверно, сказано ли у m-lle Blanche с генералом что-нибудь решительное?\r\nВообще все зависит теперь от нашего состояния, то есть от того, много ли может генерал показать им денег.\r\nЕсли бы, например, пришло известие, что бабушка не умерла, то я уверен, m-lle Blanche тотчас бы исчезла. Удивительно и смешно мне самому, какой я, однако ж, стал сплетник.\r\nО, как мне все это противно! С каким наслаждением я бросил бы всех и всь!\r\nНо разве я могу уехать от Полины, разве я могу не шпионить кругом нее? Шпионство, конечно, подло, но - какое мне до этого дело!\r\nЛюбопытен мне тоже был вчера и сегодня мистер Астлей.\r\nДа, я убежден, что он влюблен в Полину!\r\nЛюбопытно и смешно, сколько иногда может выразить взгляд стыдливого и болезненно-целомудренного человека, тронутого любовью, и именно в то время,\r\nкогда человек уж, конечно, рад бы скорее сквозь землю провалиться, чем что-нибудь высказать или выразить, словом или взглядом.\r\nМистер Астлей весьма часто встречается с нами на прогулках.\r\nОн снимает шляпу и проходит мимо, умирая, разумеется, от желания к нам присоединиться. Если же его приглашают, то он тотчас отказывается.\r\nНа местах отдыха, в воксале, на музыке или пред фонтаном он уже непременно останавливается где-нибудь недалеко от нашей скамейки, и где бы мы ни были:\r\nв парке ли, в лесу ли, или на Шлангенберге, - стоит только вскинуть глазами, посмотреть кругом,\r\nи непременно где-нибудь, или на ближайшей тропинке, или из-за куста, покажется уголок мистера Астлея.\r\nМне кажется, он ищет случая со мной говорить особенно. Сегодня утром мы встретились и перекинули два слова.\r\nОн говорит иной раз как-то чрезвычайно отрывисто. Еще не сказав \"здравствуйте\", он начал с того, что проговорил:\r\n- А, mademoiselle Blanche!.. Я много видел таких женщин, как mademoiselle Blanche!\r\nОн замолчал, знаменательно смотря на меня. Что он этим хотел сказать, не знаю, потому что на вопрос мой: что это значит? - он с хитрой улыбкой кивнул головою и прибавил:\r\n- Уж это так. Mademoiselle Blanche очень любит цветы?\r\n- Не знаю, совсем не знаю, - отвечал я.\n - Как! Вы и этого не знаете! - вскричал он с величайшим изумлением.\n - Не знаю, совсем не заметил, - повторил я смеясь.\r\n- Гм, это дает мне одну особую мысль. - Тут он кивнул головою и прошел далее. Он, впрочем, имел довольный вид. Говорим мы с ним на сквернейшем французском языке.\n\n Глава IV\r\nСегодня был день смешной, безобразный, нелепый. Теперь одиннадцать часов ночи. Я сижу в своей каморке и припоминаю.\r\nНачалось с того, что утром принужден-таки был идти на рулетку, чтоб играть для Полины Александровны.\r\nЯ взял все ее сто шестьдесят фридрихсдоров, но под двумя условиями:\r\nпервое - что я не хочу играть в половине, то есть если выиграю, то ничего не возьму себе,\r\nвторое - что вечером Полина разъяснит мне, для чего именно ей так нужно выиграть и сколько именно денег.\r\nЯ все-таки никак не могу предположить, чтобы это было просто для денег. Тут, видимо, деньги необходимы, и как можно скорее, для какой-то особенной цели.\r\nОна обещалась разъяснить, и я отправился. В игорных залах толпа была ужасная.\r\nКак нахальны они и как все они жадны! Я протеснился к середине и стал возле самого крупера; затем стал робко пробовать игру, ставя по две и по три монеты.\r\nМежду тем я наблюдал и замечал; мне показалось, что собственно расчет довольно мало значит и вовсе не имеет той важности, которую ему придают многие игроки.\r\nОни сидят с разграфленными бумажками, замечают удары, считают, выводят шансы, рассчитывают,\r\nнаконец ставят и - проигрывают точно так же, как и мы, простые смертные, играющие без расчету.\r\nНо зато я вывел одно заключение, которое, кажется, верно:\r\nдействительно, в течении случайных шансов бывает хоть и не система, но как будто какой-то порядок, что, конечно, очень странно.\r\nНапример, бывает, что после двенадцати средних цифр наступают двенадцать последних; два раза, положим, удар ложится на эти двенадцать последних и переходит на двенадцать первых.\r\nУпав на двенадцать первых, переходит опять на двенадцать средних, ударяет сряду три, четыре раза по средним и опять переходит на двенадцать последних, где,\r\nопять после двух раз, переходит к первым, на первых опять бьет один раз и опять переходит на три удара средних, и таким образом продолжается в течение полутора или двух часов.\r\nОдин, три и два, один, три и два. Это очень забавно.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Герцен А","role":"user"},{"content":"Мы были фанатики и юноши, все было подчинено одной мысли и одной религии - наука, искусство, связи, родительский дом, общественное положение.\r\nТам, где открывалась возможность обращать, проповедовать, там мы были со всем сердцем и помышлением, неотступно, безотвязно, не щадя ни времени, ни труда, ни кокетства даже.\r\nМы вошли в аудиторию с твердой целью в ней основать зерно общества по образу и подобию декабристов и потому искали прозелитов и последователей.\r\nПервый товарищ, ясно понявший нас, был Сазонов, мы нашли его совсем готовым и тотчас подружились. Он сознательно подал свою руку и на другой день привел нам еще одного студента.\r\nСазонов имел резкие дарования и резкое самолюбие. Ему было лет восьмнадцать, скорее меньше, но, несмотря на то, он много занимался и читал все на свете.\r\nНад товарищами он старался брать верх и никого не ставил на одну доску с собой. Оттого они его больше уважали, чем любили.\r\nДруг его, красивый собой и нежный, как девушка, совсем напротив, искал, к кому бы приютиться;\r\nполный любви и преданности, едва вышедший из-под материнского крыла, с благородными стремлениями и полудетскими мечтами, ему хотелось теплоты,\r\nнежности, он жался к нам и отдавался весь и нам и нашей идее, - это была натура Владимира Ленского, натура Веневитинова.\r\n…День, в который мы сели рядом на одной из лавок амфитеатра и взглянули друг на друга с сознанием нашего обречения, нашей связи, нашей тайны, нашей готовности погибнуть,\r\nнашей веры в святость дела - и взглянули с гордой любовью на это множество молодых, прекрасных голов, окружавших нас, как на братственную паству - был великим днем в нашей жизни.\r\nМы подали друг другу руку и a la lettre 71 пошли проповедовать свободу и борьбу во все четыре стороны нашей молодой «вселенной» 72,\r\nкак четыре диакона, идущие в светлый праздник с четырьмя евангелиями в руках.\r\n(540)\r\nПроповедовали мы везде, всегда… Что мы, собственно, проповедовали, трудно сказать.\r\nИдеи были смутны, мы проповедовали декабристов и французскую революцию, потом проповедовали сен-симонизм и ту же революцию,\r\nмы проповедовали конституцию и республику, чтение политических книг и сосредоточение сил в одном обществе.\r\nНо пуще всего проповедовали ненависть к всякому насилью, к всякому правительственному произволу.\r\nОбщества, в сущности, никогда не составлялось, но пропаганда наша пустила глубокие корни во все факультеты и далеко перешла университетские стены.\r\nС тех пор наша пропаганда не перемежалась через всю жизнь нашу, от университетской аудитории до лондонской типографии. Вся наша жизнь была посильным исполнением отроческой программы.\r\nПроследить нитку не трудно по затронутым вопросам, по возбужденным интересам, в журналах, на лекциях, в литературных кругах… видоизменяясь,\r\nразвиваясь, наша пропаганда оставалась верной себе и вносила свой индивидуальный характер во все окружающее.\r\nКазна подняла нас и сделала нам на свой счет пьедестал тюрьмой и ссылкой. Мы возвратились в Москву «авторитетами» в двадцать пять лет.\r\nК нам примкнули Белинский, Грановский и Бакунин, а статьями в «Отечественных записках» мы сами примкнули к петербургскому движению лицеистов и молодой литературы.\r\nПетрашевцы были нашими меньшими братьями, как декабристы - старшими.\r\nУмалчивать о значении нашего круга оттого, что я принадлежал к нему. было бы лицемерно или глупо.\r\nСовсем напротив, встречаясь в моих рассказах с теми временами, с старыми друзьями тридцатых и сороковых годов,\r\nя нарочно останавливаюсь и говорю, не боясь повторений, лишь бы ближе познакомить с ними молодое поколение.\r\nОно их не знает, забыло, не любит, отрекается от них, как от людей менее практических, дельных, менее знавших, куда идут;\r\nоно на них сердится и огулом отбрасывает их, как отсталых, как лишних и праздных людей, фантастов и мечтателей, забывая, что оценка прошлых лиц,\r\nих значение и «проба» меньше зависят от сравнения суммы знания и образа постановления задач прежнего времени и нового, чем от энергии и силы, которую вносили они в свои решения.\r\nМне (541) ужасно хотелось бы спасти молодое поколение от исторической неблагодарности и даже от исторической ошибки.\r\nПора отцам Сатурнам не закусывать своими детьми, но пора и детям не брать примера с тех камчадалов, которые убивали стариков.\r\nСмело и с полным сознанием скажу еще раз про наше товарищество того времени, «что это была удивительная молодежь,\r\nчто такого круга людей талантливых, чистых, развитых, умных и преданных я не встречал», а скитался довольно по белому и по красному свету.\r\nЯ не только говорю о нашем, близком круге, но то же и в той же силе должен сказать о круге Станкевича и о славянофилах.\r\nМолодые люди, испуганные ужасной действительностью, середь тьмы и давящей тоски, оставляли все и шли искать выхода.\r\nОни жертвовали всем, до чего добиваются другие - общественным положением, богатством, всем, что им предлагала традиционная жизнь,\r\nк- чему влекла среда, пример, к чему нудила семья, - из-за своих убеждений и остались верными им.\r\nТаких людей нельзя просто сдать в архив - и забыть.\r\nИх преследуют, отдают под суд, отдают под надзор, ссылают, таскают, обижают, унижают, - они остаются те же; проходит десять лет - они те же, проходит двадцать, тридцать - они те же.\r\nЯ требую признания им и справедливости.\n Против этого простого требования я слышал странное возражение, и притом не один раз:\r\n- Вы, и еще больше декабристы, были дилетанты революционных идей; для вас ваше участие в деле была роскошь, поэзия;\r\nсами же вы говорите, что вы все жертвовали общественным положением, имели средства, для вас, стало быть,\r\nпереворот не был вопросом куска хлеба и человеческого существования, вопросом на жизнь и смерть…\r\n- Я полагаю, - отвечал я раз, - что для казненных да…\r\n- По крайней мере не были роковыми, неизбежными вопросами.\r\nВам нравилось быть революционерами, и это, разумеется, лучше, чем, если б вам нравилось быть сенаторами и губернаторами;\r\nдля нас же борьба с существующим порядком - не выбор, это - наше общественное положение.\r\nМежду нами и вами та раз(542)ница, которая между человеком, упавшим У. соду, и купающимся: обоим надобно плыть, но одному по необходимости, а другому из удовольствия,\r\nНе признавать людей потому, что они делали яз внутреннего влечения то, что другие будут делать из нужды,\r\nсильно сбивается на монашеский аскетизм, который высоко ценит только те обязанности, исполнение которых очень противно.\r\nТакого рода крайние взгляды легко дают корень у нас - не то, чтобы глубокий, но трудно искореняемый, как хрен.\r\nМы большие доктринеры и резонеры.\r\nК этой немецкой способности у нас присоединяется свой национальный, так сказать аракчеевский элемент, беспощадный, страстно сухой и охотно палачествующий.\r\nАракчеев засекал для своего идеала леб-гвардейского гренадера - живых крестьян; мы засекаем идеи, искусства, гуманность, прошедших деятелей, все, что угодно.\r\nНеустрашимым фронтом идем мы, шаг в шаг, до чура и переходим его, не сбиваясь с диалектической ноги, а только с истины:\r\nне замечая, идем далее и далее, забывая, что реальный смысл и реальное понимание жизни именно и обнаруживается в остановке перед крайностями… это - halte 73 меры,\r\nистины, красоты, это - вечно уравновешиваемое колебание организма.\r\nОлигархическое притязание неимущества на исключительность общественной боли и на монополь общественного страдания - так же несправедливо, как все исключительности и монополи.\r\nНи с евангельским милосердием, ни с демократической завистью дальше милостыни и насильственной ополиации 74, дальше раздачи именья и общего нищенства не уйдешь.\r\nВ церкви оно осталось риторической темой и сентиментальным упражнением в сострадании;\r\nв ультра-демократизме, w как заметил Прудон, - чувством зависти и ненависти, не переходя ни там, ни тут ни к какой построяющей мысли, ни к какой практике.\r\nЧем же виноваты люди, понявшие боль страждущих прежде их самих и указавшие им не только ее, но и путь к выходу?\r\nПотомок Карла Великого - Сен-Симон, (543) так же как фабрикант Роберт Оуэн, не от голодной смерти сделались апостолами социализма.\r\nВзгляд этот не продержится, в нем недостает теплоты, доброты, шири. Я бы и не упомянул об нем, если.\r\nб в его проскрипционные листы, вместе с нами, не -вошли и те ранние сеятели всего, что взошло и всходит - декабристы, которых мы так глубоко уважаем.\r\nОтступление это здесь почти некстати.\r\nСазонов был действительно праздный человек и сгубил в себе бездну сил;\r\nзатертый разными разностями на чужбине, он пропал, как солдат, взятый в плен на первом сражении и никогда не возвращавшийся домой.\r\nКогда нас арестовали в 1834 году и посадили в тюрьму, Сазонов и Кетчер уцелели каким-то чудом.\r\nОба они жили в Москве почти безвыездно, говорили много, но писали мало, их писем ни у кого из нас не было.\r\nНас повезли в ссылку; Сазонову мать выхлопотала заграничный паспорт в Италию.\r\nУчасть его, разрозненная с нами, положила, может, начало последующей жизни его, - жизни какой-то блуждающей и бесследно падающей звезды.\r\nЧерез год он возвратился в Москву, это был один из самых удушливых и тяжелых периодов прошлого царствования.\r\nВ Москве его встретил мертвый caime plat 75, нигде ни тени сочувствия, ни живого слова.\r\nМы в резервах ссылки хранили нашу прошлую жизнь, жили памятью и надеждой, работали и знакомились с грубой реальностью провинциального быта.\r\nВ Москве все Сазонову напоминало наше отсутствие.\r\nИз старых друзей один Кетчер был налицо, - человек, с которым Сазонов, чопорный и аристократ по манерам,, всего меньше мог идти рука в руку.\r\nКетчер, как мы говорили, был сознательный дикарь - из образованных, куперовский пионер, с премедитацией 76 возвращавшийся в первобытное состояние людского рода,\r\nгрубый по принципу, неряха по теории, студент лет тридцати пяти в роли шиллеровского юноши.\r\nСазонов побился, побился в Москве, - скука одолела его, ничто не звало на труд, на деятельность.\r\nОн попро(544)бов ал переехать в Петербург - еще хуже; не выдержал он a la longue и уехал в Париж без определенного плана.\r\nЭто было еще то время, когда Париж и Франция имели на нас всю чарующую силу свою.\r\nТуристы.\r\nнаши скользили по лакированной поверхности французской жизни, не зная ее шероховатой стороны,\r\nи были в восторге от всего - от либеральных речей, от песней Беранже и карикатур Филипона.\r\nТак было и с Сазоновым. Но дела не нашел он и тут. Шумная, веселая праздность заменяла немую, подавленную жизнь.\r\nВ России он был связан по рукам и ногам, тут - чужой всем и всему. Другой, длинный ряд годов бесцельно волнуемой, раздражаемой жизни начался для него в Париже.\r\nСосредоточиться в себе, отдаться внутренней работе, не ожидая толчка извне, он не мог, это не лежало в его натуре.\r\nОбъективный интерес науки не был в нем так силен.\r\nОн искал иной деятельности и был бы готов на всякий труд, - но на виду, но в быстром приложении его,\r\nв практическом осуществлении и притом при громкой обстановке, при рукоплесканиях и крике врагов;\r\nне находя такой работы, он бросился в парижский разгул.\r\n…А горели и его глаза и наполнялись слезой при памяти о наших университетских мечтах… Внутри\r\nего глубоко уязвленного самолюбия все еще хранилась вера в близкий переворот России и в то,\r\nчто он призван играть в нем большую роль.\r\nКазалось, он и кутил только покаместь, в скучном ожидании предстоящего огромного дела, и был уверен,\r\nчто одним добрым вечером его вызовут из-за стола cafe Anglais* и повезут управлять Россией… он пристально присматривался к тому,\r\nчто делается, и с нетерпением ждал минуты, когда нужно будет принять серьезное участие и сказать последнее, завершающее слово…\r\n…После первых шумных дней в Париже начались больше серьезные разговоры, причем сейчас обнаружилось, что мы строены не по одному ключу.\r\nСазонов и Бакунин были недовольны (так, как впоследствии Высоцкий, и члены польской Централизации), что новости,\r\nмною привезенные, больше относились к литературному и университетскому миру, чем к политическим сферам.\r\nОни ждали рассказов о партиях, обществах, о министерских кризисах (при Николае!), об оппозиции (в 1847!\r\n), а я им говорил о кафедрах, о публичных лекциях Гранов(545)ского, о статьях Белинского, о настроении студентов и даже семинаристов.\r\nОни слишком разобщились с русской жизнью и слишком вошли в интересы «всемирной» революции и французских вопросов, чтобы помнить,\r\nчто у нас появление «Мертвых душ» было важнее назначения двух Паскевичей фельдмаршалами и двух Филаретов митрополитами.\r\nБез правильных сообщений, без русских книг и журналов они относились к России как-то теоретически и по памяти, придающей искусственное освещение всякой дали.\r\nРазница наших взглядов чуть не довела нас до размолвки, это случилось так: накануне отъезда Белинского из Парижа мы проводили его вечером домой и пошли гулять на Елисейские поля.\r\nСтрашно ясно видел я, что для Белинского все кончено, что я ему в последний раз жал руку.\r\nСильный, страстный боец сжег себя, смерть уже вываяла крупными чертами свою близость на исстрадавшемся лице его.\r\nОн был в злейшей чахотке, а все еще полон святой энергии и святого негодования, все еще полон своей мучительной, «злой» любви к России.\r\nСлезы стояли у меня в горле, и я долго шел молча, когда возобновился несчастный опор, раз десять являвшийся sur Ie tapis 77.\r\n- Жаль, - заметил Сазонов, - что Белинскому не было другой деятельности, кроме журнальной работы, да еще работы подценсурной.\r\n- Кажется, трудно упрекать именно его, что он мало сделал, - отвечал я.\r\n- Ну, с такими силами, как у.него, он при других обстоятельствах «и на другом поприще побольше сделал бы…\n Мне было досадно и больно.\r\n- Да, скажите, пожалуйста, ну, вы, живущие без ценсуры, вы, полные веры в себя, полные сил и талантов, что же вы сделали? Или что вы делаете?\r\nНеужели вы воображаете, что ходить с утра из одной части Парижа в другую, чтоб еще раз переговорить с Служальским или Хоткевичем о границах Польши и России, - дело?\r\nИли что ваши беседы в кафе и дома, где пять дураков слушают вас и ничего не понимают, а другие пять ничего не понимают и говорят - дело? (546)","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Гончаров И","role":"user"},{"content":"Уж у Уленьки не раз скалились зубы на его фигуру и рассеянность, но товарищи, особенно Райский, так много наговорили ей хорошего о нем,\r\nчто она ограничивалась только своим насмешливым наблюдением, а когда не хватало терпения, то уходила в другую комнату разразиться смехом.\r\n- Какой смешной этот Козлов у вас! - говорила она.\n - Он предобрый! - хвалил его кто-нибудь.\r\n- Преумный, с какими познаниями: по-гречески только профессор да протопоп в соборе лучше его знают! - говорил другой.\r\n- Его адъюнктом сделают. - Высокой нравственности! - прибавлял с увлечением третий.\r\nОднажды - это было в пятый или шестой раз, как он пришел с Райским обедать, - он, по рассеянности, пересидел за обедом всех товарищей;\r\nвсе ушли, он остался один и задумчиво жевал какое-то пирожное из рису.\r\nОн не заметил, что Ульяна Андреевна подставила другую полную миску, с тем же рисом. Он продолжал машинально доставать ложкой рис и красть в рот.\r\nОна тихонько переменила третью, подложив еще рису, и сама из-за двери другой комнаты наблюдала, как он ел, и зажимала платком рот, чтобы не расхохотаться вслух. Он все ел.\r\n\"Добрый! - думала она, - собак не бьет! Какая же это доброта, коли он ничего подарить не может! Умный!\r\n- продолжала она штудировать его, - ест третью тарелку рисовой каши и не замечает! Не видит, что все кругом смеются над ним! Высоконравственный!.\r\n.\"\r\nОна подумала, подумала над этим эпитетом, почесала себе пальцем темя, осмотрела рассеянно свои ногти и зевнула.\r\n- На нем, кажется, и рубашки нет: не видать! Хороша нравственность! - заключила она.\n Он все ел.\n \"Эк жрет: и не взглянет!\" - думала она и не выдержала, прииялась хохотать.\r\nОн услыхал смех, очнулся, растерялся и стал искать фуражку.\n - Не торопитесь, доедайте, - сказала она, - хотите еще?\r\n- Нет... нет... Я домой... - говорил он стыдливо, не глядя на нее, и совался из угла в угол, отыскивая фуражку.\r\nА Уленька давно схватила ее с окна и надела на себя.\n - Где же она? Кто-нибудь из ваших унес, - сказала она.\r\n- Не может быть... - говорил Леонтий, бросая туда и сюда рассеянные взгляды, - свою бы оставил, а то нет никакой.\r\n\"Везде глядит, только не на меня, - медведь!\" - думала она.\n - Нет ли какой-нибудь шапки? - спросил он, - тут недалеко, я дойду как-нибудь.\r\n- Куда вы? Рано: пойдемте в сад! Может быть, фуражку сыщем, - звала она... - Не затащил ли кто-нибудь туда, в беседку?\r\nОн машинально пошел за ней, и когда они прошли шагов десять по дорожке, он взглянул случайно на нее и увидел свою фуражку. Кроме фуражки, он опять ничего не заметил.\r\n- Ах! - обрадовался он, - это вы...\r\nТут только он взглянул на нее, потом на фуражку, опять на нее и вдруг остановился с удивленным лицом,\r\nкак у Устиньи, даже рот немного открыл и сосредоточил на ней испуганные глаза, как будто в первый раз увидал ее.\r\nОна засмеялась.\r\n\"Насилу разглядел!\" - подумала она и надела на него фуражку. s197\n - Что ж вы стали? Идите со мной, - сказала она.\r\n- Мне пора! - отвечал он, не двигаясь с места.\n - Куда пора? Успеете - я не пущу вас.\r\nОна быстро опять сняла у него фуражку с головы;\r\nон машинально обеими руками взял себя за голову, как будто освидетельствовал, что фуражки опять нет, и лениво пошел за ней, по временам робко и с удивлением глядя на нее.\r\n- Отчего вы к нам обедать не ходите? Приходите завтра, - сказала она.\r\n- Дорого! - отвечал он.\n - Дорого! Разве вы... так бедны? - с любопытством спросила она.\n - Да, я очень... - отвечал он, потупясь.\r\nОн было застыдился своей бедности, потом вдруг ему стало стыдно этой мелкой черты, которая вдруг откуда-то ошибкой закралась к нему в характер.\r\n- Я очень беден, - сказал он, - разве вам не говорил Райский, что мне иногда за квартиру нечем заплатить: вы видите?\r\nОн показывал ей полинявший и отчасти замаслившийся рукав вицмундира.\r\nОна равнодушно глядела на изношенный рукав, как на дело до нее не касающееся, потом на всю фигуру его, довольно худую, на худые руки, на выпуклый лоб и бесцветные щеки.\r\nТолько теперь разглядел Леонтий этот, далеко запрятанный в черты ее лица смех.\r\n- Вы смеетесь надо мной? - спросил он с удивлением. Так неестественно казалось ему смеяться над бедностью.\r\n- И не думала, - равнодушно сказала она, - что за редкость - изношенный мундир? Мало ли я их вижу!\r\nОн недоверчиво поглядел на нее; она действительно не смеялась и не хотела смеяться, только смеялось у ней лицо.\r\n- Вон у вас пуговицы нет. Постойте, не уходите, подождите меня здесь! - заметила она, проворно побежала домой и через две минуты воротилась с ниткой, иглой, с наперстком и пуговицей.\r\n- Стойте смирно, не шевелитесь! - сказала она, взяла в одну руку борт его сюртука, прижала пуговицу и другой рукой живо начала сновать взад и вперед иглой мимо носа Леонтья.\r\nЩека ее была у его щеки, и ему надо было удерживать дыхание, чтоб не дышать на нее.\r\nОн устал от этого напряженного положения, и даже его немного бросило в пот. Он не спускал глаз с нее.\r\n\"Да у ней чистый римский профиль!\" - с удивлением думал он.\r\nЧерез две минуты она кончила, потом крепко прижалась щекой к его груди; около самого сердца, и откусила нитку.\r\nЛеонтий онемел на месте и стоял растерянный, глядя на нее изумленными глазами.\r\nЭто кошачье проворство движений, рука, чуть не задевающая его по носу, наконец прижатая к груди щека кружили ему голову.\r\nОн будто осмелел. От нее веяло на него теплом и нежным запахом каких-то цветов.\r\n\"Что это такое, что же это?.. Она, кажется, добрая, - вывел он заключение, - если б она только смеялась надо мной, то пуговицы бы не пришила.\r\nИ где она взяла ее? Кто-нибудь из наших потерял!\"\r\n- Что ж стоите? Скажите текст, да поцелуйте ручку! Ах, какой!\r\n- сказала она повелительно и прижала крепко свою руку к его губам, все с тем же проворством,\r\nс каким пришивала пуговицу, так что поцелуй его раздался в воздухе, когда она уже отняла руку.\r\nЛеонтий взглянул на нее еще раз и потом уже никогда не забыл . В нем зажглась вдруг сильная, ровная и глубокая страсть.\r\n- Приходите завтра обедать, - сказала она.\n - Дорого! - отвечал он наивно. Но занял у Райского немного денег и пришел. Потом опять пришел.\r\nЭто заметили товарищи, и Райский стал приглашать его чаще. Леонтий понял, что над ним подтрунивают, и хотел было сразу положить этому конец, перестав ходить. Он упрямился.\r\n- Пойдем! - звал его Райский.\r\n- Нет, Борис, не пойду, - отговаривался он, - что мне там делать: вы все любезны, красивы, разговаривать мастера, а я! Что я ей? Она вон все смеется надо мной!\r\n- Да, может быть, она не станет смеяться... - нерешительно говорил Райский, - когда покороче познакомится с тобой.\r\n- Станет, как не станет! - говорил Леонтий с жалкой улыбкой, оглядывая себя с ног до головы.\r\nНо, однако ж, пошел и ходил часто.\r\nОна не гуляла с ним по темной аллее, не пряталась в беседку, и неразговорчив он был, не дарил он ее,\r\nно и не ревновал, не делал сцен, ничего, что делали другие, по самой простой причине:\r\nон не видал, не замечал и не подозревал ничего, что делала она, что делали другие, что делалось вокруг.\r\nОн видел только ее римский чистый профиль, когда она стояла или сидела перед ним,\r\nчувствовал веющий от нее на него жар и запах какие-то цветов да часто потрогивал себя за пришитую ею пуговицу.\r\nОн слушал, что она говорила ему, не слыхал, что говорила другим, и верил только тому, что видел и слышал от нее.\r\nИ ей не нужно было притворяться перед ним, лгать, прикидываться. Она держала себя с ним прямо, просто, как держала себя, когда никого с ней не было.\r\nОн так и принимал за чистую монету всякий ее взгляд, всякое слово, молчал, много ел, слушал, и только иногда воззрится в нее странными, будто испуганными глазами,\r\nи молча следит за ее проворными движениями, за резвой речью, звонким смехом, точно вчитывается в новую, незнакомую еще ему книгу, в ее немое, вечно насмешливое лицо.\r\n- Что ты видишь в ней? - приставали товарищи.\n Он смущался, уходил и сам не знал, что с ним делается.\r\nПеред выходом у всех оказалось что-нибудь: у кого колечко, у кого вышитый кисет, не говоря о тех знаках нежности, которые не оставляют следа по себе.\r\nИные удивлялись, кто почувствительнее, ударились в слезы, а большая часть посмеялись над собой и друг над другом.\r\nТолько Леонтий продолжал смотреть на нее серьезно, задумчиво и вдруг объявил, что женится на ней, если она согласится, лишь только он получит место и устроится.\r\nНад этим много смеялись товарищи, и она также.\r\nОна прозвала его женихом и, смеясь, обещала написать к нему, когда придет время выходить замуж. Он принял это не шутя. С тем они и расстались.\r\nЧто было с ней потом, никто не знает.\r\nИзвестно только, что отец у ней умер, что она куда-то уезжала из Москвы и воротилась больная, худая,\r\nжила у бедной тетки, потом, когда поправилась, написала к Леонтью, спрашивала, помнит ли он ее и свои старые намерения.\r\nОн отвечал утвердительно и лет через пять после выпуска ездил в Москву и приехал оттуда женатым на ней.\r\nОн любил жену свою, как любят воздух и тепло.\r\nМало того, он, погруженный в созерцание жизни древних, в их мысль и искусство, умудрился видеть и любить в ней какой-то блеск и колорит древности, античность формы.\r\nВдруг иногда она мелькнет мимо него, сядет с шитьем напротив, он нечаянно из-за книги поразится лучом какого-то света, какой играет на ее профиле, на рыжих висках или на белом лбу.\r\nЕго поражала линия ее затылка и шеи.\r\nГолова ее казалась ему похожей на головы римских женщин на классических барельефах, на камеях:\r\nс строгим, чистым профилем, с такими же каменными волосами, немигающим взглядом и застывшим в чертах лица сдержанным смехом.\r\nVII\n\n Леонтий не узнал Райского, когда тот внезапно показался в его кабинете.\n - Позвольте узнать, с кем я имею честь говорить... - начал было он.\r\nНо только Борис Павлович заговорил, он упал в его объятия..\n - Жена! Уленька! Поди-ка, посмотри, кто приехал! - кричал он в садик жене.\r\nТа бросилась и поцеловала Райского.\n - Как вы возмужали и... похорошели! - сказала она, и глаза у нее загорелись от удовольствия.\r\nОна бросила беглый взгляд на лицо, на костюм Райского, и потом лукаво и смело глядела ему прямо в глаза...\r\n- Вы всех здесь с ума сведете, меня первую... Помните?.. - начала она и глазами договорила воспоминание.\r\nРайский немного смутился и поглядывал на Леонтия, что он, а он ничего.\r\nПотом он, не скрывая удивления, поглядел на нее, и удивление его возросло, когда он увидел, что годы так пощадили ее:\r\nв тридцать с небольшим лет она казалась если уже не прежней девочкой, то только разве расцветшей, развившейся и прекрасно сложившейся физически женщиной.\r\nБойкость выглядывала из ее позы, глаз, всей фигуры.\r\nА глаза по-прежнему мечут искры, тот же у ней пунцовый румянец, веснушки, тот же веселый, беспечный взгляд и, кажется, та же девическая резвость!\r\n- Как вы... сохранились, - сказал он, - все такая же...\n - Моя рыжая Клеопатра! - заметил Леонтий. - Что ей делается: детей нет, горя мало...\r\n- Вы не забыли меня: помните? - спросила она.\r\n- Еще бы не помнить! - отвечал за него Леонтий. - Если ее забыл, так кашу не забывают...\r\nА Уленька правду говорит: ты очень возмужал, тебя узнать нельзя: с усами, с бородой! Ну, что бабушка? Как, я думаю, обрадовалась! Не больше, впрочем, меня.\r\nДа радуйся же, Уля: что ты уставила на него глаза и ничего не скажешь?\r\n- Что же мне сказать?\n - Скажи - salve, amico {Приветствую, друг... (лат.).}...\n - Ну, ты свое: я и без тебя сумею поздороваться, не учи!\r\n- Не знает, что сказать лучшему другу своего мужа! Ты вспомни, что он познакомил нас с тобой; с ним мы просиживали ночи, читывали...\r\n- Да, если б не ты, - перебил Райский, - римские поэты и историки были бы для меня все равно, что китайские. От нашего Ивана Ивановича не много узнали...\r\n- А в школе, - продолжал Козлов, не слушая его, - защищал от забияк и сам во все время оттаскал меня за волосы... всего два раза...\r\n- Так было и это? - спросила жена. - Ужели вы его били?\n - Вероятно, шутя...\r\n- Ах, нет, Борис: больно! - сказал Леонтий, - иначе бы я не помнил, а то помню, и за что.\r\nОдин раз я нечаянно на твоем рисунке на обороте сделал выписку откуда-то - для тебя же: ты взбесился! А в другой раз... ошибкой съел что-то у тебя...\r\n- Не рисовую ли кашу? - спросила жена.\r\n- Вот, она мне этой рисовой кашей житья не дает, - заметил Леонтий, - уверяет, что я незаметно съел три тарелки и что за кашей и за кашу влюбился в нее.\r\nЧто я, в самом деле, урод, что ли!\r\n- Нет, ты у меня \"умный, добрый и высокой нравственности\", - сказала она, с своим застывшим смехом в лице,\r\nи похлопала мужа по лбу, потом поправила ему галстук, выправила воротнички рубашки и опять поглядела лукаво на Райского.\r\nОн, по взглядам, какие она обращала к нему, видел, что в ней улыбаются старые воспоминания и что она не только не хоронит их в памяти, но передает глазами и ему.\r\nНо он сделал вид, что не заметил того, что в ней происходило. Он наблюдал ее молча, и у него в голове начался новый рисунок и два новые характера, ее и Леонтья.\r\n\"Все та же; все верна себе, не изменилась, - думал он.\r\n- А Леонтий знает ли, замечает ли? Нет, по-прежнему, кажется, знает наизусть чужую жизнь и не видит своей. Как они живут между собой... Увижу, посмотрю...\"\r\n- Кстати о каше: ты с нами обедаешь, да? - спросил Леонтий.\r\n- Как это можно! - вступилась жена, - приглашать на такой стол, как наш! Ведь вы же не студенты: Борис Павлович в Петербурге избаловался, я думаю...\r\n- Ты что ешь? - спросил Леонтий\n - Все, - отвечал Райский.\n - А если все, так будешь сыт. Ну, вот, как я рад. Ах, Борис...право, и высказать не умею!\r\nОн стал собирать со стола бумаги и книги.\n - Бабушка как бы не стала ждать... - колебался Райский.\n - Ну, уж ваша бабушка! - с неудовольствием заметила Ульяна Андреевна.\r\n- А что?\n - Не люблю я ее!\n - За что же?\n - Командовать очень любит... и осуждать тоже...\r\n- Да, правда, она деспотка... Это от привычки владеть крепостными людьми. Старые нравы!","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Савинков Б","role":"user"},{"content":"странный отзыв о мужиках, грубый спор со Свистковым или то сокровенно-неясное, что назрело в последние дни.\r\nНо он уже верил, -- верил, не допуская ошибки, что \"раскрыл\" провокацию, что да, именно Колька предал террор.\r\nЭто было предчувствие правды, то ясновидящее проникновение, когда вскрывается сущность вещей. \"Ведьма, -- прошептал он и улыбнулся.\r\n-- Да, ведьма. Но теперь она не страшна... Господи, дай мне счастье искрой в пожаре послужить спасению России...\" Через час он спал крепким сном.\r\nXVI\r\nНа следующий день Александр отправился с первым поездом в Кунцево. Напрасно пробродив два часа, он нашел наконец то, что искал: отдающуюся внаймы уединенную дачу.\r\nДача была деревянная, двухэтажная, с мезонином и жалким, уже облетающим цветником.\r\nСторож, древний, полуглухой и пьяный старик, жил в версте, у полотна железной дороги, так что в доме не было никого.\r\nАлександр, не торгуясь, отдал задаток, принял ключи и предупредил, что переезжает на днях.\r\nВернувшись в город, он вызвал Кольку в гостиницу \"Метрополь\" и, сообщив новый адрес, велел быть вечером в Кунцеве, -- \"по неотложному делу\". Колька сказал, что будет в десять часов.\r\nБез четверти десять Александр приехал на дачу. Открыв скрипучие двери, он запер их снова на ключ и достал из кармана свечу.\r\nОн зажег ее и поставил на стол. Он увидел облупленный потолок, грязно-серые ободранные обои и убогую мебель в чехлах. Опять стало жутко.\r\n\"А если не Колька?.. Если Свистков?.. Почему я уверен, что Колька?..\" -- думал он, слушая, как по подоконнику звенит дождь и у печки скребутся мыши.\r\nОн вынул револьвер и тщательно его осмотрел. Револьвер был офицерский, кавалерийского образца, наган.\r\nВ щели дуло. Голубоватое пламя свечи то пригибалось к столу, то, выпрямляясь, вспыхивало замирающим языком.\r\nПо углам бродили черные тени, и только на хромоногом столе дрожало неяркое, зыбкое, освещенное бледным светом пятно.\r\nАлександр ждал недолго. Сквозь частый ропот дождя ему послышался чей-то голос. Он вздрогнул и, тяжело ступая ногами, вышел на отсыревший, с подгнившею колоннадой балкон.\r\n-- Добрый вечер, Александр Николаевич... -- жмурясь на свечу и отряхивая намокший картуз, расшаркался Колька.\r\n-- Что это вы запираетесь? Ведь добрый вор и из-под запора украдет... Ха-ха-ха...\r\nСтучишь, стучишь, -- ни гуту... Пришлось голос подать... Дачу наняли? -- Он украдкою огляделся вокруг.\r\n-- Мое дело спрашивать, ваше -- не отвечать. Позвольте полюбопытствовать, -- собственно для чего?..\r\n-- Значит, нужно, -- сухо возразил Александр.\r\n-- Нужно?.. не твоя, мол, печаль... Отчаливай, паря... Так... Так... Так. Ну, не буду, Александр Николаевич, не буду... Что это, в самом деле, уж и пошутить, ей-богу, нельзя...\r\nКолька был шумлив и развязен. Но Александру казалось, что развязность его напускная.\r\nВ сощуренных, зелено-желтых, как у кошки, глазах поблескивали недобрые огоньки, и чуть-чуть шевелились губы, точно Колька что-то шептал.\r\nРазгоревшаяся, оплывшая стеарином свеча озаряла усы Александра и его твердый, досиня выбритый подбородок. Колька расстегнул поддевку и сел. Он сейчас же утонул в темноте.\r\n-- А знаете, Александр Николаевич, как бы беды не вышло... Когда вы давеча объясняли, что фильки следят, я вам, правду скажу, не поверил.\r\nУ страха глаза велики... Ха-ха-ха... А теперь и я сомневаюсь... Как будто что-то не то... Не очень благополучно...\r\n-- Вы заметили что-нибудь?\r\n-- То-то и есть, что заметил... Один прохвост даже увязался за мной. Жирный, сукин сын, кровь с молоком... И карточка зверская: мордаст, а глаза как у волка.\r\n.. Ей-богу... Я со станции вышел, оглянулся: идет. Я в переулок. Идет. Я погрозил кулаком, -- ведь я, прости Господи, не младенец, -- убью! Ха-ха-ха.\r\n.. И через забор, огородами, к вам... Уж не знаю, разве что голос услышал? А то бы, кажется, ничего...\r\nИ откуда столько хахарей, Бож-же мой? Жили мы тихо и благородно, по-хорошему, без полицейских крючков. И вдруг, пожалуйте. Милости просим... Р-раз!\r\n--Значит, вы его сюда, привели? -- спросил Александр и передвинул свечу. Теперь Колька был ясно виден.\r\nОн сидел, развалясь, отставив правую ногу, и рассеянно похлопывал картузом по руке.\r\nЕго рыхлое, с толстыми щеками лицо улыбалось новой для Александра, загадочной и наглой улыбкой. Александр почувствовал легкую дрожь.\r\n-- Ну, а если даже привел!.. Наплевать!.. -- сквозь зубы процедил Колька и сплюнул. \n -- Наплевать?\r\n-- А то нет?.. Если Ванька не брешет и у нас имеется провокатор, то что такое филеры? Снетки!.. Пустая комедия!.\r\n. Очень я их боюсь!.. Ер-рунда!.. Ну, а в чем дело, Александр Николаевич? Зачем вы звали меня?\r\n\"Что ответить? -- на секунду задумался Александр. -- Придумать глупый предлог?.. Лгать перед ним, перед охранным шпионом?.\r\n. Нет, довольно... Я не хочу...\" Он поднял голову и, не глядя на Кольку, сказал:\r\n-- Что вы думаете о провокации? \n -- О провокации? \n -- Да, именно. О провокации в дружине?\r\n-- Та-ак... -- многозначительно протянул Колька и встрепенулся. Александр прислушался. На улице, под крыльцом, на размытой дождями дорожке мягко шлепали чьи-то шаги.\r\nНо засвистел в лесу ветер, зашелестели листья берез, забарабанили крупные капли, и снова все смолкло. Колька перекрестился и таинственно подмигнул:\r\n-- Домовой... Нечистая сила... Ха-ха-ха... Так, стало быть, насчет провокации? Так-с... Но ведь я уже докладывал вам... \n -- Что вы докладывали?\r\n-- Я докладывал, что если есть малейшее подозрение, то я, Александр Николаевич, работать не буду... Я уйду... Совсем уйду... Из дружины... Не желаю грязью играть.\r\nАлександр взглянул на него: \n -- Не желаете?\r\n-- Нет... Да что же это, в самом деле, такое? Обидно, Александр Николаевич... Ох как обидно... Если только за этим звали, то уж лучше было не звать... Не указчик я... Не доносчик.\r\n.. Нет... Я всем верю... Значит, так -- не судьба... Ну, прощайте, Александр Николаевич... -- он вздохнул и приподнял картуз... -- Всего лучшего пожелаю... До свиданья... Адье...\r\nКолька встал и, улыбаясь все той же непонятной улыбкой, не спеша пошел на балкон. Александр понял, что он уйдет.\r\nИ в ту же минуту ему стало ясно, что он не ошибся, что перед ним не товарищ, не дружинник Колька-Босяк, а тот продажный убийца, которого он вчера разгадал.\r\nИ, повинуясь тайному чувству, он внезапным и сильным движением схватил Кольку за воротник.\r\nКолька вскрикнул. Его глаза загорелись. Он размахнулся, но не ударил и, опуская руку, тихо спросил:\r\n-- Зачем?\r\n-- А затем, -- бледнея от гнева, повелительно закричал Александр, -- что до сих пор я с вами говорил как товарищ, как член дружины, а теперь... теперь извольте слушать.\r\n.. Я -- начальник, вы -- подчиненный. Я -- офицер, вы -- солдат... Я приказываю вам отвечать. Поняли? Я приказываю... Где ваш браунинг? Отдайте его...\r\nМедленно догорала свеча, и громадные сизые тени, -- тени Кольки и Александра, -- колыхаясь, боролись на потолке.\r\nКолька, красный, с посиневшим лицом, шевелил беззвучно губами, силясь что-то сказать. Но он не сказал ничего. Он покорно полез в карман и подал заряженный браунинг.\r\n-- Отпустите, Александр Николаич... Александр оставил его и бросил револьвер на стол. Колька сел и попробовал улыбнуться:\r\n-- Тунда, тпрунда, балалайка... Что это вы так рассердились?.. Из-за чего шум? Из-за того, что я из дружины желаю уйти?.. Так ведь, Господи, надо понять... Мне.\r\n.. мне тоже обидно слушать... Что я, шпана, лакус или крепостной? Не хочу... Слышите?.. Амур-могила! Шабаш! -- Он одернул поддевку и воровато покосился на дверь.\r\nГде-то близко, под самым окном, снова зашуршали замедленные шаги. Колька вытянул шею. Александр усмехнулся.\r\nНевысокого роста, очень широкий в плечах, с потемневшими, молочно-голубыми глазами, он неподвижно стоял перед Колькой и с ненавистью, в упор смотрел на него.\r\nТеперь они оба понимали друг друга.\r\nКолька чувствовал, что Александр способен убить, и не верил в это убийство, как не верит никто своей насильственной смерти.\r\nИ хотя он действительно служил у полковника Шена и получал деньги и сегодня утром донес на дружину, он не считал себя виноватым.\r\nТо же самое, что и он, делали все начальники, советчики и друзья: филеры, вахмистры, надзиратели и переодетые офицеры.\r\nИ именно потому, что он не считал себя виноватым, он не мог поверить, что Александр ненавидит его. Но ему было страшно.\r\nИ по преувеличенно дерзким словам, и по блуждающим взглядам, и по склоненной, взлохмаченной голове Александр понял, что он боится.\r\nОн сжал губы и, отступая на шаг, вынул тяжелый, с длинным стволом револьвер.\r\n-- Я вам советую: сознавайтесь...\r\n-- Шутите, Александр Николаич, -- захрипел озлобленно Колька. -- В чем прикажете сознаваться?.\r\n. В том, что я честно работал? Делал революцию, как мог?.. Я даже не понимаю, почему вы со мною так говорите? Что это за разговоры?.\r\n. Ей-богу... И опять же этот наган... Эхма, Александр Николаич... Грешно... Отольются кошке мышкины слезки... -- он отвернулся и с огорчением махнул рукой.\r\n-- Сознавайтесь, -- чувствуя, как неровно забилось сердце, шепотом повторил Александр.\r\nНо тут произошло то, чего он не мог ожидать. Колька быстро вскочил и дунул на свечку. Свечка сразу погасла. В то же мгновение Александр услышал жалобный звон. Посыпались стекла.\r\nИ сейчас же, не рассуждая, повинуясь все тому же властному чувству, не видя ни Кольки, ни даже рамы окна,\r\nбоясь, что уйдет Колька, и чутьем угадывая прицел, Александр вскинул револьвер и надавил на курок.\r\nГулко, повторенный эхом, прокатился неожиданный выстрел, сверкнуло желтое пламя, и что-то, охнув, упало на пол.\r\nАлександр зажег спичку. Под окном, ногами к столу, на животе лежал Колька.\r\nНа затылке, у правого уха, по рыжим спутанным волосам, сочилась темною струйкою кровь.\r\nАлександр надел шляпу и, странно согнувшись, задевая впотьмах за стулья, вышел ощупью на крыльцо.\r\nXVII\r\nДождь перестал. По небу, гонимые ветром, плыли остатки свинцовых, по краям разорванных туч. Справа шумел березовый лес, слева тянулись мокрые огороды. Было холодно.\r\nПахло дождем. Александру казалось, что тропинке не будет конца и что до станции сотни верст. Когда замигали станционные фонари, он вспомнил, что Колька был не один.\r\n\"Все равно... -- прошептал он, подергивая плечами, -- Цусима... Все, все равно...\" Он испытывал упрямое, почти бесстыдное равнодушие.\r\nОн не думал о том, что убил человека, что на покинутой даче лежит заброшенный, уже бесчувственный труп. Он шел без мыслей, без ощущений. Так идет корабль без руля.\r\nНа платформе у водокачки дремал невидимый в темноте человек. \"Должно быть, Колькин филер...\" -- мелькнуло у Александра.\r\nОн наклонился над ним. Он заметил полное, с нафабренными усами лицо, истрепанную поддевку и солдатские измокшие сапоги.\r\n\"Мордаст сукин сын, а глаза как у волка... И откуда столько хахарей, Бож-же мой\", -- вспомнил он, и начал быстро ходить по мосткам.\r\nБез умолку звенел телеграф, и за освещенным окном, в буфете первого класса, зевал проезжий купец.\r\nИ вдруг здесь, на полутемной платформе, Александр понял, что случилось что-то непоправимое, -- что убит товарищ, Колька-Босяк.\r\nНо он не почувствовал ни огорчения, ни страха. \"Ну, что же? Убит... Колька... Да, Колька...\r\n\" Где-то тяжко загромыхали колеса, загорелись приближающиеся огни. Загудели тонкие рельсы, и, сверкая, лязгая и пыхтя, подошел грохочущий поезд.\r\nАлександр сел в вагон. Человек, дремавший у водокачки, встал и нехотя поплелся за ним.\r\nЧерез запотелые стекла не было видно ни зги. Александр прижался щекой к окну. \"Я убил, -- думал он, -- но ведь я не мог не убить... Я должен был, я был обязан убить...\r\nРазве доктор Берг не змея?.. Так сказал кожевник Абрам... И Колька тоже змея... Мы на войне. На поле сражения... По законам военного времени... Полевым, скорострельным судом.\r\n..\" Он говорил себе так, и чем красноречивее он говорил, тем яснее оживал хохочущий Колька. \"Тунда, тпрунда, балалайка... Обидно, Александр Николаич, ох как обидно.\r\n.. Я уйду... Совсем уйду... Из дружины... Что я, шпана, лакус или крепостной?..\" \"Не ушел, не уйдет... А если он невиновен. Ведь он не сознался...\r\nВедь я выстрелил потому, что он хотел убежать... Ах, все равно... -- С гневом стукнул он кулаком по скамье. -- В Цусимском бою погибли тысячи, погибла честь, погибла Россия...\r\nЧто стоит Колька-Босяк? Что стоит его, моя ненужная жизнь? Да и как доказать провокацию?.. Я уверен, что он провокатор.\r\nИменно он. И довольно. Я прав. Побеждает тот, кто хочет победы и кто смеет убить... Я убил. И я отвечаю.\r\nПеред партией? Перед Ваней? Перед Абрамом? Перед людьми?.. Нет, перед совестью, -- перед Россией...\r\n\" Засвистел встречный поезд, искрами озолотилось окно, и отчетливее загрохотали вагоны. Александр оглянулся.\r\nСзади, у самых дверей, сидел вокзальный филер. \"Арестуют? Пусть арестуют... Цусима... О чем я думал? О Кольке?.\r\n. Туда ему и дорога... В ад?.. Господи, дай мне счастье... Дай мне счастье послужить великой России\".\r\nОн закрыл устало глаза. Но предчувствие поражения, предчувствие бесславной судьбы ни на минуту не покидало его.\r\nИ казалось, что именно сегодня был памятный бой, именно сегодня гремели орудия, именно сегодня победили японцы и именно сегодня взвился белый флаг.\r\nАлександр поздно приехал в Москву. Сам не зная зачем, он зашел в ночной ресторан \"Варьете\" и спросил бутылку вина. Хотел не думать.\r\nХотелось верить, что он не один, что где-нибудь в Москве, в Петербурге, даже не в самой Москве и не в Петербурге, а хотя бы за тысячу верст, есть такой человек,\r\nкоторый захочет его понять, -- захочет понять, что значит \"раскрывать\" провокацию, что значит \"делать террор\" и, главное, что значит убить.\r\n\"А Абрам?.. А Свистков?.. А Ваня?.\r\n. -- с неизведанной еще, горячей любовью подумал он о дружине. -- Разве они не поймут?.. Разве они не оценят?.. Ведь мы не друзья, мы -- кровью спаянные, родные братья...\r\n\" Он не замечал ни белоснежных столов, ни звенящих шпорами офицеров, ни раскрашенных женщин,\r\nни даже прилично одетого господина, с золотыми кольцами на руках, который изредка посматривал на него.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Крестовский В","role":"user"},{"content":"Вы бы наверное не поняли, что это за сброд продается тут, если б не вывеска над входом.\r\nА вывеска эта обыкновенно гласит, что \"здесь покупают, перепродают и берут на комиссию различные вещи\", а иногда она ограничивается весьма остроумным и лаконическим:\r\n\"Продайте и купите\".\r\nВ эти-то магазинчики преимущественно сбывают ростовщики остающиеся у них за невыкупом вещи,\r\nкоторые иногда сбываются ими и в другие руки- ювелирам, портным, меховщикам и тому подобным ремесленникам.\r\nПродается вещь всегда за цену вдвое или втрое больше той суммы, какая была отпущена под ее залог, и все-таки покупатель остается в барышах очень хороших.\r\nМорденко все свои вещи точно так же сбывал в одну из подобных лавчонок, с хозяином которой вел дела уже в течение многих лет,\r\nи оба были как нельзя более довольны друг другом, ибо, при взаимной помощи, сильно приумножили капиталы свои.\r\nПятнадцать лет спустя после начала ростовщической деятельности в руках Морденки появилось несколько значительных векселей князя Шадурского.\r\nДолгие годы слишком роскошной жизни понизили кредит князя Дмитрия Платоновича.\r\nМногие заимодавцы его с некоторого времени стали весьма призадумываться в возможности получения с него всей суммы сполна со следуемыми процентами.\r\nМорденко, не перестававший исподволь наблюдать за ходом денежных дел и обстоятельств своего ex-патрона,\r\nловко воспользовался минутой раздумья этих заимодавцев и понемножку стал скупать у них, по выгодной для себя цене, векселя князя.\r\nДмитрий Платонович, узнав об этом, очень обеспокоился и послал к Морденке своего поверенного- проведать, с какою целью делается им эта скупка и что он намерен предпринять.\r\nМорденко, во всяком случае ожидавший со стороны князя подобных вопросов,\r\nпринял на себя умильно-огорченный вид и с чувством видимого чистосердечия просил передать своему \"благодетелю\",\r\nчто он не забыл, сколь много был взыскан, во время оно, княжескими милостями, благодаря которым имеет теперь некоторый капиталец;\r\nно что в жизни его было \"некоторое обстоятельство\", вследствие которого он сознает, что бесконечно виноват перед своим благодетелем и,\r\nчувствуя угрызения совести и искреннее раскаяние, желает хоть сколько-нибудь загладить свою прошлую вину.\r\n- Скажите его сиятельству, пусть они не изволят беспокоиться,- говорил он поверенному.\r\n- Я взысканиями своими тревожить их не стану, а скупил бумажки эти по той собственно причине, как проведал я,\r\nчто недоброжелатели их сиятельства хотели было потеснить моего благодетеля,- так пускай же лучше находятся бумажки эти в моих руках, чем причинят огорчение князю.\r\nЯ с ними делать ничего не хочу.\r\nПрошло более двух лет.\r\nМорденко, действительно, ничего не предпринимал против князя:\r\nон был спокоен, потому что векселя перед отходом в его руки уже протестовались прежними заимодавцами, стало быть, для него имелось впереди еще десять лет полного спокойствия.\r\nНе тревожился также и Шадурский, увидевший из двухлетнего бездействия своего бывшего управляющего подтверждение слов, сказанных им поверенному.\r\nVIII\n\n ИВАН ВЕРЕСОВ\r\nДоводилось ли вам когда-нибудь наблюдать характеры людей, с детства потерявших отца и мать, выросших на чужих руках, в чужих людях, лишенных материнской ласки, заботы и влияния?\r\nВ таких характерах, сообразно личному темпераменту, господствуют две резкие противоположности.\r\nСангвиник как-то спартански закаляется в этой суровой житейской школе. В нем развиваются сильный, стойкий, энергический характер, железная, непреклонная воля.\r\nК людям у него какое-то инстинктивное недоверие, иногда и некоторая мизантропия даже; он ни в чем на них не полагается, потому что верит только в себя и в свои силы.\r\nОн не согнется ни пред какой грозою, и без протекций, без поддержки пробивает себе дорогу в жизни своим умом, своими боками.\r\nТакие люди- по преимуществу вечные борцы нашей жизни;\r\nим ничто не дается даром: каждый шаг, каждый глоток свободного воздуха они должны отстаивать и брать себе с бою, должны завоевывать себе право жить.\r\nИз них, при счастливом направлении, часто выходят государственные мужи, полководцы, законодатели;\r\nими же, при направлении неблагоприятном, укомплектовываются сибирские рудники и каторжные арестантские роты.\r\nЛимфатик представляет явление совершенно противоположное. Мне сдается, что именно про него-то и была сложена пословица: \"На бедного Макара все шишки валятся\".\r\nЭто- человек приниженный, робкий, забитый, никогда не смеющий гордо поднять свою голову, смело возвысить свой голос.\r\nЕго удел- вечно терпеть, вечно томиться своим одиночеством и пассивно выносить суровые тычки людей и житейских обстоятельств.\r\nВсе, что может выйти из него для жизни,- это честный труженик, который тихо и незаметно сойдет в могилу среди своих кропотливых и часто неблагодарных занятий.\r\nВ нем, точно так же как и в первом, с младенчества засело недоверие к людям, даже боязнь людей, но сердце его всегда остается мягким, добрым, сострадательным.\r\nПервый для достижения своей цели не задумается свалить десятки, сотни людей, чем-либо замедляющих его ход. Второй- даже мухи никогда не обидит.\r\nОн никогда и ни с чем не борется, как баран на заклание, подставляет свою безответную голову;\r\nпротест его слаб, сокрыт в глубине его души и разве тем только иногда проявляется, что бедняга либо запьет себе мертвую, либо руки на себя наложит, но.\r\n.. никогда никому не выскажется.\r\nСердце его часто полно любовью, хочется кому-нибудь протянуть свои братские объятия, и случается,\r\nчто во всю его неприглядную жизнь никто не откликнется на эту любовь- так весь век и пройдет в тщетных исканиях.\r\nЭто наши тихие, смирные обыденные люди, разыгрывающие в жизни плачевную роль библейского козла отпущения.\r\nК этой последней категории принадлежит сын Морденки и княгини Шадурской- Иван Вересов.\r\nВскормлен он был у майора Спицы на соске да на коровьем молоке и, как известно уже читателю, с самой минуты своего рождения на свет лишен материнской ласки и заботы.\r\nУ майора имелись свои собственные дети, так что майорше и со своими-то пострелятами по горло было возни,\r\nа маленькому приемышу, по обыкновению, доставались первая колотушка и последний кусок.\r\nХодил он, кое-чем прикрытый от влияния стихий, вечно в обносках:\r\nстарая рубашонка и старые башмачонки его сверстников для него сходили за новые, да и за то еще воспитательскую руку в благодарность целовать заставляли.\r\nБывало, майорские пострелята нашумят, нашалят, разобьют что-нибудь- а первому все же Ваньке достается.\r\nКогда же подросли все они настолько, что мало-мальски смыслить стали, так и сами начали то щипком, то тычком ублажать своего сотоварища.\r\nРебенок вечно чувствовал свое одиночество и с этих уже пор приучался видеть людскую неправду.\r\nОт отца тоже не видал ласки, потому- если тот и придет к майору проведать своего сынишку и внести следуемую за воспитание сумму, так первым вопросом у него было:\r\n\"Не шалит ли, постреленок?\r\nа буде шалить, так драть его, каналью, розгачами да дыхание слушать: жив- дери его снова!\r\n\" Во всем этом было очень мало утешительного- недоставало родной души, привязаться сердцем не к кому.\r\nРаз как-то вздумал он приласкаться к отцу- тот поглядел с суровым удивлением: черты ребенка живо напоминали черты матери,- Морденку зло разобрало.\r\n- Это что за нежности! С чего это? притворяться, поди-ка, вздумал? Врешь, меня не надуешь!\r\nСадись-ка лучше за букварь!- проворчал он- и ребенок с этой минуты боялся уже подходить к нему.\r\nДругой раз, возвращаясь домой, застал он его на дворе в слезах: остальные ребятишки дразнили своего сотоварища.\r\n- Чего нюни распустил?- остановился Морденко.\n\n Мальчик отнекивался.\n\n - Ну, отвечай, не скрывайся!\n\n Оказалось, что они его побили.\r\n- А! побили? А ты не дерись, веди себя скромненько, не задирничай!\r\nВот пойдем-ка к Петру Кузьмичу, пускай он тебя взъерепенит по-военному, для острастки, да и своих пострелят тоже, чтоб не дрались!\r\nНо пострелятам ничего не досталось, а Ванюшку по уходе родителя точно взъерепенили на все четыре корки, потому- жаловаться не смей.\r\nДругого бы все это ожесточало, а забитого Вересова только пуще запугивало да, как улитку, заставляло еще сильнее замыкаться в свою тесную раковинку.\r\nОчень рано, между прочим, стал занимать его вопрос: почему это у других детей есть матери, а у него нет? отчего это нет? где она находится?\r\nзачем про нее никто никогда не упоминает? Однажды как-то он решился спросить об этом отца, в одну из редких минут его ласковости.\r\nОтец тотчас же нахмурился и отвечал:\n\n - У тебя не было матери.\n\n - Как же это не было?.. У других есть ведь.\n\n - То- другие, а то- ты!.. У тебя не было, и молчи, значит.\r\n- Она умерла?- решился мальчик еще на один вопрос.\n\n Морденко задумался, помолчал с минуту и отрывисто ответил:\r\n- Умерла.\n\n - Как же она умерла?.. отчего умерла?\r\n- Молчать!\r\n- закричал он, стукнув кулаком по столу так, что мальчик, весь дрожа, в испуге отскочил от него на несколько шагов- и с тех пор расспросы о матери более уже не возобновлялись.\r\nОднажды старик пришел к майору в особенно приятном расположении духа.\r\n- Ну, Ваня, поди сюда!- обратился он к сыну.- Тебе теперь пошел десятый год, грамоте ты знаешь, каракули тоже строчишь кой-как- пора, брат, в науку.\r\nОтец вот за тебя ходи тут да клянчай, да кланяйся у начальства в прихожих, чтобы сынка на казенный счет приняли, а сынок, пожалуй, и не чувствует.\r\n.. А все зачем?- чтоб из тебя человек вышел, а не болваном бы вырос. Учись же, каналья, а станешь лениться- три шкуры спущу, заморю под лозанами!.. Ступай одевайся!\r\nИ, наградив сына родительским благословением, он тотчас же отвел его \"в казну\", где и сдал на попечение дежурного чиновника.\n\n Этою \"казною\" было училище театральной дирекции.\r\nДля Вересова началась новая эпоха, новая жизнь, несколько лучшая в материальном отношении, но в сущности столько же неприглядная, как и прежде.\r\nОдели его в синюю курточку и повели пробовать голос; голосу не оказалось никакого, слуху тоже; вместо скрипичного ut Ваня издал звук, напоминавший скрип несмазанной двери;\r\nучитель выругался, класс откликнулся хохотом- и сконфуженного Ваню послали вон из учебной комнаты, с замечанием, что в хоры он совершенно негоден.\r\nТе же результаты были и в музыке и танцах.\r\nНаука батманов и всевозможных па оказалась решительно неприменимой к большому и вдобавок сильно застенчивому мальчику,\r\nкоторый от нетерпеливых криков француза-учителя и смеха товарищей терялся уже окончательно, делаясь действительно смешным и жалким.\r\nОставалась последняя надежда- на искусство драматическое. Спустя уже года четыре по вступлении в школу ему предстояло в первый раз выйти на подмостки домашнего школьного театра.\r\nГотовил роль добросовестно, надеялся отличиться, и- провалился.\r\nКак вышел на сцену да увидел блестящие первые ряды, как услышал в последних рядах сдержанное хихиканье товарищей- так до того оробел и потерялся,\r\nчто, смешавшись на первом же слове, стал истуканом и уже не произнес больше ни одного звука.\r\nЗанавес тотчас же было велено опустить, учителю сделан строгий выговор, а Вересов отправлен в карцер для исправления.\r\nНасмешки удесятерились с этой злосчастной минуты и не прекращались до самого выпуска из заведения.\r\nЭто полное фиаско так подействовало на мальчика, что он заболел. Отец, дня через два придя в дирекцию узнать, каков был дебют, нашел сына в лазарете и страшно озлился.\r\n- Ишь ты, барская кровь! неженка какой!- ворчал он стоя перед его постелью.- Болеть умеешь, а трудиться нет!\r\nВересов ничего не отвечал ему на эти укоры и лежал, с головой укутавшись в байку. Отец постоял, плюнул и ушел; а между тем в голове сына гвоздем засели его слова- \"барская кровь\".\r\nВспомнил он, что в детстве еще Морденко под сердитую минуту презрительно обзывал его иногда \"барчонком\"- и в душе мальчика тревожно возник прежний вопрос:\r\nкто же наконец была его мать, и отчего ему не говорят про нее?\r\nПочему фамилия отца- Морденко, а его- Вересов? И уж отец ли он ему?\r\nЧем дальше вдумывался он во все эти вопросы, тем более терялся; по одним соображениям казалось, что Морденко точно его родной отец, даже некоторое фамильное сходство убеждало в этом;\r\nпо другим- Вересов склонен был думать, что он не сын ему, что тут кроется какая-то тайна, загадка, которую тщетно силился он разгадать.\r\nНо ничего не узнал он ни до выхода, ни после выхода своего.\r\nВыпустили его из школы, как неспособного, \"на выход\", то есть на бессловесные амплуа народа и гостей, и назначили четырнадцать с полтиной в месяц жалованья.\r\nНа эту сумму надлежало ему жить; нанимать комнату, кормиться и \"прилично одеваться\".\r\nОтец ни одной копейкой не помог ему при выпуске и жить к себе тоже не принял, так что Вересов первое время должен был ходить ночевать все в ту же театральную школу.\r\nСтарый скряга ограничился одним только родительским наставлением, что \"ты, мол, теперь взрослый человек,\r\nполучаешь казенное жалованье, стало быть, приучайся жить аккуратнее и не ропщи.\r\nУж если старшие положили тебе такое жалованье, значит, и с ним жить можно: я, мол, в твои лета и того не имел.\r\nСтупай себе с богом, а от меня помощи не проси: я баловству не потворщик\".\r\nИ стал себе Вересов с тех пор перебиваться из кулька в рогожу.\r\nБыл у него один только талант- рисовать и лепить,- и он отдался ему с жаром,\r\nне пропускал ни одного класса в рисовальной школе, а у себя дома почти все время проводил над куском глины или за картоном.\r\nВ этом искусстве видел он для себя единственный честный кусок хлеба, единственный исход из своего грустного положения. А положение в самом деле было донельзя грустное.\r\nЧтобы хоть как-нибудь хватало денег дотянуть до конца месяца, расплатиться с лавочником и квартирною хозяйкой, он принужден был работать на уличных продавцов гипсовых статуэток.\r\nНо знаете ли вы, как ничтожно оплачивается этот труд? Есть в Петербурге несколько антрепренеров, из немцев и из наших православных, которые ведут торговлю гипсовыми вещицами.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Жадовская Ю","role":"user"},{"content":"Положим так, в этом виноваты другие; но вы, вы сами что сделали для вашего спасения?\r\nБоролись ли вы с темным невежеством? приступали ли вы решительно к вашей матери с просьбами дать вам образование?\r\nЛомоносов бежал пешком за тысячи верст из-под родного крова к свету науки, терпел нужду, холод и голод, не струсил опасностей и препятствий.\r\nОн сделал настолько, насколько хватило у него сил. Сделали ли вы по возможности какое-нибудь усилие? Выстрадали ли себе оправдание? Отвечайте по совести.\r\n334 \n\n - Я ничего не знала, - проговорила Маша, - мне никто не говорил дельного слова.\r\n- Обвините хоть немного себя, Марья Петровна, непременно обвините; начните ваше умственное развитие с этого акта беспристрастного суда над собой. \n Маша молчала.\r\n- Вам это тяжело? - продолжал Налетов, - а все оттого, что вам покойно было кушать сдобные пироги, ничего не делать и барствовать.\r\nОколо вас, я думаю, там целый штат Дуняшек и Марфушек, которых вы и людьми-то, я думаю, не считаете, и с гордостью признаете себя перед ними каким-то высшим существом другой породы.\r\nЧто, неправду я говорю, Марья Петровна?\r\nМаша опять не отвечала.\r\n- Вот видите, вы не отвечаете, значит правда. Вы и тут скажете, что вас никто не учил.\r\nДа ведь вы в церковь ходили, поклоны земные клали, слушали учение Христа о том, что все люди - люди, что перед Богом нет ни Марфушек, ни Дуняшек,\r\nа есть во всяком живая, человеческая душа, равно имеющая право на жизнь и ее блага, как все Марьи Петровны и Софьи Ивановны, называющие себя барышнями.\r\nА как, я думаю, вы фарисеев-то и книжников бранили! вот, думали, какие они гадкие, а я-то какая славная!\r\n- Но, однако, ты Бог знает чего хочешь, каких гигантских усилий! - вмешался Арбатов.\r\n- Ты всю вину сваливаешь на Марью Петровну и забываешь, что человек невольно подчиняется среде,\r\nего окружающей, что пошлость сильна и не такие характеры, как ее, вязли в этом болоте предрассудков.\r\nА другие что сделали?\r\nЯ не говорю о тебе: ты еще у входа, ты готовишься в путь; не говорю и о себе: у меня свой взгляд на жизнь; а другие,что выработали из своих вопросов и стремлений?\r\nКрасноречиво стенали, жарко возмущались и не могли наклониться, чтоб поднять хоть один камень с узкой, тесной тропы, по которой шли!.\r\n.\r\n- Они учились, мыслили, - отвечал Налетов.\r\n- Так ли учились, как следовало? трудились ли в поте лица, до истощения сил, исключая некоторых избранников, о которых я здесь не говорю? Что вынесли они из своего мышления?\r\n- Отвращение от житейской неправды да веру в человечество; этого разве мало?\r\n335\r\n- А почем ты знаешь, что Марья Петровна не вынесет из своего сердца высокой любви, великих жертв,\r\nбесконечный источник женственной прелести, которая повеет отрадой и подкреплением другому человеку и всем ее окружающим?\r\n- Не вынесет, если останется в теперешнем темном состоянии ума и сердца! Не вынесет, если не сделает решительного шага, если не встрепенется всей волей, всеми желаниями!\r\nЯ бы не нападал на нее, если б видел в ней мелкую, пустую натуру: нет, у нее много ума и способностей, как я мог заметить со времени нашего знакомства.\r\nОна натура недюжинная. Это-то и досадно.\r\n- Но Боже мой, что я буду теперь делать! Я знаю, что я отсталое, бесполезное существо. Пусть же я так и останусь, пусть заглохну в своем темном углу! Теперь начинать с азбуки поздно.\r\n- Не поздно, Марья Петровна; была бы охота да добрая воля. Читайте, вдумывайтесь, трудитесь.\r\n- А жизнь сердца? - сказал Арбатов. - Вы еще не испытали ее.\r\nКакой новый мир блаженства откроет она для вас; какой чудный, разумный смысл даст существованию... Вы полюбите и вас полюбят. Полюбят глубоко, страстно.\r\n- Кто меня такую полюбит! - сказала Маша с отчаянием в голосе.\r\nАрбатов посмотрел на нее глубоким, долгим, выразительным взглядом; Маша выдержала этот взгляд, не опуская глаз, в которых загорелся красноречивый, страстный ответ...\r\nОна была так взволнована, так потрясена, что в эту минуту чувствовала себя способной броситься в пропасть, только бы искупить свое бесполезное прошлое.\r\nЭтот взгляд, это выразительное лицо, этот задушевный, сочувствующий голос во время грозного, хотя и справедливого суда, не могли не иметь на нее чарующего влияния.\r\n- А хоть бы и любовь, - снова заговорил Налетов, - какое понятие имеете вы о ней? Подумали ли вы об этом предмете серьезно? После поздно уже думать;\r\n- Я до сих пор не любила и не думала об этом, - сказала Маша с таким выражением лица и голоса, что Арбатов мог перевести ее слова таким образом:\r\nесли я полюблю, то полюблю тебя первого.\r\n..\r\nОн так и перевел; лицо его оживилось, взор засветился \n 336 \n\n тем опасным огнем, который жжет и притягивает молодую душу.\r\n- Вот ведь вы готовы этим хвастаться, - воскликнул Налетов, ничего не замечая, - а хвастаться тут нечем.\r\nВы с вашими понятиями исковеркаете в себе всякое истинное чувство, покроете его ложью, как всю жизнь вашу.\r\nЯ уверен - встретится вам человек, который бы стоил любви, да встань между ним и вами расчет и приличие - кончено!\r\nвы его и свою собственную душу так и положите на костер всесожжения в жертву чужой самодурной воле и собственным вашим кумирам.\r\nВы поплачете, пожалуетесь на судьбу и не задумаетесь разбить сердце любимого человека и свое в угоду Бог знает кого и чего,\r\nможет быть, призрака, который кажется вам грозен только потому, что пустой страх мешает вам разглядеть его поближе.\r\nА разглядели бы, так бы увидали, что это не что иное, как простыня на вешалке.\r\n- Однако, - возразила Маша, - любовь к матери, страх огорчить, убить ее... это уж не простыня на вешалке!\r\n- Ну положим, что и так.\r\nА если б мать ваша захотела вас выдать замуж за нелюбимого? Вы бы пошли! Вы совершили бы над собой самоубийство!\r\nТьфу! - прибавил он, - это не лучше крепостного права! Тут совсем растеряешься.\r\n- Ты уж, кажется, и любви хочешь учить Марью Петровну? - сказал Арбатов.\r\n- Любовь все искупает, - отвечал Налетов. - Для иных натур она благотворный светоч, указывающий все лучшее, прямое в жизни.\r\nЯ хотел только спросить, думала ли когда-нибудь об этом Марья Петровна. Любовь налагает серьезные обязанности.\r\n- Какие? - спросила Маша.\r\n- Добросовестно и честно пережить это чувство, - отвечал Налетов. - Не лгать перед собой и другим, суметь прощать и благословлять в тяжкие минуты.\r\n.. вынести всю полноту женского достоинства в случае ошибки или неудачи...\r\n- Ах, люби меня без размышлений, \n Без тоски, без думы роковой, \n Без упреков, без пустых сомнений!\r\nЧто тут думать? - ты моя, я твой! - \n 337\r\nпродекламировал Арбатов с увлечением, слегка склонясь к Маше через стол, так что жаркий трепет пробежал по всему ее существу и грудь заныла первой тоской любви и томленья.\r\n.. Она не читала Фортунаты и не могла заметить переделки последних четырех слов последнего стиха.\r\n- Ты мастер читать, - сказал Налетов, тоже не заметивший переделки. - Мне ни за что так не прочитать.\r\nЯ не умею читать стихов, особенно нежных. Вы никогда не видали влюбленных? - обратился он к Маше.\r\n- Нет... кажется нет... - отвечала она усталым, упадшим голосом. \n - Разве у вас не было подруг? \n - Порядочных не было...\r\n- Опять порядочных! Ну хоть какая-нибудь простая девушка, из ваших приближен-ных, не говорила ли вам о своей любви?\r\nМаша вдруг побледнела чуть не до обморока: чья-то печальная тень пронеслась перед ней, чей-то молящий, отчаянный голос раздался в ушах ее...\r\n- Пожалуйста, - сказала она с трудом, - не спрашивайте меня об этом...\r\nНалетов посмотрел на нее с участием.\r\n- Я вас утомил, - сказал он, - я бессовестно воспользовался отсутствием Ненилы Павловны.\r\nЯ сейчас ухожу, не сердитесь на меня за горькие истины. Может быть, придет время - вы вспомните обо мне тепло и дружески.\r\n- Я вам и теперь благодарна, - сказала Маша, протягивая ему на прощанье руку. \n - Видите, вы взволнованны, и рука у вас холодная.\r\n- В самом деле холодная! - сказал Арбатов, крепко сжимая в свою очередь ее руку. - Это все ты виноват.\r\nМаша слабо, едва заметно улыбнулась. Ей стало вдруг так страшно и тоскливо; ей чувствовалось, что над ней совершается что-то новое, непостижимое ей самой.\r\n.. До нее коснулась рука судьбы; к ее устам кто-то невидимо подносил чашу волшебного напитка, и неотразимый голос шептал: \"Пей!\".\r\nВесь этот разговор происходил в отсутствие Ненилы Павловны, за которой прислала ее приятельница по случаю помолвки своей дочери. Ненила Павловна, может быть, и не \n 338\r\nрешилась бы оставить молодую девушку наедине с каким бы то ни было молодым человеком;\r\nно так как их было двое, и притом же на диване осталась на весь вечер дремать одна ее знакомая, бедная глухая старушка, гостившая у нее по целым неделям,\r\nто она и не сочла неприличным попросить гостей подождать ее и оставить с ними Машу на том основании, что ничего нет полезнее для женщины общества образованных мужчин.\r\nМаша недаром не спала всю ночь. В эту ночь она передумала и перечувствовала столько, сколько иному не удастся во всю жизнь.\r\nОна слышала, наконец, живой голос человека, не похожего ни на кого из знаемых ею прежде. Он звал ее на дорогу добра и правды, и в этом суровом призыве была для нее неотразимая сила.\r\nНа нее подул свежий ветер, и стоячий туман раздвинулся и дал ей увидеть, хотя вдали, хотя неясно, широкий божий мир, кипящий движением и жизнью,\r\nи у самого входа в этот мир стоял другой человек, с ласкающим одобрительным взглядом,\r\nс яркими проблесками смелой, страстной нежности к ней, к Маше, к такой простой, необразованной девушке!\r\n.\r\n. Он тоже звал ее в этот мир, но звал на счастье и наслаждение. И какой это был сладкий, чарующий голос!.\r\n. В молодой душе ее возникла страстная, живая борьба, горячий протест против всего ложного, неправого, что до сих пор казалось ей непреложным и законным.\r\nПервое время пребывания своего у Ненилы Павловны, до предыдущего разговора, Маша с безотчетным страхом ложного стыда своего необразования уклонялась от нападок Налетова,\r\nхотя и вслушивалась в его речи с жадным любопытством, доверчивостью и уважением;\r\nно только теперь поддалась вполне его нравственному влиянию.\r\nС Арбатовым они были с первых свиданий почти друзьями.\r\nВ сердце Маши быстро росло новое чувство, до которого она еще не смела коснуться собственным сознанием.\r\nОна осторожно обходила его, как спящего чудовища, и замирала при мысли, что рано или поздно оно проснется и поглотит ее...\r\n_________ \n\n 339 \n\n - Что вы так задумались, Марья Петровна? - обратился в один вечер Налетов к Маше, сидевшей задумчиво поодаль от собравшегося кружка гостей Ненилы Павловны.\r\n- Я? да так, Бог знает, какая-то путаница мыслей в голове. Впрочем, главная мые.ль была та, что вот вы скоро уедете и я уеду, останусь одна...\r\n- Я вам по почте книг пришлю. \n - Благодарю вас. \n - Ведь согласитесь, что это большое утешение.\r\n- Конечно, я буду их читать, пока не пойму и не выучу наизусть... А там что после? - спросила она. \n\n - Ах, люби меня без размышлений, \n Без тоски, без думы роковой... --\r\nзапел Арбатов в другой комнате, будто в ответ. Он недавно сочинил музыку на эти слова.\r\n- Слышите? - сказал Налетов, - после будет любовь, разные встречи в жизни, умственный труд, борьба...\r\nОни умолкли и задумались. \n - Отчего так грустно бывает подчас? - спросила Маша. \n - Оттого, что жизнь сложилась ложно. К ним подошел Арбатов.\r\n- Вот Марья Петровна спрашивает, отчего ей грустно, - обратился к нему Налетов.\r\n- Оттого, что сердце требует своих прав и хочет счастья,- отвечал Арбатов. - Ведь так? - спросил он Машу.\r\n- Кто ж не хочет счастья? - отвечала она, отходя к окну и приглашая за собой улыбкой и взглядом Налетова и Арбатова. \n - Но не всякий понимает его, - отвечал Арбатов.\r\n- Вы, Никанор Васильевич, как понимаете счастье? - обратилась Маша к Налетову. \n - Трудный вопрос. Долго вам объяснять мое счастье. Счастье лукаво. Я за ним не гонюсь.\r\n- А по-моему, - сказал Арбатов, - то счастье, когда душа, проникнутая блаженством высокого чувства, становится выше мелочных забот, печалей;\r\nкогда человеку делается так хорошо, что он ничего не понимает и не знает кроме этого; когда внутри и извне все поет для него и сияет, все\r\n340 \n\n примиряется и сливается в один чудный, звучный, восторженный аккорд...\r\n- Ну, это не по моей части: что-то слишком высоко, - сказал Налетов и отошел. \n - Он этого не понимает, - сказала Маша.\r\n- Он уж чересчур сурово смотрит на жизнь, - отвечал Арбатов, - он выбрасывает на все слишком мрачный покров. Нет, есть в жизни светлые праздники, незаменимые минуты...\r\n- Когда ж это бывает?\r\n- Что? - спросил Арбатов рассеянным голосом человека, подавленного иной тайной мыслью, которую он боится высказать. \n - А вот это счастье, о котором вы говорите!\r\n- Когда любишь и когда любим, - отвечал он, посмотрев на нее пытливо и тревожно. \n - А любить и не быть любимой... ведь это уж несчастье?\r\n- О, вы этого не испытываете! \n - Почему же?\r\n- Я не знаю и сам почему, но я в этом уверен. Мне с некоторых пор как-то верится во все прекрасное, лучшее в жизни человека.\r\nО вечная загадка жизни - любовь! блаженство и мука, сомненье и надежда... все так перепутано.\r\n- А разрешить сомненье нельзя? \n - Можно, но ошибка страшит. Оба замолчали.\r\n- Как вы бледны и грустны! - заговорил он с нежным участием. - Здоровы ли вы? Вы себя не бережете, не осторожничаете.\r\nТретьего дня, когда мы катались в лодке, вы были так легко одеты, а вечер был сырой, прохладный.\r\nНе затворить ли окно? и теперь довольно сыро. Ведь наше северное лето не ласково. Ах, так бы я вас и перенес на юг, под другое небо. Право, я затворю окно.\r\n- Нет, пожалуйста, не беспокойтесь; вечер так хорош: сколько звезд! и как луна спокойно и тихо плывет. Уж теперь август, скоро и осень. Какая тоска!\r\n- Вот, - сказал Арбатов, - мы расстанемся, и вы обо мне скоро позабудете.\r\n- Не скорей вашего, вероятно. \n - Благодарю вас за это слово, отрадными минутами. Я вам обязан многими\r\n341 \n\n - Вы? Уж кому говорить это, так мне. А что я для вас такое? Чужая, жалкая, необразованная девушка.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Чарская Л","role":"user"},{"content":"- Едем, Катя, - твердо проговорил дядя после небольшого раздумья. - Ведь у вашей дочери, - обратился он к Ленчу, - не заразительная болезнь?\r\n- О нет, бедняжка Марго умирает от какой-то тяжелой внутренней болезни, она уже месяц не встает на ноги.\r\n- Ну, тогда я беру тебя, Катя! - еще раз решил дядя. - Ты можешь помочь своей бывшей подруге.\r\nА ты, Яша, беги к тете и скажи, чтобы она положила в корзинку провизии: молока, бульона, яиц да бутылку вина... Вы, вероятно, очень нуждаетесь? - спросил он Ленча.\r\nТот только рукой махнул в ответ.\r\n- Да одеяло теплое и белья чтобы няня уложила! - крикнул дядя вдогонку убегавшему Яше.\r\nЧерез десять минут все было готово. Я, дядя и Ленч, согревшийся от стакана вина, данного ему Яшей, ехали на самую дальнюю окраину города, где жил несчастный со своей больной дочерью.\r\nПо дороге Ленч рассказал дяде, что, выйдя из тюрьмы, он уже не мог продолжать своего дела. Вся его труппа разбежалась.\r\nЖена умерла от горя и нужды, и он приехал в Петербург искать работы со своей дочерью. Но работы не оказалось, и они должны были пробавляться людским подаянием.\r\nМне было очень жаль бедного Ленча, и вся моя былая ненависть к нему исчезла от его печальных, полных горечи рассказов. \n\n\n Глава пятнадцатая \n\n ДОБРОМ НА ЗЛО!\r\nИзвозчик остановился у большого пятиэтажного дома, стоявшего в каком-то глухом и узком переулке.\r\nМы вошли в темный двор и ощупью стали подниматься по скользкой и узкой лестнице. Дядя крепко держал меня за руку, чтобы я не упала.\r\nНаконец, мы подошли к низенькой двери где-то высоко под самой крышей, на чердаке, и наш спутник толкнул ее.\r\nЯ очутилась в сырой и холодной комнате, освещенной одним только огарком, вставленным в бутылку...\r\n\"Боже мой! И тут могут жить люди!\" - невольно с ужасом подумала я и крепко прижалась к руке дяди.\r\n- Это ты, папа? - послышался откуда-то из угла слабый детский голосок. \n - Я, а со мною добрые люди! - поспешил ответить Ленч.\r\nТут только заметила я связку соломы в углу, а на ней разметавшуюся и покрытую жалкими лохмотьями девочку. \n - Марго! - невольно вскрикнула я и бросилась вперед.\r\nОна открыла впалые глаза и протянула мне худенькие ручки. Она, казалось, сразу узнала меня и нимало не удивилась моему приходу.\r\n- Клара! Клара! - шептала она, точно в забытьи. - Я рада, что ты пришла, я знала, что ты придешь, Клара.\r\nМне так не хотелось умирать, не испросив у тебя прощения. Прости меня, Клара, я много виновата перед тобой. Но судьба нас так жестоко покарала за все.\r\nЯ крепко обняла больную и как можно утешила ее. Дядя, осмотрев Марго, не нашел в ней никакой особенной болезни; она была больна истощением сил от голода и нужды.\r\n- Ну, слава богу, теперь ты скоро поправишься, дитя мое! - проговорил он, окончив выслушивать и выстукивать девочку.\r\n- Хороший уход и пища вылечат тебя без всяких лекарств! Завтра же мы перевезем тебя к нам, и Катя не откажется поухаживать за тобой!\r\nКонечно, я с радостью ухватилась за предложение дяди. На другое утро Марго перевезли к нам.\r\nСкоро она поправилась, и дядя поместил ее в школу, а отцу ее дал работу у себя в больнице. Ленч со слезами благодарил нас за все, что мы делали для него и для Марго.\r\n- Вы настоящие благодетели, - говорил он. - За все зло, причиненное мною вашим детям, вы отплачиваете мне величайшим добром...\r\nМарго выходила я и могу смело гордиться этим. Зато я приобрела в ней впервые друга на всю жизнь.\r\nОна привязалась ко мне, как к родной сестре, чем заставляет даже ревновать мою дорогую Лизочку.\r\nМарго очень изменилась к лучшему, как и ее отец, который стал неузнаваемым с тех пор, как наша семья облагодетельствовала его с дочерью.\r\nКаждое воскресенье и он, и Марго приходят к нам, и мы проводим сообща праздники. О неприятном прошлом все как бы позабыли, по крайней мере, никто не говорит о нем.\r\nНе знаю, как другие, но я сознаю себя счастливой оттого, что могла отплатить добром за зло моим недавним врагам.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Село Степанчиково и его обитатели автора Достоевский Ф","role":"user"},{"content":"- Соединяю и благословляю вас, - произнес он самым торжественным голосом, - и если благословение убитого горем страдальца может послужить вам в пользу, то будьте счастливы.\r\nВот как мстит Фома Опискин! Урра!\r\nВсеобщее изумление было беспредельно. Развязка была так неожиданна, что на всех нашел какой-то столбняк.\r\nГенеральша как была, так и осталась с разинутым ртом и с бутылкой малаги в руках.\r\nПерепелицына побледнела и затряслась от ярости. Приживалки всплеснули руками и окаменели на своих местах. Дядя задрожал и хотел что-то проговорить, но не мог.\r\nНастя побледнела, как мертвая, и робко проговорила, что \"это нельзя\"... - но уже было поздно.\r\nБахчеев первый - надо отдать ему справедливость - подхватил ура Фомы Фомича, за ним я, за мною, во весь свой звонкий голосок, Сашенька, тут же бросившаяся обнимать отца;\r\nпотом Илюша, потом Ежевикин; после всех уж Мизинчиков.\r\n- Ура! - крикнул другой раз Фома, - урра! И на колени, дети моего сердца, на колени перед нежнейшею из матерей!\r\nПросите ее благословения, и, если надо, я сам преклоню перед нею колени, вместе с вами.\r\n..\r\nДядя и Настя, еще не взглянув друг на друга, испуганные и, кажется, не понимавшие, что с ними делается, упали на колени перед генеральшей;\r\nвсе столпились около них; но старуха стояла как будто ошеломленная, совершенно не понимая, как ей поступить.\r\nФома помог и этому обстоятельству: он сам повергся перед своей покровительницей. Это разом уничтожило все ее недоумения.\r\nЗаливаясь слезами, она проговорила наконец, что согласна. Дядя вскочил и стиснул Фому в объятиях.\r\n- Фома, Фома!.. - проговорил он, но голос его осекся, и он не мог продолжать.\n - Шампанского! - заревел Степан Алексеевич. - Урра!\r\n- Нет-с, не шампанского-с, - подхватила Перепелицына, которая уже успела опомниться и сообразить все обстоятельства, а вместе с тем и последствия,\r\n- а свечку богу зажечь-с, образу помолиться, да образом и благословить-с, как всеми набожными людьми исполняется-с.\r\n..\r\nТотчас же все бросились исполнять благоразумный совет; поднялась ужасная суетня. Надо было засветить свечу.\r\nСтепан Алексеевич подставил стул и полез приставлять свечу к образу, но тотчас же подломил стул и тяжело соскочил на пол, удержавшись, впрочем, на ногах.\r\nНисколько не рассердившись, он тут же с почтением уступил место Перепелицыной.\r\nТоненькая Перепелицына мигом обделала дело: свеча зажглась. Монашенка и приживалки начали креститься и класть земные поклоны.\r\nСняли образ Спасителя и поднесли генеральше.\r\nДядя и Настя снова стали на колени, и церемония совершилась при набожных наставлениях Перепелицыной, поминутно приговаривавшей:\r\n\"В ножки-то поклонитесь, к образу-то приложитесь, ручку-то у мамаши поцелуйте-с!\r\n\" После жениха и невесты к образу почел себя обязанным приложиться и господин Бахчеев, причем тоже поцеловал у матушки-генеральши ручку.\r\nОн был в восторге неописанном.\r\n- Урра! - закричал он снова. - Вот теперь так уж выпьем шампанского!\r\nВпрочем, и все были в восторге.\r\nГенеральша плакала, но теперь уж слезами радости:\r\nсоюз, благословленный Фомою, тотчас же сделался в глазах ее и приличным и священным, - а главное,\r\nона чувствовала, что Фома Фомич отличился и что теперь уж останется с нею на веки веков.\r\nВсе приживалки, по крайней мере с виду, разделяли всеобщий восторг.\r\nДядя то становился перед матерью на колени и целовал ее руки, то бросался обнимать меня, Бахчеева, Мизинчикова и Ежевикина.\r\nИлюшу он чуть было не задушил в своих объятиях. Саша бросилась обнимать и целовать Настеньку, Прасковья Ильинична обливалась слезами.\r\nГосподин Бахчеев, заметив это, подошел к ней - к ручке. Старикашка Ежевикин расчувствовался и плакал в углу, обтирая глаза своим клетчатым, вчерашним платком.\r\nВ другом углу хныкал Гаврила и с благоговением смотрел на Фому Фомича, а Фалалей рыдал во весь голос, подходил ко всем и тоже целовал у всех руки.\r\nВсе были подавлены чувством. Никто еще не начинал говорить, никто не объяснялся; казалось, все уже было сказано; раздавались только радостные восклицания.\r\nНикто не понимал еще, как это все вдруг так скоро и просто устроилось. Знали только одно, что все это сделал Фома Фомич и что это факт насущный и непреложный.\r\nНо еще и пяти минут не прошло после всеобщего счастья, как вдруг между нами явилась Татьяна Ивановна.\r\nКаким образом, каким чутьем могла она так скоро, сидя у себя наверху, узнать про любовь и про свадьбу?\r\nОна впорхнула с сияющим лицом, со слезами радости на глазах,\r\nв обольстительно изящном туалете (наверху она-таки успела переодеться) и прямо, с громкими криками, бросилась обнимать Настеньку.\r\n- Настенька, Настенька! ты любила его, а я и не знала, - вскричала она.\r\n- Боже! они любили друг друга, они страдали в тишине, втайне! их преследовали! Какой роман! Настя, голубчик мой, скажи мне всю правду: неужели ты в самом деле любишь этого безумца?\r\nВместо ответа Настя обняла ее и поцеловала.\r\n- Боже, какой очаровательный роман! - и Татьяна Ивановна захлопала от восторга в ладоши.\r\n- Слушай, Настя, слушай, ангел мой: все эти мужчины, все до единого - неблагодарные, изверги и не стоят нашей любви. Но, может быть, он лучший из них.\r\nПодойди ко мне, безумец! - вскричала она, обращаясь к дяде и хватая его за руку, - неужели ты влюблен? неужели ты способен любить?\r\nСмотри на меня: я хочу посмотреть тебе в глаза; я хочу видеть, лгут ли эти глаза или нет? Нет, нет, они не лгут: в них сияет любовь.\r\nО, как я счастлива! Настенька, друг мой, послушай, ты не богата: я подарю тебе тридцать тысяч.\r\nВозьми, ради бога! Мне не надо, не надо; мне еще много останется. Нет, нет, нет, нет! - закричала она и замахала руками, увидя, что Настя хочет отказаться.\r\n- Молчите и вы, Егор Ильич, это не ваше дело. Нет, Настя, я уж так положила - тебе подарить; я давно хотела тебе подарить и только дожидалась первой любви твоей.\r\n.. Я буду смотреть на ваше счастье. Ты обидишь меня, если не возьмешь; я буду плакать, Настя... Нет, нет, нет, и нет!\r\nТатьяна Ивановна была в таком восторге, что в эту минуту, по крайней мере, невозможно, даже жаль было ей возражать. На это и не решились, а отложили до другого времени.\r\nОна бросилась целовать генеральшу, Перепелицыну - всех нас. Бахчеев почтительнейшим образом протеснился к ней и попросил и у ней ручку.\r\n- Матушка ты моя! голубушка ты моя! прости ты меня, дурака, за давешнее: не знал я твоего золотого сердечка!\r\n- Безумец!\r\nя давно тебя знаю, - с восторженною игривостью пролепетала Татьяна Ивановна,\r\nударила Степана Алексеевича по носу перчаткой и порхнула от него, как зефир, задев его своим пышным платьем.\r\nТолстяк почтительно посторонился.\r\n- Достойнейшая девица! - проговорил он с умилением. - А нос-то немцу ведь подклеили! - шепнул он мне конфиденциально, радостно смотря мне в глаза.\r\n- Какой нос? какому немцу? - спросил я в удивлении.\r\n- А вот выписному-то, что ручку-то у своей немки целует, а та слезу платком вытирает.\r\nЕвдоким у меня починил вчера еще; а давеча, как воротились с погони, я и послал верхового... Скоро привезут. Превосходная вещь!\r\n- Фома! - вскричал дядя, в исступленном восторге, - ты виновник нашего счастья! Чем могу я воздать тебе?\r\n- Ничем, полковник, - отвечал Фома с постной миной. - Продолжайте не обращать на меня внимания и будьте счастливы без Фомы.\r\nОн был, очевидно, пикирован: среди всеобщих излияний о нем как будто и забыли.\r\n- Это все от восторга, Фома! - вскричал дядя. - Я, брат, уж и не помню, где и стою. Слушай, Фома: я обидел тебя.\r\nВсей жизни моей, всей крови моей недостанет, чтоб удовлетворить твою обиду, и потому я молчу, даже не извиняюсь.\r\nНо если когда-нибудь тебе понадобится моя голова, моя жизнь, если надо будет броситься за тебя в разверстую бездну, то повелевай и увидишь... Я больше ничего не скажу, Фома.\r\nИ дядя махнул рукой, вполне сознавая невозможность прибавить что-нибудь еще, что б сильнее могло выразить его мысль. Он только глядел на Фому благодарными, полными слез глазами.\r\n- Вот они какие ангелы-с! - пропищала, в свою очередь, в похвалу Фоме девица Перепелицына.\r\n- Да, да! - подхватила Сашенька, - я и не знала, что вы такой хороший человек, Фома Фомич, и была к вам непочтительна.\r\nА вы простите меня, Фома Фомич, и уж будьте уверены, что я буду вас всем сердцем любить. Если б вы знали, как я теперь вас почитаю!\r\n- Да, Фома! - подхватил Бахчеев, - прости и ты меня, дурака! не знал я тебя, не знал! Ты, Фома Фомич, не только ученый, но и - просто герой! Весь дом мой к твоим услугам.\r\nА лучше всего приезжай-ка, брат, ко мне послезавтра, да уж и с матушкой-генеральшей, да уж и с женихом и невестой, - да чего тут!\r\nвсем домом ко мне! то есть вот как пообедаем, - заранее не похвалюсь, а одно скажу: только птичьего молока для вас не достану! Великое слово даю!\r\nСреди этих излияний подошла к Фоме Фомичу и Настенька и, без дальних слов, крепко обняла его и поцеловала.\r\n- Фома Фомич!\r\n- сказала она, - вы наш благодетель;\r\nвы столько для нас сделали, что я и не знаю, чем вам заплатить за все это, а только знаю, что буду для вас самой нежной, самой почтительной сестрой.\r\n..\r\nОна не могла договорить, слезы заглушили слова ее. Фома поцеловал ее в голову и сам прослезился.\r\n- Дети мои, дети моего сердца! - сказал он.\r\n- Живите, цветите и в минуты счастья вспоминайте когда-нибудь про бедного изгнанника! Про себя же скажу, что несчастье есть, может быть, мать добродетели.\r\nЭто сказал, кажется, Гоголь, писатель легкомысленный, но у которого бывают иногда зернистые мысли.\r\nИзгнание есть несчастье! Скитальцем пойду я теперь по земле с моим посохом, и кто знает?\r\nможет быть, через несчастья мои я стану еще добродетельнее! Эта мысль - единственное оставшееся мне утешение!\r\n- Но... куда же ты уйдешь, Фома? - в испуге вскричал дядя.\n Все вздрогнули и устремились к Фоме.\r\n- Но разве я могу оставаться в вашем доме после давешнего вашего поступка, полковник? - спросил Фома с необыкновенным достоинством.\r\nНо ему не дали говорить: общие крики заглушили слова его. Его усадили в кресло; его упрашивали, его оплакивали, и уж не знаю, что еще с ним делали.\r\nКонечно, и в мыслях его не было выйти из \"этого дома\", так же как и давеча не было, как не было и вчера, как не было и тогда, когда он копал в огороде.\r\nОн знал, что теперь его набожно остановят, уцепятся за него, особенно когда он всех осчастливил,\r\nкогда все в него снова уверовали, когда все готовы были носить его на руках и почитать это за честь и за счастье.\r\nНо, вероятно, давешнее, малодушное его возвращение, когда он испугался грозы, несколько щекотало его амбицию и подстрекало его еще как- нибудь погеройствовать;\r\nа главное - предстоял такой соблазн поломаться; можно было так хорошо поговорить, расписать, размазать, расхвалить самого себя, что не было никакой возможности противиться искушению.\r\nОн и не противился; он вырывался от непускавших его;\r\nон требовал своего посоха, молил, чтоб отдали ему его свободу, чтоб отпустили его на все четыре стороны; что он в \"этом доме\" был обесчещен, избит;\r\nчто он воротился для того, чтоб составить всеобщее счастье; что может ли он, наконец, оставаться в \"доме неблагодарности и есть щи, хотя и сытые, но приправленные побоями\"?\r\nНаконец он перестал вырываться.\r\nЕго снова усадили в кресло; но красноречие его не прерывалось.\r\n- Разве не обижали меня здесь? - кричал он, - разве не дразнили меня здесь языком?\r\nразве вы, вы сами, полковник, подобно невежественным детям мещан на городских улицах, не показывали мне ежечасно шиши и кукиши?\r\nДа, полковник!\r\nя стою за это сравнение, потому что если вы и не показывали мне их физически, то, все равно, это были нравственные кукиши;\r\nа нравственные кукиши, в иных случаях, даже обиднее физических.\r\nЯ уже не говорю о побоях...\r\n- Фома, Фома! - вскричал дядя, - не убивай меня этим воспоминанием! Я уж говорил тебе, что всей крови моей недостаточно, чтоб омыть эту обиду.\r\nБудь же великодушен! забудь, прости и останься созерцать наше счастье! Твои плоды, Фома!..\r\n- ...\r\nЯ хочу любить, любить человека, - кричал Фома, - а мне не дают человека, запрещают любить, отнимают у меня человека! Дайте, дайте мне человека, чтоб я мог любить его!\r\nГде этот человек? куда спрятался этот человек? Как Диоген с фонарем, ищу я его всю жизнь и не могу найти, и не могу никого любить, доколе не найду этого человека.\r\nГоре тому, кто сделал меня человеконенавистником! Я кричу: дайте мне человека, чтоб я мог любить его, а мне суют Фалалея! Фалалея ли я полюблю?\r\nЗахочу ли я полюбить Фалалея? Могу ли я, наконец, любить Фалалея, если б даже хотел? Нет; почему нет? Потому что он Фалалей.\r\nПочему я не люблю человечества? Потому что все, что ни есть на свете, - Фалалей или похоже на Фалалея!\r\nЯ не хочу Фалалея, я ненавижу Фалалея, я плюю на Фалалея, я раздавлю Фалалея, и, если б надо было выбирать, то я полюблю скорее Асмодея, чем Фалалея!\r\nПоди, поди сюда, мой всегдашний истязатель, поди сюда!\r\n- закричал он, вдруг обратившись к Фалалею, самым невиннейшим образом выглядывавшему на цыпочках из-за толпы, окружавшей Фому Фомича, - поди сюда!\r\nЯ докажу вам, полковник, - кричал Фома, притягивая к себе рукой Фалалея, обеспамятевшего от страха, - я докажу вам справедливость слов моих о всегдашних насмешках и кукишах!\r\nСкажи, Фалалей, и скажи правду: что видел ты во сне сегодняшнюю ночь? Вот увидите, полковник, увидите ваши плоды! Ну, Фалалей, говори!\r\nБедный мальчик, дрожавший от страха, обводил кругом отчаянный взгляд, ища хоть в ком-нибудь своего спасения; но все только трепетали и с ужасом ждали его ответа.\r\n- Ну же, Фалалей, я жду!\n Вместо ответа Фалалей сморщил лицо, растянул свой рот и заревел, как теленок.\r\n- Полковник! видите ли это упорство? Неужели оно натуральное? В последний раз обращаюсь к тебе, Фалалей, скажи: какой сон ты видел сегодня?\r\n- Про...\n - Скажи, что меня видел, - подсказывал Бахчеев.\r\n- Про ваши добродетели-с! - подсказал на другое ухо Ежевикин.\n Фалалей только оглядывался.\r\n- Про... про ваши доб... про белого бы-ка! - промычал он наконец и залился горючими слезами.\n Все ахнули. Но Фома Фомич был в припадке необыкновенного великодушия.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Достоевский Ф","role":"user"},{"content":"до сих пор проходил холод по спине Тоцкого, но напротив, она как будто обрадовалась тому, что может наконец поговорить с кем-нибудь откровенно и по-дружески.\r\nОна призналась, что сама давно желала спросить дружеского совета, что мешала только гордость, но что теперь, когда лед разбит, ничего и не могло быть лучше.\r\nСначала с грустною улыбкой, а потом весело и резво рассмеявшись, она призналась, что прежней бури во всяком случае и быть не могло;\r\nчто она давно уже изменила отчасти свой взгляд на вещи, и что хотя и не изменилась в сердце, но все-таки принуждена была очень многое допустить в виду совершившихся фактов;\r\nчто сделано, то сделано, что прошло, то прошло, так что ей даже странно, что Афанасий Иванович все еще продолжает быть так напуганным.\r\nТут она обратилась к Ивану Федоровичу и с видом глубочайшего уважения объявила,\r\nчто она давно уже слышала очень многое об его дочерях, и давно уже привыкла глубоко и искренно уважать их.\r\nОдна мысль о том, что она могла бы быть для них хоть чем-нибудь полезною, была бы, кажется, для нее счастьем и гордостью.\r\nЭто правда, что ей теперь тяжело и скучно, очень скучно; Афанасий Иванович угадал мечты ее;\r\nона желала бы воскреснуть, хоть не в любви, так в семействе, сознав новую цель; но что о Гавриле Ардалионовиче она почти ничего не может сказать.\r\nКажется, правда, что он ее любит; она чувствует, что могла бы и сама его полюбить, если бы могла доверить в твердость его привязанности;\r\nно он очень молод, если даже и искренен; тут решение трудно.\r\nЕй, впрочем, нравится больше всего то, что он работает, трудится и один поддерживает все семейство.\r\nОна слышала, что он человек с энергией, с гордостью, хочет карьеры, хочет пробиться.\r\nСлышала тоже, что Нина Александровна Иволгина, мать Гаврилы Ардалионовича, превосходная и в высшей степени уважаемая женщина;\r\nчто сестра его Варвара Ардалионовна очень замечательная и энергичная девушка; она много слышала о ней от Птицына.\r\nОна слышала, что они бодро переносят свои несчастия; она очень бы желала с ними познакомиться, но еще вопрос, радушно ли они примут ее в их семью?\r\nВообще она ничего не говорит против возможности этого брака, но об этом еще слишком надо подумать; она желала бы, чтоб ее не торопили.\r\nНасчет же семидесяти пяти тысяч, - напрасно Афанасий Иванович так затруднялся говорить о них. Она понимает сама цену деньгам и конечно их возьмет.\r\nОна благодарит Афанасия Ивановича за его деликатность, за то, что он даже и генералу об этом не говорил,\r\nне только Гавриле Ардалионовичу, но однако ж, почему же и ему не знать об этом заранее?\r\nЕй нечего стыдиться за эти деньги, входя в их семью.\r\nВо всяком случае, она ни у кого не намерена просить прощения ни в чем и желает, чтоб это знали.\r\nОна не выйдет за Гаврилу Ардалионовича, пока не убедится, что ни в нем, ни в семействе его нет какой-нибудь затаенной мысли на ее счет.\r\nВо всяком случае, она ни в чем не считает себя виновною, и пусть бы лучше Гаврила Ардалионович узнал,\r\nна каких основаниях она прожила все эти пять лет в Петербурге, в каких отношениях к Афанасию Ивановичу, и много ли скопила состояния.\r\nНаконец, если она и принимает теперь капитал, то вовсе не как плату за свой девичий позор, в котором она не виновата, а просто как вознаграждение за исковерканную судьбу.\r\nПод-конец она даже так разгорячилась и раздражилась, излагая все это (что, впрочем, было так естественно), что генерал Епанчин был очень доволен и считал дело оконченным;\r\nно раз напуганный Тоцкий и теперь не совсем поверил, и долго боялся, нет ли и тут змеи под цветами.\r\nПереговоры однако начались;\r\nпункт, на котором был основан весь маневр обоих друзей, а именно возможность увлечения Настасьи Филипповны к Гане,\r\nначал мало-по-малу выясняться и оправдываться, так что даже Тоцкий начинал иногда верить в возможность успеха.\r\nТем временем Настасья Филипповна объяснилась с Ганей: слов было сказано очень мало, точно ее целомудрие страдало при этом.\r\nОна допускала однако ж и дозволяла ему любовь его, но настойчиво объявила, что ничем не хочет стеснять себя;\r\nчто она до самой свадьбы (если свадьба состоится) оставляет за собой право сказать: \"нет\", хотя бы в самый последний час; совершенно такое же право предоставляет и Гане.\r\nВскоре Ганя узнал положительно, чрез услужливый случай, что недоброжелательство всей его семьи к этому браку и к Настасье Филипповне лично,\r\nобнаруживавшееся домашними сценами, уже известно Настасье Филипповне в большой подробности;\r\nсама она с ним об этом не заговаривала, хотя он и ждал ежедневно.\r\nВпрочем, можно было бы и еще много рассказать из всех историй и обстоятельств, обнаружившихся по поводу этого сватовства и переговоров;\r\nно мы и так забежали вперед, тем более, что иные из обстоятельств являлись еще в виде слишком неопределенных слухов.\r\nНапример, будто бы Тоцкий откуда-то узнал, что Настасья Филипповна вошла в какие-то неопределенные и секретные от всех сношения с девицами Епанчиными, - слух совершенно невероятный.\r\nЗато другому слуху он невольно верил и боялся его до кошмара:\r\nон слышал за верное, что Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только на деньгах,\r\nчто у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и необъятно, непропорционально ни с чем самолюбивая;\r\nчто Ганя хотя и действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть,\r\nначинавшуюся с обеих сторон, в свою пользу, и купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в законные жены, то он возненавидел ее как свой кошмар.\r\nВ его душе будто бы странно сошлись страсть и ненависть, и он хотя и дал наконец, после мучительных колебаний,\r\nсогласие жениться на \"скверной женщине\", но сам поклялся в душе горько отмстить ей за это и \"доехать\" ее потом, как он будто бы сам выразился.\r\nВсе это Настасья Филипповна будто бы знала и что-то втайне готовила.\r\nТоцкий до того было уже струсил, что даже и Епанчину перестал сообщать о своих беспокойствах;\r\nно бывали мгновения, что он как слабый человек, решительно вновь ободрялся и быстро воскресал духом:\r\nон ободрился, например, чрезвычайно, когда Настасья Филипповна дала, наконец, слово обоим друзьям что вечером, в день своего рождения, скажет последнее слово.\r\nЗато самый странный и самый невероятный слух, касавшийся самого уважаемого Ивана Федоровича, увы! все более и более оказывался верным.\r\nТут с первого взгляда все казалось чистейшею дичью.\r\nТрудно было поверить, что будто бы Иван Федорович, на старости своих почтенных лет, при своем превосходном уме и положительном знании жизни и пр.\r\nи пр., соблазнился сам Настасьей Филипповной, - но так будто бы, до такой будто бы степени, что этот каприз почти походил на страсть.\r\nНа что он надеялся в этом случае - трудно себе и представить может быть, даже на содействие самого Гани.\r\nТоцкому подозревалось по крайней мере что-то в этом роде, подозревалось существование какого-то почти безмолвного договора,\r\nоснованного на взаимном проникновении, между генералом и Ганей.\r\nВпрочем, известно, что человек, слишком увлекшийся страстью, особенно если он в летах, совершенно слепнет и готов подозревать надежду там, где вовсе ее и нет;\r\nмало того, теряет рассудок и действует как глупый ребенок, хотя бы и был семи пядей во лбу.\r\nИзвестно было, что генерал приготовил ко дню рождения Настасьи Филипповны от себя в подарок удивительный жемчуг,\r\nстоивший огромной суммы, и подарком этим очень интересовался, хотя и знал, что Настасья Филипповна женщина бескорыстная.\r\nНакануне дня рождения Настасьи Филипповны он был как в лихорадке, хотя и ловко скрывал себя. Об этом-то именно жемчуге и прослышала генеральша Епанчина.\r\nПравда, Лизавета Прокофьевна уже с давних пор начала испытывать ветреность своего супруга, даже отчасти привыкла к ней;\r\nно ведь невозможно же было пропустить такой случай: слух о жемчуге чрезвычайно интересовал ее.\r\nГенерал выследил это заблаговременно; еще накануне были сказаны иные словечки; он предчувствовал объяснение капитальное и боялся его.\r\nВот почему ему ужасно не хотелось в то утро, с которого мы начали рассказ, идти завтракать в недра семейства.\r\nЕще до князя он положил отговориться делами и избежать. Избежать у генерала иногда значило просто-за-просто убежать.\r\nЕму хоть один этот день и, главное, сегодняшний вечер хотелось выиграть без неприятностей.\r\nИ вдруг так кстати пришелся князь. \"Точно бог послал!\" подумал генерал про себя, входя к своей супруге.\r\nV.\r\nГенеральша была ревнива к своему происхождению.\r\nКаково же ей было, прямо и без приготовления, услышать, что этот последний в роде князь Мышкин,\r\nо котором она уже что-то слышала, не больше как жалкий идиот и почти-что нищий, и принимает подаяние на бедность.\r\nГенерал именно бил на эффект, чтобы разом заинтересовать, отвлечь все как-нибудь в другую сторону.\r\nВ крайних случаях генеральша обыкновенно чрезвычайно выкатывала глаза и, несколько откинувшись назад корпусом, неопределенно смотрела перед собой, не говоря ни слова.\r\nЭто была рослая женщина, одних лет с своим мужем, с темными, с большою проседью, но еще густыми волосами,\r\nс несколько горбатым носом, сухощавая, с желтыми, ввалившимися щеками и тонкими впалыми губами.\r\nЛоб ее был высок, но узок; серые, довольно большие глаза имели самое неожиданное иногда выражение.\r\nКогда-то у ней была слабость поверить, что взгляд ее необыкновенно эффектен; это убеждение осталось в ней неизгладимо.\r\n- Принять? Вы говорите его принять, теперь, сейчас? - и генеральша из всех сил выкатила свои глаза на суетившегося пред ней Ивана Федоровича.\r\n- О, на этот счет можно без всякой церемонии, если только тебе, мой друг, угодно его видеть, - спешил разъяснить генерал.\r\n- Совершенный ребенок и даже такой жалкий; припадки у него какие-то болезненные;\r\nон сейчас из Швейцарии, только-что из вагона, одет странно, как-то по-немецкому, и вдобавок ни копейки, буквально; чуть не плачет.\r\nЯ ему двадцать пять рублей подарил и хочу ему в канцелярии писарское местечко какое-нибудь у нас добыть. А вас, mesdames, прошу его попотчевать, потому что он, кажется, и голоден...\r\n- Вы меня удивляете, - продолжала попрежнему генеральша; - голоден и припадки! Какие припадки?\r\n- О, они не повторяются так часто, и притом он почти как ребенок, впрочем образованный.\r\nЯ было вас, mesdames, - обратился он опять к дочерям, - хотел попросить проэкзаменовать его, все-таки хорошо бы узнать, к чему он способен.\r\n- Про-эк-за-ме-но-вать? - протянула генеральша и в глубочайшем изумлении стала опять перекатывать глаза с дочерей на мужа и обратно.\r\n- Ах, друг мой, не придавай такого смыслу... впрочем, ведь как тебе угодно; я имел в виду обласкать его и ввести к нам, потому что это почти доброе дело.\r\n- Ввести к нам? Из Швейцарии?!\r\n- Швейцария тут не помешает; а впрочем, повторяю, как хочешь. Я ведь потому, что, во-первых, однофамилец и, может быть, даже родственник, а во-вторых, не знает, где главу приклонить.\r\nЯ даже подумал, что тебе несколько интересно будет, так как все-таки из нашей фамилии.\r\n- Разумеется, maman, если с ним можно без церемонии; к тому же он с дороги есть хочет, почему не накормить, если он не знает куда деваться? - сказала старшая Александра.\r\n- И вдобавок дитя совершенное, с ним можно еще в жмурки играть.\n - В жмурки играть? Каким образом?\r\n- Ах, maman, перестаньте представляться, пожалуста, - с досадой перебила Аглая.\r\nСредняя, Аделаида, смешливая, не выдержала и рассмеялась.\n - Позовите его, papa, maman позволяет, - решила Аглая.\n Генерал позвонил и велел звать князя.\r\n- Но с тем, чтобы непременно завязать ему салфетку на шее, когда он сядет за стол, - решила генеральша, - позвать Федора, или пусть Мавра.\r\n.. чтобы стоять за ним и смотреть за ним, когда он будет есть. Спокоен ли он, по крайней мере, в припадках? Не делает ли жестов?\r\n- Напротив, даже очень мило воспитан и с прекрасными манерами. Немного слишком простоват иногда...\r\nДа вот он и сам! Вот-с, рекомендую, последний в роде князь Мышкин, однофамилец и, может быть, даже родственник, примите, обласкайте.\r\nСейчас пойдут завтракать, князь, так сделайте честь... А я уж, извините, опоздал, спешу...\r\n- Известно, куда вы спешите, - важно проговорила генеральша.\r\n- Спешу, спешу, мой друг, опоздал! Да дайте ему ваши альбомы, mesdames, пусть он вам там напишет; какой он каллиграф, так на редкость!\r\nталант; там он так у меня расчеркнулся старинным почерком: \"Игумен Пафнутий руку приложил\".\r\n.. Ну, до свидания.\r\n- Пафнутий? Игумен? Да постойте, постойте, куда вы, и какой там Пафнутий? - с настойчивою досадой и чуть не в тревоге прокричала генеральша убегавшему супругу.\r\n- Да, да, друг мой, это такой в старину был игумен... а я к графу, ждет, давно, и главное, сам назначил... Князь, до свидания!\r\nГенерал быстрым шагами удалился.\r\n- Знаю я к какому он графу! - резко проговорила Лизавета Прокофьевна и раздражительно перевела глаза на князя.\r\n- Что бишь! - начала она брезгливо и досадливо припоминая: - ну, что там? Ах, да: ну, какой там игумен?\r\n- Maman, - начала было Александра, а Аглая даже топнула ножкой.\r\n- Не мешайте мне, Александра Ивановна, - отчеканила ей генеральша, - я тоже хочу знать.\r\nСадитесь вот тут, князь, вот на этом кресле, напротив, нет, сюда, к солнцу, к свету ближе подвиньтесь, чтоб я могла видеть. Ну, какой там игумен?\r\n- Игумен Пафнутий, - отвечал князь внимательно и серьезно.\n - Пафнутий? Это интересно; ну, что же он?\r\nГенеральша спрашивала нетерпеливо, быстро, резко, не сводя глаз с князя, а когда князь отвечал, она кивала головой вслед за каждым его словом.\r\n- Игумен Пафнутий, четырнадцатого столетия, - начал князь, - он правил пустынью на Волге, в нынешней нашей Костромской губернии.\r\nИзвестен был святою жизнью, ездил в Орду, помогал устраивать тогдашние дела и подписался под, одною грамотой, а снимок с этой подписи я видел.\r\nМне понравился почерк, и я его заучил.\r\nКогда давеча генерал захотел посмотреть, как я пишу, чтоб определить меня к месту, то я написал несколько фраз разными шрифтами,\r\nи между прочим \"Игумен Пафнутий руку приложил\" собственным почерком игумена Пафнутия.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Островский А","role":"user"},{"content":"Снегурочка выбегает из кустов.\n\n С н е г у р о ч к а\n\n Стойте!\n Обманщик Лель, зачем же я ждала,\r\nПлела венок? Ведь не затем, чтоб после\n Смочить его слезами. Ты уж так бы\n Сказал тогда: Снегурочка, плети,\r\nПлети венок и плачь, роняй слезинки\n На каждый лист, на каждый лепесток!\n А ты манил.\n\n К у п а в а\r\nСнегурочка, да чем же\n Встречать тебе восход Ярила-Солнца?\n Когда его встречаем, жизни сила,\r\nОгонь любви горит у нас в очах,\n Любовь и жизнь - дары Ярила-Солнца;\n\t\t Его ж дары ему приносят девы\r\nИ юноши; а ты сплела венок,\n Надела бус на шейку, причесалась,\n Пригладилась - и запон, и коты\r\nНовехоньки, - тебе одна забота,\n Как глупому ребенку, любоваться\n На свой наряд да забегать вперед,\r\nПоодаль стать, - в глазах людей вертеться\n И хвастаться обновками.\n\n С н е г у р о ч к а\n\n Купава,\r\nРазлучница! Твое же это слово;\n\t\t Сама меня разлучницей звала,\n Сама же ты и разлучаешь с Лелем.\n\n Л е л ь\r\nСнегурочка, подслушивай почаще\n Горячие Купавы речи! Время\n Узнать тебе, как сердце говорит,\r\nКогда оно любовью загорится.\n Учись у ней любить и знай, что Лелю\n Не детская любовь нужна. Прощай!\r\n(Убегает с Купавой.)\n\n С н е г у р о ч к а\n\n Обманута, обижена, убита\n Снегурочка. О мать, Весна-Красна!\r\nБегу к тебе и с жалобой и с просьбой:\n\t\t Любви прошу, хочу любить! Отдай\n Снегурочке девичье сердце, мама!\r\nОтдай любовь иль жизнь мою возьми!\n\n (Убегает.)\n\n ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ\n\n ЛИЦА:\n\n Царь Берендей.\r\nСнегурочка.\n Мизгирь.\n Лель.\n Весна-Красна.\n Все берендеи, свита Весны, цветы.\r\nЯрилииа долина: слева (от зрителей) отлогая покатость,\n покрытая невысокими кустами; справа - сплошной лес; в\r\nглубине озеро, поросшее осокой и водяными растениями с\n роскошными цветами; по берегам цветущие кусты с\r\nповисшими над водою ветвями; с правой стороны озера\n голая Ярилина гора, которая оканчивается острою\r\nвершиной. Утренняя заря.\n\n ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ\n\n Призрак Снегурочки несется, едва касаясь земли.\n Мизгирь идет за ним.\r\nМ и з г и р ь\n\n Всю ночь в глазах мелькает милый образ.\n Снегурочка, постой одно мгновенье.\n\n (Убегает за призраком в лес,)\r\nСнегурочка сходит с горы.\n\n ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ\n\n Снегурочка, потом Весна.\n\n С н е г у р о ч к а\r\n(обращаясь к озеру)\n\n Родимая, в слезах тоски и горя\n Зовет тебя покинутая дочь.\n Из тихих вод явись - услышать стоны\r\nИ жалобы Снегурочки твоей.\n\n Из озера поднимается Весна, окруженная цветами.\n\n В е с н а\r\nСнегурочка, дитя мое, о чем\n Мольбы твои? Великими дарами\n Могу тебя утешить на прощанье.\r\nПоследний час Весна с тобой проводит,\n С рассветом дня вступает бог Ярило\n В свои права и начинает лето.\r\n(Подходит к Снегурочке.)\n\n Чего тебе недостает?\n\n С н е г у р о ч к а\n\n Любви!\n Кругом меня все любят, все счастливы\r\nИ радостны, а я одна тоскую;\n\t\t Завидно мне чужое счастье, мама.\n Хочу любить - но слов любви не знаю,\r\nИ чувства нет в груди; начну ласкаться -\n Услышу брань, насмешки и укоры\n За детскую застенчивость, за сердце\r\nХолодное. Мучительную ревность\n Узнала я, любви еще не зная.\n Отец-Мороз, и ты, Весна-Красна,\r\nДурное мне, завистливое чувство\n Взамен любви в наследство уделили;\n\t\t В приданое для дочки положили\r\nБессонные томительные ночи\n И встречу дня без радости. Сегодня,\n На ключике холодном умываясь,\r\nВзглянула я в зеркальные струи\n И вижу в них лицо свое в слезах,\n Измятое тоской бессонной ночи.\r\nИ страшно мне: краса моя увянет\n\t\t Без радости. О мама, дай любви!\n Любви прошу, любви девичьей!\n\n В е с н а\n\n Дочка,\r\nЗабыла ты отцовы спасенья.\n Любовь тебе погибель будет.\n\n С н е г у р о ч к а\n\n Мама,\r\nПусть гибну я, любви одно мгновенье\n Дороже мне годов тоски и слез.\n\n В е с н а\n\n Изволь, дитя, - любовью поделиться\r\nГотова я; родник неистощимый\n Любовных сил в венке моем цветочном.\n Сними его! Присядь ко мне поближе!\r\nВесна садится на траву. Снегурочка подле нее.\n Цветы окружают их.\n\n Смотри, дитя, какое сочетанье\r\nЦветов и трав, какие переливы\n Цветной игры и запахов приятных!\n Один цветок, который ни возьми,\r\nДуши твоей дремоту пробуждая,\n Зажжет в тебе одно из новых чувств,\n Незнаемых тобой, - одно желанье,\r\nОтрадное для молодого сердца,\n А вместе все, в один венок душистый\n Сплетясь пестро, сливая ароматы\r\nВ одну струю, - зажгут все чувства разом,\n И вспыхнет кровь, и очи загорятся,\n Окрасится лицо живым румянцем\r\nИграющим, - и заколышет грудь\n Желанная тобой любовь девичья.\n\t\t Зорь весенних цвет душистый\n\t\t Белизну твоих ланит,\r\nБелый ландыш, ландыш чистый\n\t\t Томной негой озарит.\n\t\t Барской спеси бархат алый\n\t\t Опушит твои уста,\r\nДаст улыбку цветик малый -\n\t\t Незабудка-красота.\n\t\t Роза розой заалеет\n\t\t На груди и на плечах,\n\t\t Василечек засинеет\r\nИ просветится в очах.\n Кашки мед из уст польется\n Чарованием ума,\n Незаметно проберется\r\nВ душу липкая Дрема.\n Мак сердечко отуманит,\n Мак рассудок усыпит.\n Хмель ланиты нарумянит\n И головку закружит.\r\n(Надевает венок на голову Снегурочки.)\n\n С н е г у р о ч к а\n\n Ах, мама, что со мной? Какой красою\r\nЗеленый лес оделся! Берегами\n И озером нельзя налюбоваться.\n Вода манит, кусты зовут меня\r\nПод сень свою; а небо, мама, небо!\n Разлив зари зыбучими волнами\n Колышется.\n\n В е с н а\r\nСнегурочка, прощай,\n Дитя мое! Любовным ароматом\n Наполнилась душа твоя. Кипучий\n Восторг страстей тебя охватит скоро;\r\nКрасой лугов и озером зеркальным\n Дотоле ты любуешься, пока\n На юношу не устремятся взоры.\r\nТогда лишь ты вполне узнаешь силу\n И власть любви над сердцем. С первой встречи\r\nСчастливца ты даришь любовью, кто бы\n Ни встретился тебе. Но, радость-дочка,\n Таи любовь от глаз Ярила-Солнца,\r\nСпеши домой, не медля: не любуйся\n Багряными потоками рассвета, -\n Вершины гор покрылись позолотой,\r\nИ скоро царь светил осветит землю.\n Беги домой тропинками лесными\n В тени кустов и избегая встречи;\r\nПредчувствие тревожит сердце мне.\n\t\t Прощай, дитя, до нового свиданья,\n И матери советов не забудь.\r\n(Опускается в озеро.)\n\n С н е г у р о ч к а\n\n Какое я сокровище храню\n В груди моей. Ребенком прибежала\r\nСнегурочка в зеленый лес - выходит\n Девицею с душой счастливой, полной\n Отрадных чувств и золотых надежд.\r\nСнесу мой клад тропинкой неизвестной;\n\t\t Одна лишь я по ней бродила, лешим\n Протоптана она между болотом\r\nИ озером. Никто по ней не ходит,\n Лишь лешие, для шутки, горьких пьяниц\n Манят по ней, чтоб завести в трясину\r\nБез выхода.\n\n (Идет в лес.)\n\n Навстречу ей выходит Мизгирь.\n\n ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ\n\n Снегурочка, Мизгирь.\r\nМ и з г и р ь\n\n Снегурочка!\n\n С н е г у р о ч к а\n\n Ах, встреча!\n\n М и з г и р ь\n\n Снегурочка, мои слабеют силы,\r\nВсю ночь ловлю тебя. Остановись!\n Боишься ты?\n\n С н е г у р о ч к а\n\n О нет, Мизгирь, не страхом\r\nПолна душа моя. Какая прелесть\n В речах твоих! Какая смелость взора!\n Высокого чела отважный вид\r\nИ гордая осанка привлекают,\n Манят к тебе. У сильного - опоры,\n У храброго - защиты ищет сердце\r\nСтыдливое и робкое. С любовью\n Снегурочки трепещущая грудь\n К твоей груди прижмется.\n\n М и з г и р ь\r\n(обнимая ее)\n\n Жадным слухом\n Ловлю твои слова, боюсь поверить\n Блаженству я, Снегурочка.\r\nС н е г у р о ч к а\n\n О милый,\n Прости меня! Чего-то я боялась,\n Смешно самой и стыдно, берегла\r\nКакое-то сокровище, не зная,\n Что все, что есть на свете дорогого,\n Живет в одном лишь слове. Это слово:\r\nЛюбовь.\n\n М и з г и р ь\n\n Еще отрадных слов, еще,\n И счастию не будет меры.\n\n С н е г у р о ч к а\r\nМилый,\n Позволь взглянуть в твое лицо, в огонь\n Твоих очей вглядеться! Слушай, прежде\r\nСчитала я девичью миловидность,\n Сребристый пух ланит и нежность кожи\n За лучшую красу. Не понимаю,\r\nСлепа, глупа была. Да разве можно\n Красу девиц равнять с твоей красою?\n Незрелый цвет девичьей нежной кожи\r\nРавнять с мужским румянцем загрубелым?\n Снегурочка твоя, бери в свой дом\n Жену свою, - любить и нежить буду,\r\nЛовить твой взгляд, предупреждать желанья.\n Но, милый мой, бежим скорее, спрячемся\r\nЛюбовь свою и счастие от Солнца,\n Грозит оно погибелью! Бежим,\n Укрой меня! Зловещие лучи\n Кровавые страшат меня. Спасай,\r\nСпасай свою Снегурочку!\n\n М и з г и р ь\n\n Дитя,\n Спасать тебя? Любовь твоя - спасенье\r\nИзгнаннику. На солнечном восходе\n\t\t Мизгирь тебя супругою покажет,\n И царский гнев правдивый укротится,\r\nИ, милостью богатый, Берендей\n Младой чете свою окажет ласку.\n\n С н е г у р о ч к а\n (на коленях)\r\nЗавет отца и матери, о милый,\n Не смею я нарушить. Вещим сердцем\n Почуяли они беду, - таить\n Велели мне мою любовь от Солнца.\r\nПогибну я! Спаси мою любовь,\n Спаси мое сердечко! Пожалей\n Снегурочку!\n\n М и з г и р ь\r\nПокорными серцами\n Привыкла ты владеть, привыкла тешить\n Угодами обычай прихотливый.\n Но сердцем я не мальчик - и любить,\r\nИ приказать умею: оставайся!\n\n С н е г у р о ч к а\n\n Не прихоть, нет. В руках твоих погибнет\r\nСнегурочка!\n\n М и з г и р ь\n\n Оставь ребячьи страхи\n Неведомой беды! Но если вправду\r\nБеда придет - тогда погибнем вместе.\n\n С н е г у р о ч к а\n\n Смотри, смотри! Все ярче и страшнее\r\nГорит восток. Сожми меня в объятьях,\n Одеждою, руками затени\n От яростных лучей, укрой под тенью\r\nСклонившихся над озером ветвей.\n\n (Становится под тенью куста.)\n\n Из лесу по горе сходит народ; впереди гусляры играют\r\nна гуслях и пастухи на рожках, за ними царь со свитой,\n за царем попарно женихи и невесты в праздничных одеждах,\r\nдалее все берендеи. Сойдя в долину, народ разделяется на\n две стороны.\n\n ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ\r\nСнегурочка, Мизгирь, Царь Берендеи, Лель и весь\n народ. Все с ожиданием смотрят на восток и при\r\nпервых лучах солнца запевают.\n\n О б щ и й х о р\n\n О д н а с т о р о н а:\n\n А мы просо сеяли, сеяли,\r\nОй Дид-Ладо, сеяли, сеяли.\n\n Д р у г а я с т о р о н а:\n\n А мы просо вытопчем, вытопчем,\n Ой Дид-Ладо, вытопчем, вытопчем.\r\n1-я:\n\n А чем же вам вытоптать, вытоптать,\n Ой Дид-Ладо, вытоптать, вытоптать?\n\n 2-я:\r\nА мы коней выпустим, выпустим,\n Ой Дид-Ладо, переймем, переймем.\n\n 1-я:\n\n А мы коней переймем, переймем,\r\nОй Дид-Ладо, переймем, переймем.\n\n 2-я:\n\n А мы коней выкупим, выкупим,\n Ой Дид-Ладо, выкупим, выкупим.\r\n1-я:\n\n А чем же вам выкупить, выкупить,\n Ой Дид-Ладо, выкупить, выкупить?\n\n 2-я:\r\nА мы дадим девицу, девицу,\n Ой Дид-Ладо, девицу, девицу.\n\n 1-я:\n\n А нашего полку прибыло, прибыло,\r\nОй Дид-Ладо, прибыло, прибыло.\n\n 2-я:\n\n А нашего полку убыло, убыло,\n Ой Дид-Ладо, убыло, убыло.\r\nПри пении обе стороны сближаются медленными шагами\n под размер песни. При конце песни женихи берут\n невест и кланяются царю.\r\nЦ а р ь\n\n Да будет ваш союз благословен\n Обилием и счастием! В богатстве\n И радости живите до последних\r\nГодов своих в семье детей и внуков!\n Печально я гляжу на торжество\n Народное: разгневанный Ярило\r\nНе кажется, и лысая вершина\n Горы его покрыта облаками.\n Недоброе сулит Ярилин гнев:\n\t\t Холодные утра и суховеи,\r\nМедвяных рос убыточные порчи,\n Неполные наливы хлебных зерен,\n Ненастную уборку - недород,\r\nИ ранние осенние морозы,\n Тяжелый год и житниц оскудненье.\n\n М и з г и р ь\n (подводя Снегурочку к царю)\r\nВеликий царь, твое желанье было\n Законом мне, и я его исполнил:\n\t\t С Снегурочкой на брак благослови,\r\nПрости вину мою и гнев на милость\n Перемени!\n\n Г о л о с а и з н а р о д а\n\n О, диво, полюбила\n Снегурочка.\r\nЦ а р ь\n\n Охотой ли, девица\n Снегурочка, вручаешь жениху\n Судьбу свою? С твоей рукою вместе\r\nДаешь ли ты любовь ему?\n\n С н е г у р о ч к а\n\n О царь!\n Спроси меня сто раз, сто раз отвечу,\r\nЧто я люблю его. При бледном утре\n Открыла я избраннику души\n Любовь свою и кинулась в объятья.\r\nПри блеске дня теперь, при всем народе,\n В твоих глазах, великий Берендей,\n\t\t Готова я для жениха и речи,\r\nИ ласки те сначала повторить.\n\n Яркий луч солнца порезывает утренний туман\n и падает на Снегурочку.\r\nНо что со мной: Блаженство или смерть?\n Какой восторг! Какая чувств истома!\n О Мать-Весна, благодарю за радость,\r\nЗа сладкий дар любви! Какая нега\n Томящая течет во мне! О Лель,\n В ушах твои чарующие песни,\r\nВ очах огонь... и в сердце... и в крови\n Во всей огонь. Люблю и таю, таю\n От сладких чувств любви! Прощайте, все\r\nПодруженьки, прощай, жених! О милый,\n Последний взгляд Снегурочки тебе.\n\n (Тает.)\n\n М и з г и р ь\r\nСнегурочка, обманщица, живи,\n Люби меня! Не призраком лежала\n Снегурочка в объятиях горячих:\r\nТепла была; и чуял я у сердца,\n Как сердце в ней дрожало человечье.\n Любовь и страх в ее душе боролись,\r\nОт света дня бежать она молила.\n Не слушал я мольбы - и предо мною\n Как вешний снег растаяла она.\r\nСнегурочка, обманщица не ты:\n\t\t Обманут я богами; это шутка\n Жестокая судьбы. Но если боги\n Обманщики - не стоит жить на свете!\r\n(Убегает на Ярилину гору и бросается в озеро.)\n\n Ц а р ь\n\n Снегурочки печальная кончина\r\nИ страшная погибель Мизгиря\n Тревожить нас не могут; Солнце знает,\n Кого карать и миловать. Свершился\r\nПравдивый суд! Мороза порожденье -\n Холодная Снегурочка погибла.\n Пятнадцать лет она жила меж нами,\r\nПятнадцать лет на нас сердилось Солнце.\n Теперь, с ее чудесною кончиной,\n Вмешательство Мороза прекратилось.\r\nИзгоним же последний стужи след\n Из наших душ и обратимся к Солнцу.\n И верю я, оно приветно взглянет\r\nНа преданность покорных берендеев.\n Веселый Лель, запой Яриле песню\n Хвалебную, а мы к тебе пристанем.\r\nПалящий бог, тебя всем миром славим!\n Пастух и царь тебя зовут, явись!\n\n Л е л ь\n (запевает)\r\nСвет и сила,\n\t\t\t Бог Ярило.\n Красное Солнце наше!\n Нет тебя в мире краше.\n\n О б щ и и х о р\r\nСвет и сила,\n\t\t\t Бог Ярило.\n Красное Солнце наше!\n Нет тебя в мире краше. На вершине горы на несколько мгновений рассеивается туман,\n показывется Ярило в виде молодого парня в белой одежде, в\r\nправой руке светящаяся голова человечья, в левой - ржаной\n сноп. По знаку царя прислужники несут целых жаренных быков\r\nи баранов с вызолоченными рогами, бочонки и ендовы с пивом\n и медом, разную посуду и все принадлежности пира.\r\nХ о р\n (допевает)\n\n Даруй, бог света,\n\t\t\t Теплое лето.\n Красное Солнце наше!\n Нет тебя в мире краше.\r\nКраснопогодное,\n\t\t\t Лето хлебородное.\n Красное Солнце наше!\n Нет тебя в мире краше.\n\n 1873 год","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Решетников Ф","role":"user"},{"content":"И стал я справлять службу такую же, как и отец.\r\nЛес был разделен на площади, и мне назначено было ходить по одной делянке, на грани по восточной стороне, верст на пять;\r\nрядом, по другим делянкам, были другие сторожа: мой отец и еще двое наших соседей.\r\nУ каждого из нас был балаган, а на дороге кордон, где жили двое полесовщиков - один старший, другой младший, - и заезжали объездчики, которые наблюдали только за нами и объезжали лес.\r\nЛесничий к нам ездил раз в месяц и драл нас всех за то, что находил лес вырубленным.\r\nПомощник его да подлесничие ездили каждую неделю; но их полесовщики поили водкой и давали им денег.\r\nЖизнь в лесу была хорошая: ходи либо лежи, только скучновато, и ответственность большая.\r\nНа кордоне было лучше наших балаганов, потому, значит, что там изба была устроена с полатями, печью, и окно настоящее было.\r\nПолесовщики редко выходили на дорогу, а сидели в избушке или спали, и оттого порубщики часто провозили лес.\r\nОбъездчики были нашими начальниками, но им давали денег. Я был тогда молод, но бойкий парень.\r\nКак только услышу, кто-то рубит лес, сейчас в лес, и топор с ружьем возьму с собой. Поймаю порубщика, обрублю оглобли и закричу кого-нибудь.\r\nПридет другой сторож с ружьем, станет просить денег; тот не даст, мы его скрутим и отдадим на руки объездчикам.\r\nЗа это мне давали награды, и как я часто ловил, то лесничий со мной был ласков и часто брал к себе в денщики. В лесу скучно было.\r\nХодишь-ходишь, дровец порубишь, выстрелишь в белку или в птицу какую. Зверей у нас не было, а птиц было мало, только рябки.\r\nВ лесу я познакомился с полесовщиком Степаном Ермолаичем. Славный он был человек, седой уже, весельчак такой.\r\nКак начнет рассказывать что-нибудь, только знай слушай. Он все книжки разные читал, светские и духовные.\r\nЗахотелось больно мне выучиться грамоте от него. До этой поры я ни аза в глаза не знал.\r\nА просить его мне казалось стыдно, что такой большой я, а читать не умею. Думал я: где уж мне выучиться, коли отец не знает грамоте.\r\nА почему он не знает? Отчего все сторожа спрашивают у Степана Ермолаича: это как, а это почему? Видно, грамота больно тяжка...\r\nПрихожу я однажды в избу. Степан Ермолаич сидит в очках с медной оправой и читает житие святых. Его слушают человека три. \n - Что, скучно, братан? - спросил он меня.\r\n- Скучно, дедушка. \n - Плохо. \n - Ты о чем читаешь? \n - Да как святая Екатерина мучилась.- И стал он мне рассказывать, как она мучилась.\r\nВ это время я не утерпел и сказал: \n - Как бы это мне научиться да все знать? \n - Научиться можно, а все знать нельзя.\r\n- Нет, уж мне не научиться. \n - Только прилежание имей - выучишься. Я сам на двадцать первом году выучился. \n - Научи меня, дедушка! \n - Ладно.\r\nНу, и стал он учить меня так. Взял какую-то книжечку и стал показывать буквы и говорит: вот смотри, как эта буква напечатана, а эта вот иначе, тут опять так.\r\nВот, к примеру, возьмем: \"изба\". Вот тебе и, вот земля, вот буки, вот аз.\r\nПотом рассказал мне, сколько у нас букв всех, пересчитал и мне велел запомнить. Часа три он мне толковал азбуку без книги.\r\nЯ половину запомнил; как пошел к своему балагану, все твердил: аз, буки... а как лег спать, все перезабыл.\r\nНочью я то и дело просыпался, так у меня и вертелись на языке аз да буки. Когда пробудился, половину вспомнил и стал отыскивать в книге.\r\nМного было в ней букв, много походящих одна на другую. Долго я старался отыскать избу - не нашел, а нашел только бог, они.\r\nБога я знал, а они никак не мог понять, что за штука такая. Попалось мне колесо - ну, это знаю, попалось добро - не мог понять.\r\nПошел опять к старику. Растолковал он мне все как есть. Так я учился полгода, а в год совсем выучился. Стал у него просить книжек и читал.\r\nПотом, когда я бывал у лесничего, правил должность денщика, времени свободного много было; стал просить у него книжек; он, спасибо, давал.\r\nЛесничему я понравился, и он велел учиться мне писать. Писать меня учил тот же Степан Ермолаич. Только сам он плохо писал. Все-таки я и писать умел.\r\nЗа это и за то, что я был исправен, и за то, что старался всячески угодить лесничему, он меня полесовщиком сделал, дал денег на лошадь и послал на кордон в другую площадь.\r\nВот, значит, ученье мне помогло: чином повысили. Стал я копить деньги от доходов и покупать старые книжонки на рынке.\r\nКупишь и читаешь; хоть дрянь, а все лучше, чем сложа руки сидеть. И узнал-то я от книг больше и удивлялся, как это я так скоро выучился.\r\nА все спасибо Степану Ермолаичу. Славный он был человек, дай ему бог царства небесного. Умнеющая голова был.\r\nТолько - не тем будь помянут - с женою не жил в ладах. Жена жила в городе, детей имела, а он на кордоне жил со вдовой мастерской, Анисьей Панкратьевной.\r\nНе любилась ему жена, хотя и молодая была баба, красавица, на коей он в третий раз женился, потому, значит, что она лесничему просто прислуживала.\r\n\"А это так было, - рассказывал Степан Ермолаич. - Приехал к нам новый лесничий, не молодой уж, холостой.\r\nВ это время я был женат третьим браком и как раз в день его приезда дежурил у него.\r\nТолько, значит, он переночевал и говорит мне: \"Послушай, любезный, не знаешь ли ты такой женщины, которая могла бы мне рубашки вычистить?\r\n\" Я говорю: \"Насчет этого не сомневайтесь, ваше благородие, я жене своей отдам\".\r\n- \"Умеет ли твоя жена чистить белье?\" - \"Отчего не умеет, ваше благородие\". - \"Ну, так ты ее пошли ко мне\".\r\nПослал я жену к лесничему, ну, а там и пошло; стал он ей денег давать да чаем поить, а меня на кордон послал и не велел оттуда выходить.\r\nЯ и говорил ему, что, мол, ваше благородие, у меня дети. А он и говорит: \"Черт ли мне в твоих детях? Ты слушай, что тебе приказывают...\r\n\" Я опять и говорю: \"Да ведь, ваше благородие, жена моя вам не пара, вы не имеете права обижать меня...\" Он и говорит: \"Если ты еще поговоришь, я вздуть тебя велю.\r\n..\" Ну, я так и ушел на кордон и жене попустился, потому, значит, жаловаться некому, а коли пожалуешься - хуже будет...\r\nБыла у нас гулящая баба, молодая; ну вот, я ее и подговорил и стал жить с ней, потому, значит, без бабы нашему брату нельзя жить...\"\r\nС Анисьей Панкратьевной Степан Ермолаич жил пять лет, до самой смерти. Я знал его жену и дом и с детьми игрывал. Насчет жены все наши мастеровые толковали, а ей нипочем было.\r\nДети Степана Ермолаича, постарше, были взяты в работы, а помоложе - росли так же, как и я, только часто голодом сидели от непорядков матери и воровством занимались.\r\nНе нравился мне один объездчик, Филатов. По его милости часто лесничий наказывал нашего брата, полесовщиков да сторожей, потому, значит, он фискалил лесничему.\r\nПридет, например, ко мне в избушку и говорит: \"Что ты, Иванов, не ловишь мошенников? Я сколько сегодня видел, как они с дровами ехали.\r\nПокажи книгу?\" У нас велась в избушке книга, в коей мы записывали, сколько тогда-то из леса увезено дров да бревен.\r\nЕсли дашь ему денег - ничего, а если нету - он лесничему пожалуется; приедет подлесничий или сам лесничий и передерет меня и прочих рабов божиих.\r\nМеня он крепко недолюбливал за то, что я не кланялся ему, и хотя я исправно вел себя, но часто меня драли, неизвестно за что...\r\nНа девятнадцатом году задумалось мне жениться. Скучно стало одному жить, да и куда ни посмотришь - все женатые; на что и товарищи мои, с коими я маленький играл, - все переженились.\r\nБыла у меня на примете девка Офимья, бойкая такая была.\r\nХоть она и некрасива была, а нравилась мне: привык я уж к ней, потому, значит, маленькие мы вместе бегали, а жила она с матерью вдовой и двумя братьями, женатыми, против нашего дома.\r\nНа что, кажется, я уж парень был толковый, а от шалостей все еще не отставал.\r\nПопадется это навстречу Офимья, я ее за бок ущипну, а она подлецом меня называет; несет она воду, я ведро брошу на землю, она в спину меня коромыслом колотит.\r\n.. Разные разности я с ней делал.\r\nОдин раз, летом, она попалась мне навстречу - нитки на палке несла на реку Мельковку. Я подошел к ней и ущипнул ее руку.\r\nОна заругалась: \n - Я то, варнака! Что ты балуешь? - и она ударила мена палкой. Я ее опять ущипнул.\r\n- Да что ты, в самом деле, за разбойник такой! - Она плюнула мне в лицо. \n - Экая ты толстая! Ишь какая жирная.\r\n- Типун бы тебе на язык! Чтой-то, Ванька, от тебя прохода пот?.. \n - А выходи за меня замуж, и проход будет!\r\n- Вот уж! за разбойника экова!\r\nНу, и стал я уговаривать ее, как только увижу ее. Согласилась. Она жила в бедной семье, и там ее постоянно корили чем-нибудь, называли дармоедкой и заставляли делать за всех.\r\nСказал я об этом отцу; тот поругался, зачем я беру бедную, да как понял сам, что богатых в нашей улице не было, согласился. Ну, дело и уладилось.\r\nБрат между тем пристроил к дому еще горенку и жил с женой в горенке; только мне не хотелось жить с ним: жена его уж больно капризна была.\r\nПошел я к лесничему: он выхлопотал мне место за Вознесенской церковью и покос и велел строить дом, а на свадьбу дал три рубля денег.\r\nНа свадьбе весело было. А на другой день после свадьбы меня выстегали. Поехал, значит, лесничий леса смотреть и нашел много порубок; ну объездчик Филатов и нажаловался на меня.\r\nМеня и потребовали утром к лесничему, а тот в полицию спровадил. Обещался в сторожа сместить.\r\nСкверное было житье моей жене с братом: постоянно ее упрекали голью да ленивой; она жаловалась мне, и я увез ее в кордон.\r\nНа кордоне мы весело жили. Хорошее было житье с Офимьей. На что и Степан Ермолаич - завидовал мне.\r\nТолько он не долго прожил после моей женитьбы: уколотили его, голубчика, порубщики.\r\nАнисья Панкратьевна после его смерти где-то в стряпках жила, да жила, кажется, с месяц, потом нищею стала.\r\nЖену свою я научил дрова рубить и с ней возил в город к своему месту дрова и лес. На месте сначала маленькую избушку состроил, в виде бани, и жил в ней свободную неделю.\r\nВ ней Офимья хлеб пекла, щи варила, и мылись мы и парились по субботам, а между тем я делал срубы на дом да на погреб, а Офимья землю копала да гряды ладила.\r\nТак мы и маялись два года. Сынишко у нас родился; Александром назвали.\r\nВ два года я с отцом да с женой выстроил себе дом с кухней и комнатой, сарайчик и погреб, а избушка осталась баней в огороде, который мы огородили тыном.\r\nИ стал я настоящий семьянин, и к дому моему дощечку прибили, что этот дом полесовщика Ивана Иванова.\r\nОтец мой со мной жил, да помер через год, как мы вошли в дом, а мать и теперь жива, только живет у Семена, которого она больно любит.\r\nНашего брата, лесную стражу, часто меняли на разные места. Это так уж лесничему хотелось.\r\nТак и я до воли на шести кордонах был и почти всю дистанцию знаю, как свой покос: знаю, где какой межевой столб стоит, где какая речка пробегает, где какой лес растет.\r\nЧасто я бывал от города верстах в пятнадцати и жил там по месяцу, а дома жил только неделю;\r\nчасто работал на казну: прикажет лесничий леса нарубить да траву косить, и делаешь с прочими к сроку, а не сделаешь - выстегают:\r\nуж такой порядок был заведен, а мы были люди все равно что рядовые солдаты, и делали с нами что хотели.\r\nУ нас был такой лесничий, что он, кажись, норовил только карман набить.\r\nПоймаю, например, я его порубщиков. Они выругают, приколотят меня и говорят, что лесничий велел рубить.\r\nПойдешь к лесничему, станешь жаловаться на порубщиков, а он тебя же и выругает: \"Какое дело тебе, скотина, до такого-то? Я велел и только.\r\n..\" А лес такой, из которого он сам никому из нас не приказывал даже на себя рубить, не только что отпускать по билетам.\r\nИли посмотришь на билет того, кто хочет рубить лес.\r\nНа билете написано чернилами: отпустить по закону столько-то и денег столько-то взять следует, - а на боку написано лесничим, карандашом:\r\nотпустить ему столько-то бревен и не заносить в книгу.\r\nЭто, значит, он с богатыми людьми сам дела имел и деньги себе брал. Вот и мы, глядя на лесничего, спускали лес за деньги и сами продавали.\r\nПотому мы это делали - жалованье было маленькое, да и то часто не давали, или если давали, так мы делились с писарем лесничего да объездчиками, а те - с лесничим.\r\nА продашь дров да бревен, и поправишься. За нами некому было, кроме лесничего, следить, а если не дадут деньги порубщики - ничего не сделаешь.\r\nОни же пойдут к лесничему, дадут ему денег. Тем и кончится все. А если представишь кого-нибудь к лесничему, да тот бедный - его под суд упекут, да и ты попадешь под суд.\r\nВот, например, я уже по двум делам попался и по одному в подозрении оставили. По первому делу я так попался.\r\nПривел я порубщика к лесничему, стал лесничий просить с него денег, а у того нет.\r\nНачалось следствие. Стали смотреть место порубки и нашли, что леса много вырублено, а порубщика я поймал только с четырьмя бревнами.\r\nКто вырубил лес? Ну, и потянули меня. Я отпирался, что но видал и на этом кордоне был недавно... И по другому делу - кто-то лес зажег.\r\nСтали спрашивать объездчиков, полесовщиков и сторожей - никто не видал.\r\nА это часто делают городские мастеровые, для того что пальник дозволяли возить свободно. Ну и оставили нас всех в подозрении.\r\nПлохо было, братец ты мой, наше управление,\r\nи при нашей бедности да строгости над нами и наказаниями лесничего мы спустя рукава караулили лес и редко-редко представляли порубщиков к лесничему,\r\nпотому, значит, боялись, как бы ни за что под суд не попасть.\r\nОттого у нас в редкой площади был один лес, а то все больше лес был только по краям грани, и с вида казалось, что леса много, а внутри одни пни да поле большое.\r\nЛесничие нас драли за худой присмотр, а сами наживали лесом деньги и отписывались, что леса много - столько-то-де десятин, чего и не бывало вовсе...\r\nПодлесничие мошенничали с объездчиками, сами продавали лес и делились с лесничими. А главный лесничий хотя и бывал в лесу редко, но лесничие умасливали его.\r\nПод конец доходов у нас мало стало, потому порубщики платили мало.\r\nМы брали со всех от рубки леса по закону и по своему разуму, а все-таки денег у нас не водилось, потому, значит, у каждого было большое семейство и мы любили изрядно выпить.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Чарская Л","role":"user"},{"content":"Кавалерийский юнкер хохочет басом, нарядные барышни дискантом, Лили так взвизгивает и трясет головою,\r\nчто все ее кудри пляшут какой-то своеобразный танец вокруг ее, покрасневшего от смеха, лица.\r\nГимназист и кадеты легонько подфыркивают и поминутно закрывают рты носовыми платками.\r\nИ даже серьезная Наташа и та улыбается своей тихой улыбкой.\r\n-- Нет! Нет, это великолепно. Une demoiselle и желает играть в солдаты! -- кричит юнкер, весь трясясь от смеха. \n Противные!\r\n\"Ах, Господи, и зачем меня привели сюда! -- тоскливо сжимается мое сердце. --Скажу \"солнышку\", что никогда не приду больше\".\r\nИ, круто повернувшись спиной к \"противной компании\", как я мысленно окрестила Вовиных гостей, я иду по дорожке сада.\r\nВокруг меня розы, левкои и душистый горошек. Пчелы и осы жужжат в воздухе. До приторности, до душноты пахнет цветами. \n На повороте аллеи мелькает белый китель отца.\r\n-- Солнышко! -- кричу я неистово, бросаясь к нему со всех ног, -- не бери меня больше сюда, здесь противно и скучно. Солн...\r\nЯ обрываю на полуслове, потому что мой отец не один.\r\nС ним высокая худенькая девушка с огромными иссера-синими, близорукими глазами, очень румяная и гладко-прегладко причесанная на пробор.\r\nЧто-то холодное, что-то высокомерное было в тонком с горбинкой носе и в серых выпуклых глазах девушки.\r\n-- Кузина Нэлли. --проговорил \"солнышко\", поворачиваясь к черноволосой девушке, -- вот моя девочка, полюбите ее!\r\nДевушка приставила черепаховый лорнет к глазам и окинула меня очень внимательным взглядом.\r\n-- Какая нарядная! -- произнесла она сдержанно. Сама она была одета очень скромно во что-то светло-серое. Костюм, однако, безукоризненно сидел на ней.\r\nОна протянула мне руку. Я нерешительно подала свою. Быстрым взглядом обежала она мои пальцы, и вдруг брезгливая улыбка сморщила ее губы.\r\n-- По кому ты носишь траур, дитя? -- сносила она, слегка улыбаясь.\r\nЯ не поняла сначала и робко взглянув на \"солнышко\". Лицо отца было залито румянцем, в глазах его видно было смущение. Тогда я, недоумевая, взглянула на мои пальцы.\r\nНичего, решительно ничего особенного не находила я в этих тоненьких , красноватых детских пальчиках, если не считать резких черных полосок под ногтями на самых концах.\r\nНо взглянув сначала на отца, потом на молодую девушку и, наконец, на мои пальцы, я быстро сообразила, что именно за черные полоски обратили внимание Нэлли и вызвали ее замечание.\r\nИ я вспыхнула и смутилась не меньше папы.\r\n-- Такая нарядная хорошенькая девочка и такие грязные ногти! -- проговорила между тем Нэлли своим бесстрастным голосом, от которого мурашки забегали у меня по спине.\r\n-- Как же тебе не стыдно приходить в таком виде в гости? -- произнес с укором отец.\r\n-- Папа Алеша. -- Горячо вырвалось у меня, -- Я не виновата... я торопилась...\r\n-- Что это? Как она вас называет, Alexis? -- спросила удивленным голосом Нэлли. --Па-па A-ле-ша! -- протянула она, и голос ее дрогнул от затаенного смеха.\r\nНу, уж это было слишком! Она могла возмущаться моим нарядом, моими грязными ногтями, но... смеяться над тем, как я называю мое \"солнышко\"! Какое ей до этого дело?\r\nЯ уже готова была ответить какою-нибудь неожиданною резкостью,\r\nкак вдруг из-за поворота аллеи быстро подбежал ко мне поручик Хорченко, один из часто бывавших у нас товарищей моего отца.\r\nЭто был очень веселый человек, охотно шутивший и игравший со мною. И мы были с ним всегда хорошие друзья.\r\n-- Ага, вот вы где, моя маленькая невеста, -- проговорил он, вырастая передо мною, как Конек-Горбунок, в сказке, перед Иванушкой.\r\n-- Осмелюсь надеяться на счастье вести вас к столу? -- дурачась и смеясь произнес он, подставляя мне руку калачиком.\r\nВмиг и моя стычка с детьми, и неприятное знакомство с теткой -- все было забыто. Я подала руку моему кавалеру и мы смеясь пошли вперед.\r\nЗа столом мой веселый кавалер посадил меня подле себя, накладывал кушанья и пресерьезно уверял, что у него в Малороссии,\r\nкак у злодея Синей Бороды в сказке, четырнадцать жен томятся в подземелье замка и что я буду пятнадцатая.\r\nЯ хохотала как безумная. Мне было страшно весело.\r\n-- А знаете, Михаил Лаврентиевич, -- совершенно разойдясь, очень громко проговорила я, бросив торжествующий взгляд на Нэлли,\r\nкоторая сидела визави, около моего \"солнышка\", -- я охотно поехала бы с ваши и стала бы пятнадцатой женою Синей Бороды.\r\nВедь вы бы не стали упрекать меня за не совсем хорошо вычищенные ногти, как это думают некоторые классные дамы?.. Не правда ли?\r\nЯ увидала, как при этих словах вспыхнуло и без того уже румяное лицо Нэлли -- и втайне торжествовала победу.\r\nОбед прошел весело и оживленно.\r\nМне правда, было не совсем хорошо на душе после злополучных сцен в саду, но я умышленно громко разговаривала и хохотала,\r\nчтобы показать Вове и его компании, как я веселюсь здесь, как чувствую себя отлично без них.\r\nВова сидел по соседству с Лили за обедом и внимательно слушал громкий и непринужденный рассказ Лили. Лили держала себя совсем как взрослая.\r\nПосле обеда хозяйка упросила одного из присутствовавших офицеров сыграть на рояль. Он сел, и через минуту из-под белых длинных пальцев офицера полились чудные звуки.\r\nМне, казалось, что эти, что эти звуки говорили о цветах и небе, таком лазоревом и прекрасном в летнюю пору, и о пении райских птичек,\r\n-- вообще о чем-то ином, чего еще не могла понять, но уже смутно охватывала впечатлительная, душа маленькой девочки.\r\n..\r\nЯ стояла глубоко-потрясенная, взволнованная... Я забыла все: и стычку в саду с молодежью, и ненавистную Нэлли Ронову, словом все, все...\r\nМне казалось, что я нахожусь в каком-то волшебном чертоге, призрачном и прекрасном,\r\nгде легкокрылые прозрачные существа витают в голубом эфире и поют чудесный гимн, сложенный из дивных звуков!\r\nВдруг резкий смех, раздавшийся над моим ухом, точно ножом резнул меня по сердцу.\r\n-- Пожалуйста, не проглоти нас, Lydie, ты разинула рот, как акула.\r\nИ вмиг, и призрачный чертог, и легкокрылые эльфы -- все исчезло. Предо мною стояла рыжая Лили и хохотала до слез над моим открытым ртом и над моим растерянным видом.\r\nНо странно, я не рассердилась в этот раз на маленькую насмешницу. Моя голова еще была полна звуков, слышанных только что. Мое сердце горело.\r\n-- О, как он играет! Как он играет, Лили! -- произнесла я задыхаясь.\r\n-- Тебе нравится? -- подхватил подбежавший к нам Вова и посмотрел на меня сияющими влажными глазами.\r\n-- Гиллерт (так звали офицера, игравшего на рояле) -- молодец! Только и Лили молодец тоже. Если б ты только слышала, как она играет на гитаре и поет цыганские песни!\r\n-- Что? Лили поет? Ах, Лили, спойте пожалуйста. -- Восклицали на разные голоса мужчины и дамы, окружив нас. -- Пожалуйста, Лили.\r\nВ одну минуту появилась откуда-то гитара, кто-то выставил на середину зала стул, кто-то усадил на него Лили, которая отнекивалась и ломалась, как взрослая.\r\nПотом привычным жестом рыжая девочка ударила рукою по струнам и струны запели...\r\nПодняв высоко голову и сощурив глаза, Лили пела: \n Ей черный хлеб \n\n в обед и ужин... \n\n А потом:\r\nСпрятался месяц за тучку... \n\n и еще что-то. \n Все аплодировали, смеялись и кричали браво.\r\n-- Не правда ли, великолепно? -- спросил, подбежав ко мне, Вова. \n -- Вот уж гадко-то! -- самым искренним голосом вырвалось у меня.\r\n-- Ах, какая ты дурочка, Лида, -- рассердился Вова, -- Лили бесподобна -- она поет, как настоящая цыганка. Ранский говорит, что отличить даже нельзя.\r\n-- Ну, я не поздравляю настоящих цыганок, если они так каркают, как Лили, -- расхохоталась я.\r\n-- Ах, скажите на милость! Да ты просто завидуешь Лильке, вот и все! -- неожиданно заключил Вова.\r\nЗавидую? А пожалуй, что и так! Вова сказал правду. Я ненавижу сейчас Лили, ненавижу за то, что все ее хвалят, одобряют, восхищаются ею.\r\nЕю, а не мною, маленькой сероглазой девочкой, с такими длинными ресницами, что глаза в них, по выражению Хорченко, заблудились как в лесу.\r\nИ мне страшно хочется сделать что-нибудь такое, чтобы все перестали обращать внимание на Лили и занялись только мною.\r\nЯ думала об одном:\r\nвот, если бы сейчас высоко над потолком протянули проволоку, и я, в легкой юбочке, осыпанной блестками, с распущенными локонами по плечам,\r\nкак та маленькая канатная плясунья, виденная мною однажды в цирке, стала бы грациозно танцевать в воздухе.\r\n.. О, тогда все наверное бы пришли в неистовый восторг, аплодировали мне, как в цирке аплодировали канатной плясунье, и как теперь аплодируют здесь Лили.\r\n-- Что с вами? Над чем вы задумались, маленькая принцесса? -- послышался над моим ухом знакомый голос. \n Я живо обернулась. За мною стоял Хорченко.\r\n-- Мне скучно! -- протянула я унылым голосом. \n -- Если только скучно, то этому горю помочь можно! Пойдемте.\r\nИ быстро подхватив меня под руку, он повлек меня через всю залу в кабинет хозяина, где я увидала несколько человек офицеров,\r\nстоявших в кружок, в центр в которого румяный весельчак Ранский отплясывал трепака.\r\n-- Вот видите, как у нас весело! -- шепнул мне Хорченко и тотчас крикнул, обращаясь к офицерам: \n -- Господа, стул принцессе, она хочет смотреть.\r\n-- А плясать со мною не хочет? -- лукаво подмигнул мне глазом, спросил Ранский, выделывая какое-то удивительное па.\r\n-- Ужасно хочу! -- вырвалось у меня, самым искренним образом и тут же я добавила мысленно: -- \"Пускай Лилька \"каркает\" в зале, а я тут им так \"отхватаю\" трепака, что они \"ахнуть\".\r\nИ, не дожидаясь вторичного приглашения, под общие одобрительные возгласы, я вбежала в круг и встала в позу.\r\nВмиг откуда-то в руках Хорченко появилась гармоника и бойкий мотив \"Ах, вы, сени, мои сени\" понесся по комнате.\r\nТо отступая, то подбегая ко мне, Ранский подергивал плечами, выворачивая ноги, мотая головою и вдруг разом грянулся на пол и пошел в присядку. Точно что ударило мне в голову...\r\nДрожь восторга пробежала по моим жилам и я полетела быстрее птицы, описывая круги, взмахивая кудрями,\r\nс которых давно уже упала голубенькая кокарда, и вся ходуном ходя от охватившего меня огня пляски.\r\n-- Ай да Лидочка! Ай да принцесса! Молодцом! Молодцом! -- кричали то здесь, то там в тесно обступившем нас кружке зрителей.\r\n\"Ага, чья взяла, рыжая Лилька? Твое глупое карканье или моя пляска?\r\n\" -- молнией промелькнула во мне торжествующая мысль и, прежде чем кто-либо успел остановить меня, я, по примеру моего партнера Ранского, пустилась в присядку.\r\nВся тонкая, ровная и ловкая, как мальчик, я отбивала дробно и мелко каблуком, отбрасывая ноги то влево, то вправо, то подскакивая на пол-аршина от земли.\r\n.. Этому уж меня не учил \"солнышко\", этому я случайно выучилась от денщика Петра, когда он плясал как-то у кухонного крыльца в одно из воскресений.\r\nЩеки мои горели, как жар, глаза блестели, растрепавшиеся волосы бились по плечам. Я слышала шумные возгласы одобрения, восторга -- и вдруг... внезапно над моим ухом прозвучала фраза:\r\n-- Боже мой! Да неужели же это ваша девочка, Alexis? И я увидела \"солнышко\" о бок с Нэлли Роновой на пороге. Никогда не забуду я выражения лица моего папы.\r\nМне казалось, что он готов был провалиться от стыда сквозь землю. А в глазах Нэлли Роновой отразился такой красноречивый ужас, что мне даже страшно стало за нее.\r\n\"Солнышко\" быстро подошел ко мне, нагнулся к моему уху и шепнул сердито: \n -- Ты сейчас же отправишься домой.\r\n\"Вот тебе раз! После такого успеха и вдруг...\" Я больно закусила себе губы, чтобы не расплакаться от жгучего чувства стыда и обиды. Когда я шла мимо Нэлли, она сказала:\r\n-- Можно ли так воспитывать девочку, Alexis? Это дикарка какая-то, мальчишка! Право, ее следовало бы отдать в институт!\r\n-- Да, да! -- как-то особенно быстро произнес папа, -- я отдам ее будущею осенью в институт, только надо будет раньше пригласить гувернантку, чтобы ее подготовила.\r\n\"Ага! Опять гувернантка... и институт вдобавок... И все из-за этой непрошенной тетушки!\"\r\nКак я ее ненавижу... \n Противная! \n\n ГЛАВА IV. \n\n Мои добрые феи. --Большая неожиданность. --Катишь.\r\n\"Черная, толстая, белая или худая будет у меня гувернантка? Маленькая, как карлица, или высокая, как жердь?\r\n\" Вот вопросы, которые мучили меня всю дорогу от Царского Села до Петербурга, когда мы ехали с тетей Лизой в Николаевский институт,\r\nгде мы должны были встретить новую гувернантку, которую выбрал мне \"солнышко\".\r\nОна, как объяснила мне тетя Лиза с какою-то особенно загадочной и таинственной улыбкой, живет в этом институте.\r\nПо словам тети она злая, строгая, старая дева с длинным носом и сердитым голосом.\r\nЯ заранее уже решила ненавидеть ее. И всю дорогу из Царского я измышляла способы, как бы насолить противной гувернантке, втайне досадуя на \"солнышко\", что он мне выбрал такую.\r\nПриехав в Петербург, раньше чем отправиться в институт, мы заехали отдохнуть и закусить на Николаевскую улицу, где жили постоянно мои тети Лина и Уляша.\r\n-- Тетя Лина! Тетя Уляша!-- вскричала я, лишь только Матреша, тетина прислуга, открыла нам дверь,-- вы слышали новость? У меня гувернантка будет и в институт меня отдадут.\r\nЭто тетя Нэлли так посоветовала, Нэлли Ронова. Вы знаете ее?\r\nПри этом имени все мои три тети переглянулись с каким-то совершенно непонятным для меня выражением.\r\nОни сидели все трое тут в ту минуту, когда маленькая сероглазая девочка ураганом влетела в их уютную светлую столовую.\r\nТетя Лина, по-своему обыкновенно, плела бесконечное кружево на толстой, набитой песком подушке с бесчисленными коклюшками.\r\nКрестная, моя любимица Оля, шила что-то у окна в то время как Юля или, как я ее называла, Уляша тщательно резала колбасу на тарелке маленькими, тоненькими ломтиками.\r\nУляша занималась хозяйством, и весь дом был у нее на руках.\r\nЯ ее вижу, как сейчас, очень высокую, полуседую, с мистическим взглядом несколько испуганных черных глаз, с безумной приверженностью ко всему таинственному.\r\nМилая Уляша! Она, сама того не замечая, поддерживала во мне, ребенке, ту же любовь ко всему сверхъестественному, которое жило в ее душе.\r\nОна единственная из теток знала историю серой женщины, являвшейся мне постоянно в трудные моменты моей жизни...","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Стругацкие Братья","role":"user"},{"content":"
Медленно и гулко застучал автомат, и сразу — второй. Ну, что ж, отличная реакция.\r\nДу-ут… ду-ут… ду-ут… Но это пока еще — в дверь, в то место, где они меня видели. Они еще не поняли, что произошло. Это просто рефлекс.<\/p>\r\n
Кнопка!<\/p>\n
Поперек портьеры косо, сверху вниз, медленно движется тень, — падает кто-то из штатских.<\/p>\r\n
Массаракш, вот, она — на самом видном месте…<\/p>\r\n
Он нажал кнопку, и кабина пошла вниз. Лифт был скоростной, кабина ползла довольно быстро.\r\nЗаболела толчковая нога. Неужели все-таки растянул?.. Впрочем, теперь это неважно… Массаракш, да я же прорвался!<\/p>\r\n
Кабина остановилась, Максим выскочил, и сейчас же в шахте загрохотало, зазвенело, полетели щепки. Сверху в три ствола били по крыше кабины.\r\nЛадно, ладно, бейте… Сейчас они сообразят, что не стрелять надо, а поднять лифт обратно и спуститься самим… Проморгали, растерялись…<\/p>\r\n
Он огляделся. Массаракш, опять не то… Не один вход, а три. Три совершенно одинаковых тоннеля… Ага, это просто сменные генераторы.\r\nОдин работает, два на профилактике… Какой же сейчас работает? Так, кажется, вот этот…<\/p>\r\n
Он бросился в средний тоннель. За спиной зарычал лифт.\r\nНет-нет, уже поздно… Не те скорости, не успеете… хотя тоннель, надо сказать, длинный, и нога болит… Ну, вот и поворот,\r\nтеперь вы меня вообще не достанете… Он добежал до генераторов, басовито урчащих под стальной плитой, остановился и несколько секунд отдыхал, опустив руки.\r\nТак, три четверти дела сделано.\r\nДаже семь восьмых… осталась чепуха, одна вторая одной тридцать четвертой… сейчас они спустятся в лифте,\r\nсунутся в тоннель, они наверняка ни черта не знают, депрессионное излучение погонит их обратно… Что еще может случиться?\r\nШвырнут по коридору газовую гранату.\r\nВряд ли, откуда она у них… Вот тревогу они уже, наверное, подняли.\r\nОтцы могли бы, конечно, выключить депрессионный барьер… Ох, не решатся они, не решатся и не успеют, потому что им же надо собраться впятером, с пятью ключами,\r\nдоговориться, сообразить, не проделка ли это одного из них, не провокация ли это… Ну в самом деле, кто в целом мире может прорваться сюда, через лучевой барьер?\r\nСтранник, если он тайно изобрел защиту? Его задержали бы шестеро с автоматами… А больше некому… И вот, пока они будут ругаться, выяснять, соображать, я закончу дело…<\/p>\r\n
В тоннеле за углом ударили в темноту автоматы. Разрешается.\r\nНе возражаю… Он наклонился над распределяющим устройством, осторожно снял кожух и зашвырнул в угол. М-да, крайне примитивная штука.\r\nХорошо, что я сообразил подчитать кое-что по здешней электронике… Он запустил пальцы в схему… А если бы не сообразил?\r\nА если бы Странник приехал позавчера? Н-да, господа мои… Массаракш, как током бьется!.\r\n. Да, господа мои, оказался бы я в положении эмбриомеханика, которому надо срочно разобраться… даже не знаю, в чем… В паровом котле? Разобрался бы эмбриомеханик… В верблюжьей упряжи?.\r\n. Да, в верблюжьей упряжи! А? Ну, как, эмбриомеханник, — разобрался бы? Вряд ли… Массаракш, да что у них здесь все без изоляции?.\r\n. Ага, вот ты где… Ну, с богом, как говорит господин государственный прокурор!<\/p>\r\n
Он сел прямо на пол перед распределителем и тыльной стороной руки вытер лоб. Дело было сделано.\r\nОгромной силы удар депрессионного поля обрушился на всю страну — от Заречья до хонтийской границы, от океана до Алебастрового хребта.<\/p>\r\n
Автоматы за углом перестали стрелять. Господа офицеры были в депрессии. Сейчас я посмотрю, что это такое: господа офицеры в депрессии.<\/p>\r\n
Господин прокурор впервые в жизни обрадовался лучевому удару. Не желаю смотреть на этого типа.<\/p>\r\n
Неизвестные Отцы, так и не успев разобраться и сообразить, корчатся от боли, откинув копыта, как говаривал ротмистр Чачу.\r\nРотмистр Чачу, кстати, тоже в глубокой депрессии, и мысль об этом меня восхищает.<\/p>\r\n
Зеф с ребятами тоже лежат, откинув копыта. Простите, ребята, но так надо.<\/p>\r\n
Странник! Как это здорово: страшный Странник тоже лежит, откинув копыта, расстелив по полу свои огромные уши — самые огромные уши во всей стране.\r\nВпрочем, может быть, его уже пристрелили. Это было бы еще лучше.<\/p>\r\n
Рада, моя маленькая бедная Рада, лежит в депрессии. Ничего, девочка, это, наверное, не больно и вообще скоро кончится…<\/p>\n
Вепрь…<\/p>\r\n
Он вскочил. Сколько прошло времени? Он рванулся назад по тоннелю.\r\nВепрь тоже лежит, откинув копыта, но если он услышал стрельбу, у него могли не выдержать нервы… Это, конечно, в высшей степени сомнительно — нервы у Вепря, но кто знает!..<\/p>\r\n
Он подбежал к лифту, на секунду задержавшись взглянуть на господ офицеров в депрессии.\r\nЗрелище было тяжелое: все трое плакали, побросав автоматы, у них не было даже сил утереть слезы и сопли.\r\nЛадно, поплачьте, это полезно, поплачьте над моим Гаем, поплачьте над Птицей… над Гэлом… над моим Лесником… надо полагать,\r\nвы не плакали с детства и уж во всяком случае вы не плакали над теми, кого убивали.\r\nТак поплачьте хоть перед смертью…<\/p>\r\n
Лифт стремглав вынес его на поверхность.\r\nАнфилада комнат была полна народа:\r\nофицеры, солдаты, капралы, армейцы, гвардейцы, штатские, все при оружии, все лежат, сидят, пригорюнясь, некоторые плачут в голос, один бормочет,\r\nтрясет головой и стучит себя в грудь кулаком… а этот вот застрелился… Массаракш, страшная штука — Черное Излучение, недаром Отцы приберегали его на черный день…<\/p>\r\n
Он выбежал в вестибюль, перепрыгивая через бессильно шевелившихся людей,\r\nчуть не кубарем скатился по каменным ступенькам и остановился перед своим автомобилем, с облегчением переводя дух.\r\nНервы у Вепря выдержали. Вепрь полулежал на переднем сидении с закрытыми глазами.<\/p>\r\n
Максим вытащил из багажника бомбу, освободил ее от промасленной бумаги, осторожно взял под мышку и, не торопясь, вернулся к лифту.\r\nОн тщательно осмотрел запал, включил часовой механизм, уложил бомбу в кабину и нажал кнопку.\r\nКабина провалилась, унося в преисподнюю огненное озеро, которое выльется на свободу через десять минут. Точнее, через девять минут с секундами…<\/p>\r\n
Он побежал обратно.<\/p>\r\n
В автомобиле он осторожно посадил Вепря более или менее прямо, сел за руль и вывел машину со стоянки.\r\nСерое здание нависало над ним, тяжелое, нелепое, обреченное, битком набитое обреченными людьми, не способными ни передвигаться, ни понимать, что происходит.<\/p>\r\n
Это было гнездо, жуткое змеиное гнездо, набитое отборнейшей дрянью, специально, заботливо отобранной дрянью,\r\nэта дрянь собрана здесь специально для того, чтобы превращать в дрянь всех, до кого достает гнусная ворожба радио, телевидения и излучения башен.\r\nВсе они там — враги, и каждый ни на секунду не задумался бы изрешетить пулями, предать, распять меня,\r\nВепря, Зефа, Раду, всех моих друзей и любимых… И все же хорошо, что я вспомнил об этом только сейчас.\r\nРаньше такая мысль мне бы помешала. Я бы сразу вспомнил Рыбу… Единственный человек в обреченном змеином гнезде, да и тот — Рыба… А что — Рыба? — подумал он.\r\nЧто я о ней, в конце концов, знаю? Учила меня говорить? Убирала за мной постель?.. Ну-ка, оставь Рыбу в покое, ты отлично понимаешь, что дело не только в Рыбе.\r\nДело в том, что с сегодняшнего дня ты выходишь драться всерьез, насмерть, как все здесь дерутся,\r\nи драться тебе придется с дурачьем — со злобным дурачьем, которое оболванено излучением;\r\nс хитрым, невежественным, жадным дурачьем, которое направляло это излучение;\r\nс благоустремленным дурачьем, которое радо было бы с помощью излучения превратить кукол злобных, осатаневших, в кукол умиленных,\r\nквази-добрых… И все они будут стремиться убить тебя, и твоих друзей, и твое дело, потому что — запомни это хорошенько, усвой на всю жизнь!\r\n— потому что в этом мире не знают других способов переубеждать инакомыслящих… Колдун сказал:\r\nпусть совесть не мешает мыслить ясно, пусть разум научится при необходимости заглушать совесть.\r\nПравильно, подумал он. Горькая правильность, страшная правильность… То, что я сейчас сделал, здесь называется подвигом. И Вепрь дожил до этого дня.\r\nИ в этот день верили как в добрую сказку Лесник, Птица, Зеленый, и Гэл Кетшеф, и мой Гай, и еще десятки и сотни, и тысячи людей, которых я никогда не видел… И все-таки мне нехорошо.\r\nИ если я хочу, чтобы в дальнейшем мне доверяли и шли за мной, я никогда и никому не должен рассказывать, что главный мой подвиг я совершил не тогда,\r\nкогда скакал и бегал под пулями, а вот сейчас, когда еще есть время пойти и разрядить бомбу, а я гоню и гоню машину прочь от проклятого места…<\/p>\r\n
Он гнал по прямой автостраде, там, где пол-года назад Фанк вез его на своем роскошном лимузине в обгон бесконечной колонны броневиков, мчал,\r\nчтобы передать из рук в руки Страннику… и теперь понятно — зачем… Неужели он уже тогда знал, что я нейтрален к излучению, что я ничего не понимаю и мною можно вертеть, как угодно?\r\nЗначит, знал, Странник, знал, проклятый.\r\nИ значит, это действительно дьявол, самый страшный человек в стране и, может быть, на планете.\r\n«Он знает все», — сказал государственный прокурор, боязливо оглядываясь через плечо… Нет, не все. Ты обставил Странника, Мак. Ты выиграл у дьявола.\r\nИ теперь надо его добить, пока не поздно, пока он еще не очухался, а может быть, его уже добили — прямо у ворот его собственного логова… Ох,\r\nне верю, не верю, не по плечу это ребятам, у Волдыря было двадцать четыре родственника с пулеметами… Массаракш!\r\nДа, я не знаю, как делаются революции.\r\nЯ ничего не подготовил, чтобы захватить телеграф, телефон, мосты в первую голову, у меня почти нет людей, рядовые подпольщики меня не знают,\r\nа штаб будет против меня… я не успел даже сообщить Генералу на каторгу, чтобы он был готов поднять политических и гнать их эшелоном сюда.\r\nНо что бы там ни случилось, со Странником я должен покончить.\r\nСуметь покончить со Странником и суметь продержаться несколько часов, пока армию и Гвардию не свалит лучевое голодание.\r\nНикто ведь из них не знает о лучевом голодании, даже Странник, наверное, не знает, откуда ему знать, ведь во всей стране только я вывозил бедного Гая за пределы лучевого поля…<\/p>\r\n
На шоссе было полно машин. Все они стояли кое-как — поперек, наискосок, завалившись в кюветы.\r\nРаздавленные депрессией водители и пассажиры сидели, пригорюнясь, на подножках, бессильно свисали с сидений, валялись у обочин.\r\nВсе это мешало, все время приходилось притормаживать, огибать, объезжать, и Максим не сразу заметил, что навстречу ему,\r\nсо стороны города, тоже огибая и объезжая, но почти не притормаживая, движется плоский, ярко-желтый правительственный автомобиль.\r\n<\/p>\r\n
Они встретились на сравнительно свободном участке шоссе и проскочили друг мимо друга, едва не столкнувшись, и Максим успел заметить голый череп,\r\nкруглые зеленые глаза и огромные оттопыренные уши, и весь поджался, потому что все снова шло кувырком… Странник!\r\nМассаракш! Вся страна валяется в депрессии, все выродки валяются в обмороке, а этот гад, этот дьявол, опять как-то вывернулся!\r\nЗначит, он все-таки придумал свою защиту… И оружия нет… Максим посмотрел в зеркальце: длинная желтая машина разворачивалась.\r\nНу, что ж, придется обойтись без оружия. У с этим-то совесть меня мучить не будет… Максим нажал на акселератор.\r\nСкорость, скорость… ну, милая, еще… Желтый плоский капот надвигался, рос, уже видны над рулем зеленые пристальные глаза…<\/p>\r\n
Ну, Мак!<\/p>\n
Максим растопырился, уперся, одной рукой загородил Вепря и изо всех сил надавил на тормоз.<\/p>\r\n
В раздирающем вое и визге тормозов желтый капот со скрежетом и хрустом вломился ему в багажник, и сминаясь гармошкой, встал дыбом.\r\nПосыпались стекла. Максим ногой вышиб дверь и вывалился наружу.\r\nБольно было ужасно, боль была в пятке, в разбитом колене, в ободранной руке, но он забыл о ней через мгновение, потому что Странник уже стоял перед ним.\r\nЭто было невозможно, но это было. Дьявол, дьявол — длинный, сухой, грозный, с отведенной для удара рукой…<\/p>\r\n
Максим бросился на него, вложив в этот бросок все, что у него еще оставалось.\r\nМимо!\r\nИ страшный удар в затылок… Мир накренился, чуть не упал, но не упал все-таки, а Странник снова перед глазами,\r\nснова голый череп, пристальные зеленые глаза и рука, отведенная для удара… Стоп, остановись, он промахнется… Ага!\r\n.\r\n. Куда это он смотрит?.. Ну, нас на это не купишь… Странник с застывшим лицом уставился поверх головы Максима, и Максим бросился снова и на этот раз попал.\r\nДлинный черный человек согнулся пополам и медленно повалился на асфальт. Тогда Максим обернулся.<\/p>\r\n
Серый куб Центра был прекрасно виден отсюда, и он больше не был кубом.\r\nОн плющился на глазах, отекал и проваливался внутрь себя, над ним поднимался дрожащий знойный воздух, и пар, и дым, и что-то ослепительно белое, жаркое даже здесь,\r\nстрашно и весело выглядывало сквозь длинные вертикальные трещины и оконные дыры… Ладно, там все в порядке… Максим с торжеством повернулся к Страннику.\r\nДьявол лежал на боку, обхватив живот длинными руками, глаза его были закрыты. Максим осторожно придвинулся.\r\nИз покореженной малолитражки высунулся Вепрь. Он возился и ерзал, пытаясь выбраться наружу.\r\nМаксим остановился рядом со Странником и наклонился, примериваясь, как ударить, чтобы покончить сразу.\r\nМассаракш, проклятая рука не поднималась на лежачего… И тогда Странник приоткрыл глаза и сипло произнес:<\/p>\r\n
— Dumkopf! Rotznase!<\/p>\r\n
Максим не сразу его понял, а когда понял, у него подкосились ноги.<\/p>\n
Дурак…<\/p>\n
Сопляк…<\/p>\n
Дурак…<\/p>\r\n
Сопляк…<\/p>\n
Потом из серой гулкой пустоты донесся голос Вепря:<\/p>\n
— Отойдите-ка, Мак, у меня пистолет.<\/p>\r\n
Максим, не глядя, поймал его за руку.<\/p>\n
Странник с трудом сел, все еще держась за живот.<\/p>\r\n
— С-сопляк… — прошипел он с трудом. — Не стойте столбом… ищите машину, живо, живо… Да не стойте же, поворачивайтесь!<\/p>\r\n
Максим тупо огляделся. Шоссе оживало. Центра больше не было, он превратился в лужу расплавленного металла, в пар, в смрад, башни больше не работали, куклы перестали быть куклами.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Тургенев И","role":"user"},{"content":"Иван Сергеевич Тургенев\n\n Накануне\n\n I\r\nВ тени высокой липы, на берегу Москвы-реки, недалеко от Кунцева, в один из самых жарких летних дней 1853 года лежали на траве два молодых человека.\r\nОдин, на вид лет двадцати трех, высокого роста, черномазый, с острым и немного кривым носом,\r\nвысоким лбом и сдержанною улыбкой на широких губах, лежал на спине и задумчиво глядел вдаль, слегка прищурив свои небольшие серые глазки;\r\nдругой лежал на груди, подперев обеими руками кудрявую белокурую голову, и тоже глядел куда-то вдаль.\r\nОн был тремя годами старше своего товарища, но казался гораздо моложе; усы его едва пробились, и на подбородке вился легкий пух.\r\nБыло что-то детски-миловидное, что-то привлекательно-изящное в мелких чертах его свежего, круглого лица, в его сладких, карих глазах, красивых, выпуклых губках и белых ручках.\r\nВсе в нем дышало счастливою веселостью здоровья, дышало молодостью - беспечностью, самонадеянностью, избалованностью, прелестью молодости.\r\nОн и поводил глазами, и улыбался, и подпирал голову, как это делают мальчики, которые знают, что на них охотно заглядываются.\r\nНа нем было просторное белое пальто вроде блузы; голубой платок охватывал его тонкую шею, измятая соломенная шляпа валялась в траве возле него.\r\nВ сравнении с ним его товарищ казался стариком, и никто бы не подумал, глядя на его угловатую фигуру, что и он наслаждается, что и ему хорошо.\r\nОн лежал неловко; его большая, кверху широкая, книзу заостренная голова неловко сидела на длинной шее;\r\nнеловкость сказывалась в самом положении его рук, его туловища, плотно охваченного коротким черным сюртучком, его длинных ног с поднятыми коленями, подобных задним ножкам стрекозы.\r\nСо всем тем нельзя было не признать в нем хорошо воспитанного человека;\r\nотпечаток \"порядочности\" замечался во всем его неуклюжем существе, и лицо его, некрасивое и даже несколько смешное, выражало привычку мыслить и доброту.\r\nЗвали его Андреем Петровичем Берсеневым; его товарищ, белокурый молодой человек, прозывался Шубиным, Павлом Яковлевичем.\r\n- Отчего ты не лежишь, как я, на груди? - начал Шубин. - Так гораздо лучше. Особенно когда поднимешь ноги и стучишь каблуками дружку о дружку - вот так.\r\nТрава под носом: надоест глазеть на пейзаж - смотри на какую-нибудь пузатую козявку, как она ползет по былинке, или на муравья, как он суетится. Право, так лучше.\r\nА то ты принял теперь какую-то псевдоклассическую позу, ни дать ни взять танцовщица в балете, когда она облокачивается на картонный утес.\r\nТы вспомни, что ты теперь имеешь полное право отдыхать. Шутка сказать: вышел третьим кандидатом! Отдохните, сэр; перестаньте напрягаться, раскиньте свои члены!\r\nШубин произнес всю эту речь в нос, полулениво, полушутливо (балованные дети говорят так с друзьями дома, которые привозят им конфеты), и, не дождавшись ответа, продолжал:\r\n- Меня больше всего поражает в муравьях, жуках и других господах насекомых их удивительная серьезность;\r\nбегают взад и вперед с такими важными физиономиями, точно и их жизнь что-то значит!\r\nПомилуйте, человек, царь созданья, существо высшее, на них взирает, а им и дела до него нет; еще, пожалуй, иной комар сядет на нос царю создания и станет употреблять его себе в пищу.\r\nЭто обидно.\r\nА с другой стороны, чем их жизнь хуже нашей жизни? И отчего же им не важничать, если мы позволяем себе важничать? Ну-ка, философ, разреши мне эту задачу! Что ж ты молчишь? А?\r\n- Что? - проговорил, встрепенувшись, Берсенев.\n - Что! - повторил Шубин. - Твой друг излагает перед тобою глубокие мысли, а ты его не слушаешь.\r\n- Я любовался видом. Посмотри, как эти поля горячо блестят на солнце! (Берсенев немного пришепетывал.)\n - Важный пущен колер, - промолвил Шубин, - Одно слово, натура!\r\nБерсенев покачал головой.\n - Тебе бы еще больше меня следовало восхищаться всем этим. Это по твоей части: ты артист.\r\n- Нет-с; это не по моей части-с, - возразил Шубин и надел шляпу на затылок.\r\n- Я мясник-с; мое дело - мясо, мясо лепить, плечи, ноги, руки, а тут и формы нет, законченности нет, разъехалось во все стороны... Пойди поймай!\r\n- Да ведь и тут красота, - заметил Берсенев. - Кстати, кончил ты свой барельеф?\n - Какой?\n - Ребенка с козлом.\r\n- К черту! к черту! к черту! - воскликнул нараспев Шубин. - Посмотрел на настоящих, на стариков, на антики, да и разбил свою чепуху.\r\nТы указываешь мне на природу и говоришь: \"И тут красота\". Конечно, во всем красота, даже и в твоем носе красота, да за всякою красотой не угоняешься.\r\nСтарики - те за ней и не гонялись; она сама сходила в их создания, откуда - бог весть, с неба, что ли.\r\nИм весь мир принадлежал; нам так широко распространяться не приходится: коротки руки. Мы закидываем удочку на одной точечке, да и караулим. Клюнет - браво! а не клюнет...\r\nШубин высунул язык.\r\n- Постой, постой, - возразил Берсенев. - Это парадокс. Если ты не будешь сочувствовать красоте, любить ее всюду, где бы ты ее ни встретил, так она тебе и в твоем искусстве не дастся.\r\nЕсли прекрасный вид, прекрасная музыка ничего не говорят твоей душе, я хочу сказать, если ты им не сочувствуешь...\r\n- Эх ты, сочувственник! - брякнул Шубин и сам засмеялся новоизобретенному слову, а Берсенев задумался.\r\n- Нет, брат, - продолжал Шубин, - ты умница, философ, третий кандидат Московского университета, с тобой спорить страшно, особенно мне, недоучившемуся студенту;\r\nно я тебе вот что скажу: кроме своего искусства, я люблю красоту только в женщинах.\r\n.. в девушках, да и то с некоторых пор...\r\nОн перевернулся на спину и заложил руки за голову.\n Несколько мгновений прошло в молчании. Тишина полуденного зноя тяготела над сияющей и заснувшей землей.\r\n- Кстати, о женщинах, - заговорил опять Шубин. - Что это никто не возьмет Стахова в руки? Ты видел его в Москве?\n - Нет.\r\n- Совсем с ума сошел старец. Сидит по целым дням у своей Августины Христиановны, скучает страшно, а сидит. Глазеют друг на друга, так глупо... Даже противно смотреть.\r\nВот поди ты! Каким семейством бог благословил этого человека: нет, подай ему Августину Христиановну!\r\nЯ ничего не знаю гнуснее ее утиной физиономии! На днях я вылепил ее карикатуру, в дантановском вкусе.\r\nОчень вышло недурно. Я тебе покажу.\r\n- А Елены Николаевны бюст, - спросил Берсенев, - подвигается?\r\n- Нет, брат, не подвигается. От этого лица можно в отчаяние прийти.\r\nПосмотришь, линии чистые, строгие, прямые; кажется, нетрудно схватить сходство. Не тут-то было... Не дается, как клад в руки.\r\nЗаметил ты, как она слушает? Ни одна черта не тронется, только выражение взгляда беспрестанно меняется, а от него меняется вся фигура.\r\nЧто тут прикажешь делать скульптору, да еще плохому? Удивительное существо... странное существо, - прибавил он после короткого молчания.\r\n- Да, она удивительная девушка, - повторил за ним Берсенев.\r\n- А дочь Николая Артемьевича Стахова! Вот после этого и рассуждай о крови, о породе. И ведь забавно то, что она точно его дочь, похожа на него и на мать похожа, на Анну Васильевну.\r\nЯ Анну Васильевну уважаю от всего сердца, она же моя благодетельница; но ведь она курица. Откуда же взялась эта душа у Елены? Кто зажег этот огонь? Вот опять тебе задача, философ!\r\nНо \"философ\" по-прежнему ничего не отвечал.\r\nБерсенев вообще не грешил многоглаголанием и, когда говорил, выражался неловко, с запинками, без нужды разводя руками;\r\nа в этот раз какая-то особенная тишина нашла на его душу, - тишина, похожая на усталость и на грусть.\r\nОн недавно переселился за город после долгой и трудной работы, отнимавшей у него по нескольку часов в день.\r\nБездействие, нега и чистота воздуха, сознание достигнутой цели, прихотливый и небрежный разговор с приятелем,\r\nвнезапно вызванный образ милого существа - все эти разнородные и в то же время почему-то сходные впечатления слились в нем в одно общее чувство,\r\nкоторое и успокаивало его, и волновало, и обессиливало.\r\n.. Он был очень нервический молодой человек.\r\nПод липой было прохладно и спокойно; залетавшие в круг ее тени мухи и пчелы, казалось, жужжали тише; чистая мелкая трава изумрудного цвета, без золотых отливов, не колыхалась;\r\nвысокие стебельки стояли неподвижно, как очарованные; как очарованные, как мертвые, висели маленькие гроздья желтых цветов на нижних ветках липы.\r\nСладкий запах с каждым дыханием втеснялся в самую глубь груди, но грудь им охотно дышала.\r\nВдали, за рекой, до небосклона все сверкало, все горело; изредка пробегал там ветерок и дробил и усиливал сверкание; лучистый пар колебался над землей.\r\nПтиц не было слышно: они не поют в часы зноя;\r\nно кузнечики трещали повсеместно, и приятно было слушать этот горячий звук жизни, сидя в прохладе, на покое: он клонил ко сну и будил мечтания.\r\n- Заметил ли ты, - начал вдруг Берсенев, помогая своей речи движениями рук, - какое странное чувство возбуждает в нас природа?\r\nВсе в ней так полно, так ясно, я хочу сказать, так удовлетворено собою, и мы это понимаем и любуемся этим,\r\nи в то же время она, по крайней мере во мне, всегда возбуждает какое-то беспокойство, какую-то тревогу, даже грусть.\r\nЧто это значит?\r\nСильнее ли сознаем мы перед нею, перед ее лицом, всю нашу неполноту, нашу неясность, или же нам мало того удовлетворения,\r\nкаким она довольствуется, а другого, то есть я хочу сказать, того, чего нам нужно, у нее нет?\r\n- Гм, - возразил Шубин, - я тебе скажу, Андрей Петрович, отчего все это происходит. Ты описал ощущения одинокого человека, который не живет, а только смотрит да млеет.\r\nЧего смотреть? Живи сам и будешь молодцом. Сколько ты ни стучись природе в дверь, не отзовется она понятным словом, потому что она немая.\r\nБудет звучать и ныть, как струна, а песни от нее не жди. Живая душа - та отзовется, и по преимуществу женская душа.\r\nА потому, благородный друг мой, советую тебе запастись подругой сердца, и все твои тоскливые ощущения тотчас исчезнут.\r\nВот что нам \"нужно\", как ты говоришь. Ведь эта тревога, эта грусть, ведь это просто своего рода голод.\r\nДай желудку настоящую пищу, и все тотчас придет в порядок. Займи свое место в пространстве, будь телом, братец ты мой.\r\nДа и что такое, к чему природа? Ты послушай сам: любовь... какое сильное, горячее слово! Природа...\r\nкакое холодное, школьное выражение! А потому (Шубин запел): \"Да здравствует Марья Петровна!\" - или нет, - прибавил он, - не Марья Петровна, ну да все равно! Ву ме компрене*.\r\n______________\n * Вы меня понимаете (от франц. vous me comprenez).\n\n Берсенев приподнялся и оперся подбородком на сложенные руки.\r\n- Зачем насмешка, - проговорил он, не глядя на своего товарища, - зачем глумление? Да, ты прав: любовь - великое слово, великое чувство... Но о какой любви говоришь ты?\r\nШубин тоже приподнялся.\r\n- О какой любви? О какой угодно, лишь бы она была налицо. Признаюсь тебе, по-моему, вовсе нет различных родов любви. Коли ты полюбил...\n - От всей души, - подхватил Берсенев.\r\n- Ну да, это само собой разумеется, душа не яблоко: ее не разделишь. Коли ты полюбил, ты и прав. А я не думал глумиться. У меня на сердце теперь такая нежность, так оно смягчено...\r\nЯ хотел только объяснить, почему природа, по-твоему, так на нас действует. Потому, что она будит в нас потребность любви и не в силах удовлетворить ее.\r\nОна нас тихо гонит в другие, живые объятия, а мы ее не понимаем и чего-то ждем от нее самой.\r\nАх, Андрей, Андрей, прекрасно это солнце, это небо, все, все вокруг нас прекрасно, а ты грустишь;\r\nно если бы в это мгновение ты держал в своей руке руку любимой женщины, если бы эта рука и вся эта женщина были твои, если бы ты даже глядел ее глазами,\r\nчувствовал не своим, одиноким, а ее чувством, - не грусть, Андрей, не тревогу возбуждала бы в тебе природа, и не стал бы ты замечать ее красоты;\r\nона бы сама радовалась и пела, она бы вторила твоему гимну, потому что ты в нее, в немую, вложил бы тогда язык!\r\nШубин вскочил на ноги и прошелся раза два взад и вперед, а Берсенев наклонил голову, и лицо его покрылось слабой краской.\r\n- Я не совсем согласен с тобою, - начал он, - не всегда природа намекает нам на... любовь. (Он не сразу произнес это слово.) Она также грозит нам; она напоминает о страшных.\r\n.. да, о недоступных тайнах. Не она ли должна поглотить нас, не беспрестанно ли она поглощает нас? В ней и жизнь и смерть; и смерть в ней так же громко говорит, как и жизнь.\r\n- И в любви жизнь и смерть, - перебил Шубин.\r\n- А потом, - продолжал Берсенев, - когда я, например, стою весной в лесу, в зеленой чаще,\r\nкогда мне чудятся романтические звуки Оберонова рога (Берсеневу стало немножко совестно, когда он выговорил эти слова), - разве и это.\r\n..\r\n- Жажда любви, жажда счастия, больше ничего! - подхватил Шубин.\r\n- Знаю и я эти звуки, знаю и я то умиление и ожидание, которые находят на душу под сенью леса,\r\nв его недрах, или вечером, в открытых полях, когда заходит солнце и река дымится за кустами.\r\nНо и от леса, и от реки, и от земли, и от неба, от всякого облачка, от всякой травки я жду, я хочу счастия, я во всем чую его приближение, слышу его призыв!\r\n\"Мой бог - бог светлый и веселый!\" Я было так начал одно стихотворение; сознайся: славный первый стих, да второго никак подобрать не мог.\r\nСчастья! счастья! пока жизнь не прошла, пока все наши члены в нашей власти, пока мы идем не под гору, а в гору!\r\nЧерт возьми! - продолжал Шубин с внезапным порывом, - мы молоды, не уроды, не глупы: мы завоюем себе счастие!\r\nОн встряхнул кудрями и самоуверенно, почти с вызовом, глянул вверх, на небо. Берсенев поднял на него глаза.\r\n- Будто нет ничего выше счастья? - проговорил он тихо.\n - А например? - спросил Шубин и остановился.\r\n- Да вот, например, мы с тобой, как ты говоришь, молоды, мы хорошие люди, положим; каждый из нас желает для себя счастья...\r\nНо такое ли это слово \"счастье\", которое соединило, воспламенило бы нас обоих, заставило бы нас подать друг другу руки?\r\nНе эгоистическое ли, я хочу сказать, не разъединяющее ли это слово?\r\n- А ты знаешь такие слова, которые соединяют?\n - Да; и их не мало; и ты их знаешь.\n - Ну-ка? какие это слова?\r\n- Да хоть бы искусство, - так как ты художник, - родина, наука, свобода, справедливость.\n - А любовь? - спросил Шубин.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Чехов А","role":"user"},{"content":"Прибавьте к этому скуку, постоянное безденежье... отсутствие людей и общих интересов... Положение хуже губернаторского.\r\n- Да, ваше положение безвыходно, - сказал фон Корен.\r\nЭти покойные, холодные слова, содержавшие в себе не то насмешку, не то непрошеное пророчество, оскорбили Лаевского.\r\nОн вспомнил вчерашний взгляд зоолога, полный насмешки и гадливости, помолчал немного и спросил, уже не улыбаясь:\r\n- А вам откуда известно мое положение?\r\n- Вы только что говорили о нем сами, да и ваши друзья принимают в вас такое горячее участие, что целый день только и слышишь, что о вас.\n - Какие друзья? Самойленко, что ли?\r\n- Да, и он.\n - Я попросил бы Александра Давидыча и вообще моих друзей поменьше обо мне заботиться.\n - Вот идет Самойленко, попросите его, чтобы он о вас поменьше заботился.\r\n- Я не понимаю вашего тона...\r\n- пробормотал Лаевский;\r\nего охватило такое чувство, как будто он сейчас только понял, что зоолог ненавидит его, презирает и издевается над ним и что зоолог самый злейший и непримиримый враг его.\r\n- Приберегите этот тон для кого-нибудь другого, - сказал он тихо, не имея сил говорить громко от ненависти, которая уже теснила ему грудь и шею, как вчера желание смеяться.\r\nВошел Самойленко без сюртука, потный и багровый от кухонной духоты.\n - А, ты здесь? - сказал он. - Здравствуй, голубчик. Ты обедал? Не церемонься, говори: обедал?\r\n- Александр Давидыч, - сказал Лаевский, вставая, - если я обращался к тебе с какой-нибудь интимной просьбой,\r\nто это не значило, что я освобождал тебя от обязанности быть скромным и уважать чужие тайны.\r\n- Что такое? - удивился Самойленко.\r\n- Если у тебя нет денег, - продолжал Лаевский, возвышая голос и от волнения переминаясь с ноги на ногу,\r\n- то не давай, откажи, но зачем благовестить в каждом переулке о том, что мое положение безвыходно и прочее?\r\nЭтих благодеяний и дружеских услуг, когда делают на копейку, а говорят на рубль, я терпеть не могу!\r\nМожешь хвастать своими благодеяниями, сколько тебе угодно, но никто не давал тебе права разоблачать мои тайны!\r\n- Какие тайны? - спросил Самойленко, недоумевая и начиная сердиться. - Если ты пришел ругаться, то уходи. После придешь!\r\nОн вспомнил правило, что когда гневаешься на ближнего, то начни мысленно считать до ста и успокоишься; и он начал быстро считать.\r\n- Прошу вас обо мне не заботиться! - продолжал Лаевский. - Не обращайте на меня внимания.\r\nИ кому какое дело до меня и до того, как я живу? Да, я хочу уехать!\r\nДа, я делаю долги, пью, живу с чужой женой, у меня истерика, я пошл, не так глубокомыслен, как некоторые, но кому какое дело до этого? Уважайте личность!\r\n- Ты, братец, извини, - сказал Самойленко, сосчитав до тридцати пяти, - но...\r\n- Уважайте личность! - перебил его Лаевский. - Эти постоянные разговоры на чужой счет, охи да ахи, постоянные выслеживания, подслушивания, эти сочувствия дружеские...\r\nк чёрту! Мне дают деньги взаймы и предлагают условия, как мальчишке! Меня третируют, как чёрт знает что!\r\nНичего я не желаю! - крикнул Лаевский, шатаясь от волнения и боясь, как бы с ним опять не приключилась истерика.\r\n- \"Значит, в субботу я не уеду\", - мелькнуло у него в мыслях. - Ничего я не желаю! Только прошу, пожалуйста, избавить меня от опеки.\r\nЯ не мальчишка и не сумасшедший и прошу снять с меня этот надзор!\r\nВошел дьякон и, увидев Лаевского, бледного, размахивающего руками и обращающегося со своею странною речью к портрету князя Воронцова, остановился около двери как вкопанный.\r\n- Постоянные заглядывания в мою душу, - продолжал Лаевский, - оскорбляют во мне человеческое достоинство, и я прошу добровольных сыщиков прекратить свое шпионство! Довольно!\r\n- Что ты... что вы сказали? - спросил Самойленко, сосчитав до ста, багровея и подходя к Лаевскому.\n - Довольно! - повторил Лаевский, задыхаясь и беря фуражку.\r\n- Я русский врач, дворянин и статский советник! - сказал с расстановкой Самойленко.\r\n- Шпионом я никогда не был и никому не позволю себя оскорблять! - крикнул он дребезжащим голосом, делая ударение на последнем слове. - Замолчать!\r\nДьякон, никогда не видавший доктора таким величественным, надутым, багровым и страшным, зажал рот, выбежал в переднюю и покатился там со смеху.\r\nСловно в тумане, Лаевский видел, как фон Корен встал и, заложив руки в карманы панталон, остановился в такой позе, как будто ждал, что будет дальше;\r\nэта покойная поза показалась Лаевскому в высшей степени дерзкой и оскорбительной.\r\n- Извольте взять ваши слова назад! - крикнул Самойленко.\n Лаевский, уже не помнивший, какие он слова говорил, отвечал:\r\n- Оставьте меня в покое! Я ничего не хочу! Я хочу только, чтобы вы и немецкие выходцы из жидов оставили меня в покое! Иначе я приму меры! Я драться буду!\r\n- Теперь понятно, - сказал фон Корен, выходя из-за стола. - Г. Лаевскому хочется перед отъездом поразвлечься дуэлью.\r\nЯ могу доставить ему это удовольствие. Г. Лаевский, я принимаю ваш вызов.\r\n- Вызов? - проговорил тихо Лаевский, подходя к зоологу и глядя с ненавистью на его смуглый лоб и курчавые волосы. - Вызов? Извольте! Я ненавижу вас! Ненавижу!\r\n- Очень рад. Завтра утром пораньше около Кербалая, со всеми подробностями в вашем вкусе. А теперь убирайтесь.\r\n- Ненавижу! - говорил Лаевский тихо, тяжело дыша. - Давно ненавижу! Дуэль! Да!\r\n- Убери его, Александр Давидыч, а то я уйду, - сказал фон Корен. - Он меня укусит.\r\nПокойный тон фон Корена охладил доктора;\r\nон как-то вдруг пришел в себя, образумился, взял обеими руками Лаевского за талию и, отводя его от зоолога, забормотал ласковым, дрожащим от волнения голосом:\r\n- Друзья мои... хорошие, добрые... Погорячились и будет... и будет... Друзья мои...\r\nУслышав мягкий, дружеский голос, Лаевский почувствовал, что в его жизни только что произошло что-то небывалое, чудовищное, как будто его чуть было не раздавил поезд;\r\nон едва не заплакал, махнул рукой и выбежал из комнаты.\r\n\"Испытать на себе чужую ненависть, выказать себя перед ненавидящим человеком в самом жалком, презренном, беспомощном виде, - боже мой, как это тяжело!\r\n- думал он, немного погодя сидя в павильоне и чувствуя точно ржавчину на теле от только что испытанной чужой ненависти.\r\n- Как это грубо, боже мой!\"\r\nХолодная вода с коньяком подбодрила его.\r\nОн с ясностью представил себе покойное, надменное лицо фон Корена, его вчерашний взгляд, рубаху, похожую на ковер,\r\nголос, белые руки, и тяжелая ненависть, страстная, голодная заворочалась в его груди и потребовала удовлетворения.\r\nВ мыслях он повалил фон Корена на землю и стал топтать его ногами.\r\nОн вспоминал в мельчайших подробностях всё происшедшее и удивлялся, как это он мог заискивающе улыбаться ничтожному человеку и вообще дорожить мнением мелких,\r\nникому не известных людишек, живущих в ничтожнейшем городе, которого, кажется, нет даже на карте и о котором в Петербурге не знает ни один порядочный человек.\r\nЕсли бы этот городишко вдруг провалился или сгорел, то телеграмму об этом прочли бы в России с такою же скукой, как объявление о продаже подержанной мебели.\r\nУбить завтра фон Корена или оставить его в живых - это всё равно, одинаково бесполезно и неинтересно.\r\nВыстрелить в ногу или в руку, ранить, потом посмеяться над ним, и как насекомое с оторванной ножкой теряется в траве,\r\nтак пусть он со своим глухим страданием затеряется после в толпе таких же ничтожных людей, как он сам.\r\nЛаевский пошел к Шешковскому, рассказал ему обо всем и пригласил его в секунданты;\r\nпотом оба они отправились к начальнику почтово-телеграфной конторы, пригласили и его в секунданты и остались у него обедать.\r\nЗа обедом много шутили и смеялись; Лаевский подтрунивал над тем, что он почти совсем не умеет стрелять, и называл себя королевским стрелком и Вильгельмом Теллем.\r\n- Надо этого господина проучить... - говорил он.\r\nПосле обеда сели играть в карты.\r\nЛаевский играл, пил вино и думал, что дуэль вообще глупа и бестолкова, так как она не решает вопроса, а только осложняет его, но что без нее иногда нельзя обойтись.\r\nНапример, в данном случае: ведь не подашь же на фон Корена мировому! И предстоящая дуэль еще тем хороша, что после нее ему уж нельзя будет оставаться в городе.\r\nОн слегка опьянел, развлекся картами и чувствовал себя хорошо.\r\nНо когда зашло солнце и стало темно, им овладело беспокойство.\r\nЭто был не страх перед смертью, потому что в нем, пока он обедал и играл в карты, сидела почему-то уверенность, что дуэль кончится ничем;\r\nэто был страх перед чем-то неизвестным, что должно случиться завтра утром первый раз в его жизни, и страх перед наступающею ночью.\r\n.\r\n.\r\nОн знал, что ночь будет длинная, бессонная и что придется думать не об одном только фон Корене и его ненависти,\r\nно и о той горе лжи, которую ему предстояло пройти и обойти которую у него не было сил и уменья.\r\nПохоже было на то, как будто он заболел внезапно; он потерял вдруг всякий интерес к картам и людям, засуетился и стал просить, чтобы его отпустили домой.\r\nЕму хотелось поскорее лечь в постель, не двигаться и приготовить свои мысли к ночи.\r\nШешковский и почтовый чиновник проводили его и отправились к фон Корену, чтобы поговорить насчет дуэли.\r\nОколо своей квартиры Лаевский встретил Ачмианова. Молодой человек запыхался и был возбужден.\r\n- А я вас ищу, Иван Андреич! - сказал он. - Прошу вас, пойдемте скорее...\n - Куда?\r\n- Вас желает видеть один не знакомый вам господин, который имеет до вас очень важное дело.\r\nОн убедительно просит вас прийти на минутку. Ему нужно о чем-то поговорить с вами... Для него это все равно, как жизнь и смерть...\r\nВолнуясь, Ачмианов проговорил это с сильным армянским акцентом, так что у него вышло не \"жизнь\", а \"жизень\".\r\n- Кто он такой? - спросил Лаевский.\n - Он просил не говорить его имени.\r\n- Скажите ему, что я занят. Завтра если угодно...\r\n- Как можно! - испугался Ачмианов. - Он хочет сказать вам такое очень важное для вас... очень важное! Если не пойдете, то случится несчастье.\r\n- Странно... - пробормотал Лаевский, не понимая, почему Ачмианов так возбужден и какие это тайны могут быть в скучном, никому не нужном городишке.\r\n- Странно, - повторил он в раздумье. - Впрочем, пойдемте. Всё равно.\r\nАчмианов быстро пошел вперед, а он за ним. Прошли по улице, потом переулком.\r\n- Как это скучно, - сказал Лаевский.\n - Сейчас, сейчас... Близко.\r\nОколо старого вала они прошли узким переулком между двумя огороженными пустырями, затем вошли в какой-то большой двор и направились к небольшому домику...\r\n- Это дом Мюридова, что ли? - спросил Лаевский.\n - Да.\n - Но зачем мы идем задворками, не понимаю? Могли бы и улицей. Там ближе...\r\n- Ничего, ничего...\n Лаевскому показалось также странным, что Ачмианов повел его к черному ходу и замахал ему рукой, как бы приглашая его идти потише и молчать.\r\n- Сюда, сюда... - сказал Ачмианов, осторожно отворяя дверь и входя в сени на цыпочках. - Тише, тише, прошу вас... Могут услышать.\r\nОн прислушался, тяжело перевел дух и сказал шёпотом:\r\n- Отворите вот эту дверь и войдите... Не бойтесь. Лаевский, недоумевая, отворил дверь и вошел в комнату с низким потолком и занавешенными окнами. На столе стояла свеча.\r\n- Кого нужно? - спросил кто-то в соседней комнате. - Ты, Мюридка?\n Лаевский повернул в эту комнату и увидел Кирилина, а рядом с ним Надежду Федоровну.\r\nОн не слышал, что ему сказали, попятился назад и не заметил, как очутился на улице. Ненависть к фон Корену и беспокойство - всё исчезло из души.\r\nИдя домой, он неловко размахивал правой рукой и внимательно смотрел себе под ноги, стараясь идти по гладкому.\r\nДома, в кабинете, он, потирая руки и угловато поводя плечами и шеей, как будто ему было тесно в пиджаке и сорочке, прошелся из угла в угол, потом зажег свечу и сел за стол...\r\nXVI\r\n- Гуманитарные науки, о которых вы говорите, тогда только будут удовлетворять человеческую мысль, когда в движении своем они встретятся с точными науками и пойдут с ними рядом.\r\nВстретятся ли они под микроскопом, или в монологах нового Гамлета, или в новой религии, я не знаю, но думаю, что земля покроется ледяной корой раньше, чем это случится.\r\nСамое стойкое и живучее из всех гуманитарных знаний - это, конечно, учение Христа, но посмотрите, как даже оно различно понимается!\r\nОдни учат, чтобы мы любили всех ближних, и делают при этом исключение для солдат, преступников и безумных:\r\nпервых они разрешают убивать на войне, вторых изолировать или казнить, а третьим запрещают вступление в брак.\r\nДругие толкователи учат любить всех ближних без исключения, не различая плюсов и минусов.\r\nПо их учению, если к вам приходит бугорчатый, или убийца, или эпилептик и сватает вашу дочь - отдавайте;\r\nесли кретины идут войной на физически и умственно здоровых - подставляйте головы.\r\nЭта проповедь любви ради любви, как искусства для искусства, если бы могла иметь силу, в конце концов привела бы человечество к полному вымиранию,\r\nи таким образом совершилось бы грандиознейшее из злодейств, какие когда-либо бывали на земле.\r\nТолкований очень много, а если их много, то серьезная мысль не удовлетворяется ни одним из них и к массе всех толкований спешит прибавить свое собственное.\r\nПоэтому никогда не ставьте вопроса, как вы говорите, на философскую, или так называемую христианскую почву; этим вы только отдаляетесь от решения вопроса.\r\nДьякон внимательно выслушал зоолога, подумал и спросил:\n - Нравственный закон, который свойственен каждому из людей, философы выдумали или же его бог создал вместе с телом?\r\n- Не знаю. Но этот закон до такой степени общ для всех народов и эпох, что, мне кажется, его следует признать органически связанным с человеком. Он не выдуман, а есть и будет.\r\nЯ не скажу вам, что его увидят когда-нибудь под микроскопом, но органическая связь его уже доказывается очевидностью:\r\nсерьезное страдание мозга и все так называемые душевные болезни выражаются прежде всего в извращении нравственного закона, насколько мне известно.\r\n- Хорошо-с. Значит, как желудок хочет есть, так нравственное чувство хочет, чтобы мы любили своих ближних.\r\nТак? Но естественная природа наша по себялюбию противится голосу совести и разума, и потому возникает много головоломных вопросов.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Тургенев И","role":"user"},{"content":"Я постараюсь выражаться словами лекаря.\r\n- Вы не изволите знать, - начал он расслабленным и дрожащим голосом (таково действие беспримесного березовского табаку), - вы не изволите знать здешнего судью, Мылова, Павла Лукича?.\r\n. Не знаете... Ну, все равно. (Он откашлялся и протер глаза.) Вот, изволите видеть, дело было этак, как бы вам сказать - не солгать, в Великий пост, в самую ростепель.\r\nСижу я у него, у нашего судьи, и играю в преферанс. Судья у нас хороший человек и в преферанс играть охотник.\r\nВдруг (мой лекарь часто употреблял слово: вдруг) говорят мне: человек ваш вас спрашивает. Я говорю: что ему надобно? Говорят, записку принес, - должно быть, от больного.\r\nПодай, говорю, записку. Так и есть: от больного... Ну, хорошо, - это, понимаете, наш хлеб...\r\nДа вот в чем дело: пишет ко мне помещица, вдова; говорит, дескать, дочь умирает, приезжайте, ради самого Господа Бога нашего, и лошади, дескать, за вами присланы.\r\nНу, это еще все ничего...\r\nДа, живет-то она в двадцати верстах от города, а ночь на дворе, и дороги такие, что фа!\r\nДа и сама беднеющая, больше двух целковых ожидать тоже нельзя, и то еще сумнительно, а разве холстом придется попользоваться да крупицами какими-нибудь.\r\nОднако долг, вы понимаете, прежде всего: человек умирает. Передаю вдруг карты непременному члену Каллиопину и отправляюсь домой.\r\nГляжу: стоит тележчонка перед крыльцом; лошади крестьянские - пузатые-препузатые, шерсть на них - войлоко настоящее, и кучер, ради уваженья, без шапки сидит.\r\nНу, думаю, видно, брат, господа-то твои не на золоте едят... Вы изволите смеяться, а я вам скажу: наш брат, бедный человек, все в соображенье принимай...\r\nКоли кучер сидит князем, да шапки не ломает, да еще посмеивается из-под бороды, да кнутиком шевелит - смело бей на две депозитки! А тут, вижу, дело-то не тем пахнет.\r\nОднако, думаю, делать нечего: долг прежде всего.\r\nЗахватываю самонужнейшие лекарства и отправляюсь. Поверите ли, едва дотащился. Дорога адская: ручьи, снег, грязь, водомоины, а там вдруг плотину прорвало - беда! Однако приезжаю.\r\nДомик маленький, соломой крыт. В окнах свет: знать, ждут. Вхожу. Навстречу мне старушка почтенная такая, в чепце. \"Спасите, - говорит, - умирает\".\r\nЯ говорю: \"Не извольте беспокоиться... Где больная?\" - \"Вот сюда пожалуйте\". Смотрю: комнатка чистенькая, а углу лампада, на постеле девица лет двадцати, в беспамятстве.\r\nЖаром от нее так и пышет, дышит тяжело - горячка. Тут же другие две девицы, сестры, - перепуганы, в слезах.\r\n\"Вот, говорят, вчера была совершенно здорова и кушала с аппетитом; поутру сегодня жаловалась на голову, а к вечеру вдруг вот в каком положении.\r\n..\" Я опять-таки говорю: \"Не извольте беспокоиться\", - докторская, знаете, обязанность, - и приступил.\r\nКровь ей пустил, горчичники поставить велел, микстурку прописал. Между тем я гляжу на нее, гляжу, знаете, - ну, ей-Богу, не видал еще такого лица...\r\nкрасавица, одним словом! Жалость меня так и разбирает. Черты такие приятные, глаза...\r\nВот, слава Богу, успокоилась; пот выступил, словно опомнилась; кругом поглядела, улыбнулась, рукой по лицу провела.\r\n.. Сестры к ней нагнулись, спрашивают: \"Что с тобою?\" - \"Ничего\", - говорит, да и отворотилась... Гляжу - заснула. Ну, говорю, теперь следует больную в покое оставить.\r\nВот мы все на цыпочках и вышли вон; горничная одна осталась на всякий случай. А в гостиной уж самовар на столе, и ямайский тут же стоит: в нашем деле без этого нельзя.\r\nПодали мне чай, просят остаться ночевать... Я согласился: куда теперь ехать! Старушка все охает. \"Чего вы? - говорю.\r\n- Будет жива, не извольте беспокоиться, а лучше отдохните-ка сами: второй час\". - \"Да вы меня прикажете разбудить, коли что случится?\" - \"Прикажу, прикажу\".\r\nСтарушка отправилась, и девицы также пошли к себе в комнату; мне постель в гостиной постлали. Вот я лег, - только не могу заснуть, - что за чудеса! Уж на что, кажется, намучился.\r\nВсе моя больная у меня с ума нейдет. Наконец не вытерпел, вдруг встал; думаю, пойду посмотрю, что делает пациент? А спальня-то ее с гостиной рядом.\r\nНу, встал, растворил тихонько дверь, а сердце так и бьется.\r\nГляжу: горничная спит, рот раскрыла и храпит даже, бестия! а больная лицом ко мне лежит и руки разметала, бедняжка! Я подошел.\r\n.. Как она вдруг раскроет глаза и уставится на меня!.. \"Кто это? кто это?\" Я сконфузился.\r\n\"Не пугайтесь, - говорю, - сударыня: я доктор, пришел посмотреть, как вы себя чувствуете\". - \"Вы доктор?\" - \"Доктор, доктор...\r\nМатушка ваша за мною в город посылали; мы вам кровь пустили, сударыня; теперь извольте почивать, а дня этак через два мы вас, даст Бог, на ноги поставим\".\r\n- \"Ах, да, да, доктор, не дайте мне умереть... пожалуйста, пожалуйста\".\r\n- \"Что вы это, Бог с вами!\" А у ней опять жар, думаю я про себя; пощупал пульс: точно, жар. Она посмотрела на меня - да как возьмет меня вдруг за руку.\r\n\"Я вам скажу, почему мне не хочется умереть, я вам скажу, я вам скажу... теперь мы одни; только вы, пожалуйста, никому... послушайте...\r\n\" Я нагнулся; придвинула она губы к самому моему уху, волосами щеку мою трогает, - признаюсь, у меня самого кругом пошла голова, - и начала шептать.\r\n.. Ничего не понимаю... Ах, да это она бредит...\r\nШептала, шептала, да так проворно и словно не по-русски кончила, вздрогнула, уронила голову на подушку и пальцем мне погрозилась.\r\n\"Смотрите же, доктор, никому...\" Кое-как я ее успокоил, дал ей напиться, разбудил горничную и вышел.\r\nТут лекарь опять с ожесточеньем понюхал табаку и на мгновение оцепенел.\r\n- Однако, - продолжал он, - на другой день больной, в противность моим ожиданиям, не полегчило. Я подумал, подумал и вдруг решился остаться, хотя меня другие пациенты ожидали...\r\nА вы знаете, этим неглижировать нельзя: практика от этого страдает.\r\nНо, во-первых, больная действительно находилась в отчаянии; а во-вторых, надо правду сказать, я сам чувствовал сильное к ней расположение.\r\nПритом же и все семейство мне нравилось. Люди они были хоть и неимущие, но образованные, можно сказать, на редкость...\r\nОтец-то у них был человек ученый, сочинитель; умер, конечно, в бедности, но воспитание детям успел сообщить отличное; книг тоже много оставил.\r\nПотому ли, что хлопотал-то я усердно около больной, по другим ли каким-либо причинам, только меня, смею сказать, полюбили в доме, как родного...\r\nМежду тем распутица сделалась страшная: все сообщения, так сказать, прекратились совершенно; даже лекарство с трудом из города доставлялось.\r\n.. Больная не поправлялась... День за день, день за день.\r\n.. Но вот-с... тут-с... (Лекарь помолчал.) Право, не знаю, как бы вам изложить-с... (Он снова понюхал табаку, крякнул и хлебнул глоток чаю.) Скажу вам без обиняков, больная моя.\r\n.. как бы это того... ну, полюбила, что ли, меня... или нет, не то чтобы полюбила... а впрочем... право, как это, того-с... (Лекарь потупился и покраснел.)\r\n- Нет, - продолжал он с живостью, - какое полюбила! Надо себе наконец цену знать.\r\nДевица она была образованная, умная, начитанная, а я даже латынь-то свою позабыл, можно сказать, совершенно.\r\nНасчет фигуры (лекарь с улыбкой взглянул на себя) также, кажется, нечем хвастаться. Но дураком Господь Бог тоже меня не уродил: я белое черным не назову; я кое-что тоже смекаю.\r\nЯ, например, очень хорошо понял, что Александра Андреевна - ее Александрой Андреевной звали - не любовь ко мне почувствовала, а дружеское, так сказать, расположение, уважение, что ли.\r\nХотя она сама, может быть, в этом отношении ошибалась, да ведь положение ее было какое, вы сами рассудите.\r\n.. Впрочем, - прибавил лекарь, который все эти отрывистые речи произнес, не переводя духа и с явным замешательством, - я, кажется, немного зарапортовался.\r\n.. Этак вы ничего не поймете... а вот, позвольте, я вам все по порядку расскажу.\r\nОн допил стакан чаю и заговорил голосом более спокойным.\r\n- Так, так-то-с. Моей больной все хуже становилось, хуже, хуже.\r\nВы не медик, милостивый государь; вы понять не можете, что происходит в душе нашего брата, особенно на первых порах, когда он начинает догадываться, что болезнь-то его одолевает.\r\nКуда денется самоуверенность! Оробеешь вдруг так, что и сказать нельзя.\r\nТак тебе и кажется, что и позабыл-то ты все, что знал, и что больной-то тебе больше не доверяет,\r\nи что другие уже начинают замечать, что ты потерялся, и неохотно симптомы тебе сообщают, исподлобья глядят, шепчутся.\r\n..\r\nэ, скверно! Ведь есть же лекарство, думаешь, против этой болезни, стоит только найти. Вот не оно ли? Попробуешь - нет, не оно! Не даешь времени лекарству как следует подействовать.\r\n.. то за то хватишься, то за то. Возьмешь, бывало, рецептурную книгу... ведь тут оно, думаешь, тут! Право слово, иногда наобум раскроешь: авось, думаешь, судьба.\r\n.. А человек меж тем умирает; а другой бы его лекарь спас. Консилиум, говоришь, нужен; я на себя ответственности не беру.\r\nА уж каким дураком в таких случаях глядишь! Ну, со временем обтерпишься, ничего. Умер человек - не твоя вина: ты по правилам поступал.\r\nА то вот что еще мучительно бывает: видишь доверие к тебе слепое, а сам чувствуешь, что не в состоянии помочь.\r\nВот именно такое доверие все семейство Александры Андреевны ко мне возымело: и думать позабыли, что у них дочь в опасности.\r\nЯ их тоже, с своей стороны, уверяю, что ничего, дескать, а у самого душа в пятки уходит.\r\nК довершению несчастия, такая подошла распутица, что за лекарством по целым дням, бывало, кучер ездит.\r\nА я из комнаты больной не выхожу, оторваться не могу, разные, знаете, смешные анекдотцы рассказываю, в карты с ней играю. Ночи просиживаю.\r\nСтарушка меня со слезами благодарит; а я про себя думаю: \"Не стою я твоей благодарности\". Признаюсь вам откровенно - теперь не для чего скрываться - влюбился я в мою больную.\r\nИ Александра Андреевна ко мне привязалась: никого, бывало, к себе в комнату, кроме меня, не пускает.\r\nНачнет со мной разговаривать, - расспрашивает меня, где я учился, как живу, кто мои родные, к кому я езжу?\r\nИ чувствую я, что не след ей разговаривать; а запретить ей, решительно этак, знаете, запретить - не могу.\r\nСхвачу, бывало, себя за голову: \"Что ты делаешь, разбойник?.\r\n.\" А то возьмет меня за руку и держит, глядит на меня, долго, долго глядит, отвернется, вздохнет и скажет: \"Какой вы добрый!\" Руки у ней такие горячие, глаза большие, томные.\r\n\"Да, - говорит, - вы добрый, вы хороший человек, вы не то, что наши соседи...\r\nнет, вы не такой, вы не такой... Как это я до сих пор вас не знала!\" - \"Александра Андреевна, успокойтесь, - говорю...\r\n- я, поверьте, чувствую, я не знаю, чем заслужил... только вы успокойтесь, ради Бога, успокоитесь... все хорошо будет, выбудете здоровы\".\r\nА между тем, должен я вам сказать, - прибавил лекарь, нагнувшись вперед и подняв кверху брови,\r\n- что с соседями они мало водились оттого, что мелкие им не под стать приходились, а с богатыми гордость запрещала знаться.\r\nЯ вам говорю: чрезвычайно образованное было семейство, - так мне, знаете, и лестно было.\r\nИз одних моих рук лекарство принимала... приподнимется, бедняжка, с моею помощью примет я взглянет на меня... сердце у меня так и покатится.\r\nА между тем ей все хуже становилось, все хуже: умрет, думаю, непременно умрет. Поверите ли, хоть самому в гроб ложиться; а тут мать, сестры наблюдают, в глаза мне смотрят.\r\n.. и доверие проходит. \"Что? Как?\" - \"Ничего-с, ничего-с!\" А какое ничего-с, ум мешается. Вот-с, сижу я однажды ночью, один опять, возле больной.\r\nДевка тут тоже сидит и храпит во всю ивановскую... Ну, с несчастной девки взыскать нельзя: затормошилась и она.\r\nАлександра-то Андреевна весьма нехорошо себя весь вечер чувствовала; жар ее замучил. До самой полуночи все металась; наконец словно заснула; по крайней мере, не шевелится, лежит.\r\nЛампада в углу перед образом горит. Я сижу, знаете, потупился, дремлю тоже. Вдруг, словно меня кто под бок толкнул, обернулся я.\r\n.. Господи, Боже мой! Александра Андреевна во все глаза на меня глядит... губы раскрыты, щеки так и горят.\r\n\"Что с вами?\" - \"Доктор, ведь я умру?\" - \"Помилуй Бог!\" - \"Нет, доктор, нет, пожалуйста, не говорите мне, что я буду жива... не говорите... если б вы знали...\r\nпослушайте, ради Бога не скрывайте от меня моего положения! - А сама так скоро дышит. - Если я буду знать наверное, что я умереть должна.\r\n.. я вам тогда все скажу, все!\" - \"Александра Андреевна, помилуйте!\" - \"Послушайте, ведь я не спала нисколько, я давно на вас гляжу.\r\n.. ради Бога... я вам верю, вы человек добрый, вы честный человек, заклинаю вас всем, что есть святого на свете, - скажите мне правду! Если б вы знали, как это для меня важно...\r\nДоктор, ради Бога скажите, я в опасности?\" - \"Что я вам скажу, Александра Андреевна, помилуйте!\r\n\" - \"Ради Бога, умоляю вас!\" - \"Не могу скрыть от вас, Александра Андреевна, - вы точно в опасности, но Бог милостив.\r\n..\" - \"Я умру, я умру...\" И она словно обрадовалась, лицо такое веселое стало; я испугался. \"Да не бойтесь, не бойтесь, меня смерть нисколько не стращает\".\r\nОна вдруг приподнялась и оперлась на локоть. \"Теперь... ну, теперь я могу вам сказать, что я благодарна вам от всей души, что вы добрый, хороший человек, что я вас люблю.\r\n..\" Я гляжу на нее, как шальной; жутко мне, знаете... \"Слышите ли, я люблю вас...\r\n\" - \"Александра Андреевна, чем же я заслужил!\" - \"Нет, нет, вы меня не понимаете... ты меня не понимаешь...\" И вдруг она протянула руки, схватила меня за голову и поцеловала.\r\n.. Поверите ли, я чуть-чуть не закричал... бросился на колени и голову в подушки спрятал. Она молчит; пальцы ее у меня на волосах дрожат; слышу: плачет.\r\nЯ начал ее утешать, уверять... я уж, право, не знаю, что я такое ей говорил. \"Девку, - говорю, - разбудите, Александра Андреевна... благодарю вас.\r\n.. верьте... успокойтесь\". - \"Да полно же, полно, - твердила она. - Бог с ними со всеми; ну, проснутся, ну, придут - все равно: ведь умру же я.\r\n.. Да и ты чего робеешь, чего боишься? Подними голову... Или вы, может быть, меня не любите, может быть, я обманулась... в таком случае извините меня\".\r\n- \"Александра Андреевна, что вы говорите?.. я люблю вас, Александра Андреевна\". Она взглянула мне прямо в глаза, раскрыла руки.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Островский А","role":"user"},{"content":"Я на всякий случай ношу с собой напиток, который я называю \"утешение в скорбях\",\r\nа как называют этот напиток французы, я разобрать не умею, - вероятно, так же, если они не полные дураки.\r\nБабадур. Покажи-ка! Я прежде был переводчиком, так немного разумею язык франков. (Берет бутылку.) Шато-Лафит, Дюфур де Бер, Бордо.\r\nЮсуф. Какое длинное название для объяснения такой простой вещи!\r\nБабадур. Нет, это не утешение в скорбях! Это разве только развлечение в скуке. Вот настоящее утешение в скорбях. (Вынимает бутылку.)\r\nЮсуф. А как это по-франкски называется?\n Бабадур. Коньяк, самый старый.\r\nЮсуф. Это проще и несколько понятнее. Так мы отставим в сторону развлечение в скуке и примемся прямо за утешение в скорбях.\n Бабадур. Примемся. (Пьют.) Что ты окажешь, Юсуф?\r\nЮсуф. Этот напиток истинно бальзам души. Я чувствую, как утешение проникает в каждую мою жилу.\n\n [ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ]\n\n [Те же и татарин.]\r\nТатарин. Франки, которых корабль потерпел крушение, просят позволения коснуться праха ног вашей высокостепенности.\r\nБабадур. Вот какова наша жизнь, какова наша служба, Юсуф. Минуты нет покойной. Со всякими пустяками лезут к визирю. Только что займешься каким-нибудь важным делом, вдруг тебя...\r\nЮсуф. Они, должно быть, пришли требовать деньги за свой товар.\n Бабадур. А вот ты увидишь, посмеют ли они рот разинуть о деньгах. (Татарину.) Веди сюда франков.\r\nТатарин уходит и потом возвращается с Иваном средним [Иваном-царевичем]\n и Иваном меньшим [Иваном-кошкиным].\n\n ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ\n\n Те же, Иван средний и Иван меньший.\r\nБабадур. Вы, собаки, из каких собак? И какой вас шайтан занес сюда?\n Иван средний. Мы греки.\r\nБабадур. Я так и думал. По милости аллаха милосердного, милостивого корабль ваш разбился вдребезги. Чего же вам еще нужно?\r\nИван средний. Эфенди! Мы лишилися всего состояния.\n Бабадур. Так и должно было случиться. Аллах правосуден, человек! Это все наказание за то, что вы торгуете всякой дрянью.\r\nИван средний.\r\nЭфенди, твои уста открываются только для того, чтобы сыпать перлы мудрости! Мы точно торгуем дрянью, но за эту дрянь мы очень дорого платили и надеялись взять еще дороже.\r\nМы покупали вина на самом месте рождения.\r\nБабадур. Вина! Баллах, биллях! Ты врешь!\n Иван средний. Смею ли я лгать! Смею ли я [нрзбр.] грязь в твоем присутствии.\r\nБабадур. В таком случае вы виноваты еще более. Ваше проклятое вино, по вашей неосмотрительности, попало в руки правоверных, осквернило их утробы и отуманило головы.\r\nПо вашей милости бежали у нас два конюха и две невольницы.\r\nИван меньший. Сам пророк дозволяет вино в небольшом количестве в виде лекарства, - не наша вина, что правоверные так на него накинулись.\r\nБабадур. Ты глуп, человек. Вино есть зло, а зло чем скорее уничтожить, тем лучше.\r\nИван средний. Что мы за собаки, чтобы сметь спорить против твоей мудрости и справедливости. Скажешь ты, что мы правы, - и мы правы; скажешь ты, что мы виноваты, - мы виноваты.\r\nБабадур.\r\nХотя все без исключения франки мошенники, а вы, кроме того, соблазнители и отравители и потому заслуживаете немедленной смертной казни,\r\nно я сегодня так милостив, что отпускаю вас на все четыре стороны.\r\nПодите вон! И благодарите аллаха!\r\nИван средний. На что нам жизнь, когда мы не знаем, где преклонить голову и не имеем куска насущного хлеба.\n Бабадур. Чего же ты хочешь, человек?\r\nИван средний. Эфенди, я прах твоих туфлей. Мы не гнушаемся никакой работой на службе непобедимого Калин-Гирея.\r\nХотя до сей поры мы были богатыми купцами, но теперь, узнав превратности счастья, мы охотно пошли бы даже в конюхи.\r\nБабадур. В конюхи? Изволь, только с условием, если у меня выйдет весь этот напиток...\r\nИван средний. Достать тебе еще...\r\nЭфенди, тебе стоит только приказать, и к твоим услугам будет сейчас же самый настоящий коньяк прямо с Нижегородской ярмарки, то есть я хотел сказать из Бордо.\r\nБабадур. Ну уж там откуда хочешь, только чтобы точно такой же. (Офицеру.) Отведи их в конюшни и скажи, что я их назначаю главными конюхами, чтобы все им повиновались.\r\nДа прикажи страже, чтобы ворота заперли и чтобы ко дворцу на полверсты никого не подпускали.\r\n[Офицер] уходит.\n\n Вот, Юсуф, как обделываются дела... Ну, теперь мы можем на свободе заняться утешением. Помеха отравляет всякое удовольствие, сказал пророк. (Пьют.)\r\nЮсуф. И давно бы так. То ли дело, когда ворота заперты, двери заперты... Налей-ка мне еще... Сидишь, занимаешься мудрой беседой, и никто-то тебе...\r\nБабадур. Что за удивительный напиток!\n Юсуф. И никто-то тебе не мешает.\n Бабадур. Что пьешь, то больше хочется.\r\nЮсуф. И никто не мешает.\n\n Слышны крики: \"Гирей!\"\n\n Бабадур. Что за крики?\r\nЮсуф. Ай, вай! Прибирай посуду! Побежим ему навстречу. Азраил летает над нашими головами. (Бегут к дверям.)\r\nНавстречу им Калин-Гирей со свитой.\n\n ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ\n\n Калин-Гирей, Бабадур, Юсуф и свита.\r\nКалин-Гирей. Бабадур, что же ты, [забрал] бы ад твою душу, не встретил меня, твоего повелителя?\r\nБабадур. Племянник солнца и двоюродный брат луны, клянусь верблюдицей пророка, мы не ждали так рано твоей непобедимости.\r\nКалин-Гирей. Не ждали! Аллах, биллях! Как же ты смел не ждать? Не ждали! То есть ты сидел запершись и пьянствовал.\r\nБабадур. Да не войдет душа раба твоего в Магометов рай, если я...\r\nКалин-Гирей. Да и так не войдет.\n Бабадур. Моя голова - подножие твоих туфлей.\r\nКалин-Гирей. Вставай, старый мешок, доверху набитый грехами! Докладывай, что ты делал без меня и все ли благополучно.\r\nБабадур.\r\nБез тебя я делал то же, что и в присутствии твоей непобедимости, неустанно следил за порядком и правосудием, а что касается благополучия, так на грех спасения нет, сказал пророк.\r\nКалин-Гирей. Ты врешь, никогда пророк этого не говорил.\n Бабадур. Аман, аман! Виноват, я хотел сказать, на всякого мудреца бывает довольно простоты.\r\nКалин-Гирей. Какого же роду простота напала на тебя, говори скорее! Не принял ли ты спроста казенные деньги за свои, - это за тобой водится.\r\nБабадур. Нет, мой повелитель, на этот раз все казенные деньги целы, хотя враг силен, как сказал пророк.\r\nКалин-Гирей. Машаллах, иншаллах! Оставь пророка в покое! Говори, что случилось.\r\nБабадур. Из твоих конюшен бежали две невольницы!\n Калин-Гирей. Как попали в конюшни невольницы, шайтан [возьми] твою душу?\r\nБабадур. Аман! Виноват. Из твоего гарема бежали два конюха.\n Калин-Гирей. Баллах, таллах! Ты ком грязи!\n Бабадур. Виноват, мой повелитель, слово не воробей, сказал пророк.\r\nКалин-Гирей. Ты опять за пророка? Молчи! Юсуф, что этот старый кабан бормочет про мой гарем?\r\nЮсуф. Племянник солнца! Бежали два конюха и увели...\n Калин-Гирей. Коня? Погублю я ваши души!\r\nЮсуф. Нет, мой повелитель! Да будет всегда твоя туфля моей шапкою, - двух невольниц.\r\nКалин-Гирей. Ну, это еще беда не велика, если бы они и все разбежались, мне горя мало. Я привез такую жемчужину, какой ни один хан Востока не видывал в своем гареме.\r\nБабадур. Повелитель мой, и малое твое неудовольствие для меня такое великое горе, что кровь наша превратилась в воду.\r\nКалин-Гирей. Не в воду, а в вино, - вы так им пропитались, как старые армянские бурдюки. (Бабадуру.) Поди и благодари аллаха, что я тебя сегодня не повесил, а завтра не ручаюсь.\r\nБабадур уходит.\r\nЮсуф, подползи к порогу двери царевны Милолики и с самым подлейшим унижением, к которому только ты способен, спроси у ее рабыни, что угодно ее ханым?\r\nЮсуф уходит и возвращается, держась за щеку.\n\n Что ты держишься за щеку?\r\nЮсуф. Туфлей...\n Калин-Гирей. Молча? Ну так иди и спроси в другой раз.\n Юсуф. Опять, по другой.\r\nКалин-Гирей. И ничего не сказала?\n Юсуф. Моя повелительница сказала, что желает видеть танцы невольниц.\r\nКалин-Гирей. Живее! Подними на ноги весь гарем! А ты убирайся с глаз моих. И если за вами нет больше вины, кроме вашего пьянства и нерадения, я вас прощаю на радости.\r\nКалин-Гирей {Реплика Гирея в карандашном автографе обведена чернилами - видимо, помета Островского об ее переделке, а возможно, и устранении из данного диалога.\r\n}. Милолика! Звезда души моей! Мой дворец - твой дворец! Я, гарем мой и все мы, татары, - твои рабы.\r\nВойди со своей рабыней в эти покои и отдохни от трудного пути. Все наряды, все драгоценности, какие найдешь ты там, - твои. Только люби меня, люби так, как я тебя.\r\nЮсуф растворяет дверь в сад гарема. Оттуда выходят невольницы, некоторые с инструментами. Царевна Милолика и служанка выходят из своих покоев.\r\nКалин-Гирей провожает их до скамьи. Танцы. Невольницы во время танцев, когда Калин-Гирей этого не замечает, делают царевне Милолике разные гримасы и\r\nжесты, она отвечает им тем же.\r\nКалин-Гирей. Прекрасная Милолика, теперь, когда я посмотрел на своих жен, ты мне кажешься еще прекраснее; сними свое покрывало, покажи им свое лицо, пусть они пожелтеют от зависти.\r\nЖены. Ну как же! Вот еще! Еще было бы чему завидовать!\r\nКалин-Гирей. Покажи им лицо свое, и пусть они умрут, глядя на свое безобразие. (Снимает покрывале и видит Чернавку.) Ай, вай! Что за изваяние!\r\nЖены молчат.\r\nО, ты пошутила. Вы переменились платьем. (Снимает покрывало со служанки, перед ним Иван больший [Иван-девкин] в женском платье.\r\n) Аллах, биллях, таллах! Это что за рожа! Бабадур! Коня, златогривого коня! Сбирать татар! Все за мной, ногайцы!\r\nВбегает Бабадур.\n\n Бабадур. Аман, аман! Пощади! Франки, которых я взял в конюхи...\r\nКалин-Гирей. Ну!\n Бабадур. Наплевали мне в бороду!\n Калин-Гирей. Ну!\n Бабадур. Бежали и увели коня.\r\nКалин-Гирей. Повесить его. А мне другого коня.\n Бабадур. Помилуй, помилуй!\r\nКалин-Гирей. Какая милость! Какая тебе милость? Вот тебе милость: повесь себя сам.\r\nПо знаку Калин-Гирея Бабадура уводят.\n\n Юсуф. Повелитель, что прикажешь делать с твоей новой женой?\r\nКалин-Гирей. Что хочешь. Смотри в оба за женами и не жалей холщовых мешков.\n\n Татары.\n\n Точи, татарин, нож острей,\r\nМы в путь сбираемся недаром.\n Седлай коня, Калин-Гирей,\n И путь кажи своим татарам.\r\nМы гладь широкую степей\n Покроем пылью и пожаром,\n Мы рвемся в бой, веди скорей,\n Мы грянем громовым ударом.\r\nКалин-Гирей.\n\n Гайда, за мной!\n\n Татары.\n\n Калин-Гирей,\n Кажи врага своим татарам.\r\nГайда! Гайда!\n\n Убегают все, сцена пуста.\n\n ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ\n\n Девка Чернавка и Иван больший.\n\n Девка Чернавка. Кажется, никого нет; как бы нам выбраться отсюда поскорее.\r\nИван больший. Да, уйдем поскорее, а то я боюсь.\n Девка Чернавка. Чего ты боишься?\r\nИван больший. Здесь так много хорошеньких женщин.\n Девка Чернавка. Ты боишься женщин. Ах, бедный!\r\nИван больший. Я не женщин боюсь, я боюсь самого себя.\n Девка Чернавка. Это как же?\r\nИван больший. А так же. Долго ли до греха; влюбишься в какую-нибудь, вот тебе и раз.\n Девка Чернавка. А как же ты смеешь?\r\nИван больший. Отчего же не сметь? Сердце-то не спрашивается.\n Девка Чернавка. Ты и думать не смей! И не заикайся!\r\nИван больший. Вот ты какая! А сама поехала к Калину. Что, если б ты ему понравилась?\r\nДевка Чернавка. Что же! Я стала бы его женой, ханшей. Это очень хорошо, и мне очень жаль...\n Иван больший. А я-то при чем же бы остался? Ну так вот и я ж теперь...\r\nДевка Чернавка. Ты? Ну так хорошо же. Я хотела найти случай убежать с тобой отсюда, теперь я останусь здесь, подожду Гирея, может быть он...\r\nИван больший. Так и я останусь. Ты жди, когда еще твой Гирей приедет, а красавицы-то у меня все здесь под руками. Вот ты и знай!\r\nДевка Чернавка. Есть негодяи на свете, да все уж не такие.\n\n Казался он сначала\n Покорен мне и тих, -\n На белом свете мало\n Бесстыдников таких!\n\n [Пропуск в рукописи.]\r\nИван больший. Вот они идут, мои красавицы. (Подходит к одной.) Какая ты хорошенькая.\n 1-я невольница. А тебе что за дело?\n Иван больший. Как что за дело? Я в тебя влюблен.\r\n1-я невольница. А разве ты мужчина?\n Иван больший. Мужчина. Только ты никому не говори.\n 1-я невольница. Ни за что на свете не скажу, только уж ты...\r\nИван больший. Постой-ка, постой-ка! Вот эта, кажется, будет получше тебя. (Идет к другой.)\r\n1-я невольница (за ним). Что ж, ты. смеяться, что ли, надо мной вздумал?\r\nИван больший (2-й невольнице). Какая ты хорошенькая!\n 2-я невольница. Что это тебе вздумалось хвалить меня?\r\nИван больший. Что вздумалось? Я в тебя влюблен без памяти.\n 2-я невольница. Разве ты мужчина?\n Иван больший. Мужчина. Только ты никому не сказывай.\r\n2-я невольница. Разве мне жизнь-то не мила! Особенно теперь с тобой, милый мой. (Обнимая его.)\r\nИван больший (освобождаясь). Ах, я дурак! Вот эта, кажется, лучше всех!\n 2-я невольница. Погоди же ты! Я с тобой разделаюсь туфлями.\r\nИван больший (3-й невольнице). Ты такая красавица, что...\r\n3-я невольница. Поди ты прочь! Калин-Гирей не замечает моей красоты, так на что она мне.\n Иван больший. А я вот сейчас заметил.\r\n3-я невольница. Заметил? Да ты разве мужчина?\n Иван больший. Мужчина и в тебя влюблен до смерти, только ты никому не сказывай.\r\n3-я невольница. Нет, не скажу и с тобой теперь не расстанусь. Ты мой!\r\nДругие невольницы. Нет, мой, мой!\n Иван больший. Постойте. Не шумите. Погодите немного. Я сам вам скажу, чей я.\r\nНевольницы. Нет, нет, ты мой!\n\n Шум.\n\n Входит Юсуф.\n\n ЯВЛЕНИЕ [СЕДЬМОЕ]\r\nЮсуф, Иван больший, девка Чернавка, невольницы.\n\n Юсуф. Это что за безобразие?\r\nНевольницы. Здесь мужчина, мужчина!\n Юсуф. Как мужчина, где мужчина, кто мужчина?\n Невольницы. Вот он! Вот он!\r\nЮсуф (берет Ивана). Как ты сюда попал и к кому?\n Невольницы (указывая на Чернавку). Он пришел с ней вместе.\r\nЮсуф. Нет, уж вы мне вот где сидите. Меня за вас чуть было не повесили (хлопает в ладоши).\r\nВходят евнухи.\n\n Подайте два мешка!\n\n Евнухи уходят. Пролетают на златогривом коне Иван [Кошкин] и Иван-царевич.\n\n Иван больший. Эй, братцы! Захватите меня с собой! Я здесь!\r\nЮсуф. А, так ты из одной шайки! Нет, уж теперь, брат, не увернешься!\n\n Евнухи приносят два мешка.\r\nСажайте их в мешки да с башни в море!\n\n Евнухи уводят на башню Ивана и Чернавку.\n\n А вы смотрите да казнитесь!\r\nЕвнухи бросают мешки в воду.\n\n Так погибают неверные жены и их верные любовники.\n\n КАРТИНА [ВОСЬМАЯ] ЛИЦА:\n\n [пропуск в рукописи]\n\n Индийский лес на берегу моря {На этом рукопись обрывается.}.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Тургенев И","role":"user"},{"content":"- Перестань, - возразил Берсенев. - Стоило терять время на такую... - Он не тотчас подобрал подходящее слово.\r\n- Гадость? - хочешь ты сказать. Нет, брат, извини, уж коли чему на выставку идти, так этой группе.\r\n- Именно гадость, - повторил Берсенев.\r\n- Да и что за вздор? В тебе вовсе нет тех залогов подобного развития, которыми до сих пор, к несчастию, так обильно одарены наши артисты. Ты просто наклеветал на себя.\r\n- Ты полагаешь? - мрачно проговорил Шубин. - Если во мне их нет и если они ко мне привьются, то в этом будет виновата.\r\n.. одна особа... Ты знаешь ли, - прибавил он, трагически нахмурив брови, - что я уже пробовал пить?\r\n- Врешь?!\r\n- Пробовал, ей-богу, - возразил Шубин и вдруг осклабился и просветлел, - да невкусно, брат, в горло не лезет и голова потом как барабан.\r\nСам великий Лущихин - Харлампий Лущихин, первая московская, а по другим, великороссийская воронка - объявил, что из меня проку не будет. Мне, по его словам, бутылка ничего не говорит.\r\nБерсенев замахнулся было на группу, но Шубин остановил его.\r\n- Полно, брат, не бей; это как урок годится, как пугало.\n Берсенев засмеялся.\r\n- В таком случае, пожалуй, пощажу твое пугало, - промолвил он, - и да здравствует вечное, чистое искусство!\r\n- Да здравствует! - подхватил Шубин. - С ним и хорошее лучше, и дурное не беда!\n Приятели крепко пожали друг другу руку и разошлись.\n\n XXI\r\nПервым ощущением Елены, когда она проснулась, был радостный испуг.\r\n\"Неужели? неужели?\" - спрашивала она себя, и сердце ее замирало от счастия. Воспоминания нахлынули на нее... она потонула в них.\r\nПотом опять ее осенила та блаженная, восторженная тишина. Но в течение утра Еленой понемногу овладело беспокойство, а в следующие дни ей стало и томно и скучно.\r\nПравда, она теперь знала, чего она хотела, но от этого ей не было легче.\r\nТо незабвенное свидание выбросило ее навсегда из старой колеи:\r\nона уже не стояла в ней, она была далеко, а между тем кругом все совершалось обычным порядком, все шло своим чередом, как будто ничего не изменилось;\r\nпрежняя жизнь по-прежнему двигалась, по-прежнему рассчитывая на участие и содействие Елены.\r\nОна пыталась начать письмо к Инсарову, но и это не удалось: слова выходили на бумаге не то мертвые, не то лживые.\r\nДневник свой она покончила: она под последнею строкой провела большую черту. То было прошедшее, а она всеми помыслами своими, всем существом ушла в будущее. Ей было тяжело.\r\nСидеть с матерью, ничего не подозревающей, выслушивать ее, отвечать ей, говорить с ней - казалось Елене чем-то преступным; она чувствовала в себе присутствие какой-то фальши;\r\nона возмущалась, хотя краснеть ей было не за что; не раз поднималось в ее душе почти непреодолимое желание высказать все без утайки, что бы там ни было потом.\r\n\"Для чего, - думала она, - Дмитрий не тогда же, не из этой часовни увел меня, куда хотел? Не сказал ли он мне, что я его жена перед богом?\r\nЗачем я здесь?\" Она вдруг стала дичиться всех, даже Увара Ивановича, который более чем когда-либо недоумевал и играл перстами.\r\nУже ни ласковым, ни милым, ни даже сном не казалось ей все окружающее: оно как кошмар давило ей грудь неподвижным, мертвенным бременем;\r\nоно как будто и упрекало ее, и негодовало, и знать про нее не хотело.\r\n.. Ты, мол, все-таки наша. Даже ее бедные питомцы, угнетенные птицы и звери, глядели на нее, - по крайней мере, так чудилось ей, - недоверчиво и враждебно.\r\nЕй становилось совестно и стыдно своих чувств. \"Ведь это все-таки мой дом, - думала она, - моя семья, моя родина.\r\n..\" - \"Нет, это больше не твоя родина, не твоя семья\", - твердил ей другой голос.\r\nСтрах овладевал ею, и она досадовала на свое малодушие. Беда только начиналась, а уж она теряла терпение... То ли она обещала?\r\nНе скоро она совладела с собою. Но прошла неделя, другая... Елена немного успокоилась и привыкла к новому своему положению.\r\nОна написала две маленькие записочки Инсарову и сама отнесла их на почту - она бы ни за что, и из стыдливости и из гордости, не решилась довериться горничной.\r\nОна начинала уже поджидать его самого... Но вместо его, в одно прекрасное утро, прибыл Николай Артемьевич.\r\nXXII\r\nЕще никто в доме отставного гвардии поручика Стахова не видал его таким кислым и в то же время таким самоуверенным и важным, как в тот день.\r\nОн вошел в гостиную в пальто и шляпе - вошел медленно, широко расставляя ноги и стуча каблуками;\r\nприблизился к зеркалу и долго смотрел на себя, с спокойною строгостью покачивая головой и кусая губы.\r\nАнна Васильевна встретила его с наружным волнением и тайною радостью (она его иначе никогда не встречала);\r\nон даже шляпы не снял, не поздоровался с нею и молча дал Елене поцеловать свою замшевую перчатку.\r\nАнна Васильевна стала его расспрашивать о курсе лечения - он ничего не отвечал ей; явился Увар Иванович - он взглянул на него и сказал: \"Ба!\r\n\" С Уваром Ивановичем он вообще обходился холодно и свысока, хотя признавал в нем \"следы настоящей стаховской крови\".\r\nИзвестно, что почти все русские дворянские фамилии убеждены в существовании исключительных, породистых особенностей, им одним свойственных:\r\nнам не однажды довелось слышать толки \"между своими\" о \"подсаласкинских\" носах и \"перепреевских\" затылках.\r\nЗоя вошла и присела перед Николаем Артемьевичем.\r\nОн крякнул, опустился в кресло, потребовал себе кофею и только тогда снял шляпу.\r\nЕму принесли кофею;\r\nон выпил чашку и, посмотрев поочередно на всех, промолвил сквозь зубы: \"Sortez, s'il vous plait\"*, - и, обратившись к жене, прибавил: \"Et vous, madame, restez, je vous prie\"**.\r\n______________\n * Выйдите, пожалуйста (франц.).\n ** А вы, сударыня, пожалуйста, останьтесь (франц.).\r\nВсе вышли, кроме Анны Васильевны. У нее голова задрожала от волнения. Торжественность приемов Николая Артемьевича ее поразила. Она ожидала чего-то необыкновенного.\r\n- Что такое! - воскликнула она, как только дверь затворилась.\r\nНиколай Артемьевич бросил равнодушный взгляд на Анну Васильевну.\r\n- Ничего особенного, что это у вас за манера тотчас принимать вид какой-то жертвы? - начал он, безо всякой нужды опуская углы губ на каждом слове.\r\n- Я только хотел вас предуведомить, что у нас сегодня будет обедать новый гость.\r\n- Кто такой?\n - Курнатовский, Егор Андреевич. Вы его не знаете. Обер-секретарь в сенате.\r\n- Он будет сегодня у нас обедать?\n - Да.\n - И вы только для того, чтобы мне это сказать, велели всем выйти?\r\nНиколай Артемьевич снова бросил на Анну Васильевну взгляд, на этот раз уже иронический.\n - Вас это удивляет? Погодите удивляться.\r\nОн умолк. Анна Васильевна тоже помолчала немного.\n - Я желала бы, - заговорила она...\r\n- Я знаю, вы меня всегда считали за \"имморального\" человека, - начал вдруг Николай Артемьевич.\n - Я! - с изумлением пробормотала Анна Васильевна.\r\n- И, может быть, вы и правы.\r\nЯ не хочу отрицать, что действительно я вам иногда подавал справедливый повод к неудовольствию (\"серые лошади!\r\n\" - промелькнуло в голове Анны Васильевны), хотя вы сами должны согласиться, что при известном вам состоянии вашей конституции.\r\n..\r\n- Да я вас нисколько не обвиняю, Николай Артемьевич.\r\n- C'est possible*. Во всяком случае, я не намерен себя оправдывать. Меня оправдает время.\r\nНо я почитаю своим долгом уверить вас, что знаю свои обязанности и умею радеть о... о пользах вверенного мне... вверенного мне семейства.\r\n______________\n * Возможно (франц.).\r\n\"Что все это значит?\" - думала Анна Васильевна, (Она не могла знать, что накануне, в английском клубе, в углу диванной, поднялось прение о неспособности русских произносить спичи.\r\n\"Кто у нас умеет говорить? Назовите кого-нибудь!\" - воскликнул один из споривших.\r\n\"Да хоть бы Стахов, например\", - отвечал Другой и указал на Николая Артемьевича, который тут же стоял и чуть не пискнул от удовольствия.)\r\n- Например, - продолжал Николай Артемьевич, - дочь моя, Елена. Не находите ли вы, что пора ей наконец ступить твердою стопою на стезю... выйти замуж, я хочу сказать.\r\nВсе эти умствования и филантропии хороши, но до известной степени, до известных лет.\r\nПора ей покинуть свои туманы, выйти из общества разных артистов, школяров и каких-то черногорцев и сделаться как все.\r\n- Как я должна понять ваши слова? - спросила Анна Васильевна.\r\n- А вот извольте выслушать, - отвечал Николай Артемьевич все с тем же опусканием губ.\r\n- Скажу вам прямо, без обиняков: я познакомился, я сблизился с этим молодым человеком - господином Курнатовским, в надежде иметь его своим зятем.\r\nСмею думать, что, увидевши его, вы не обвините меня в пристрастии или в опрометчивости суждений. (Николай Артемьевич говорил и сам любовался своим красноречием.\r\n) Образования отличного, он правовед, манеры прекрасные, тридцать три года, обер-секретарь, коллежский советник, и Станислав на шее.\r\nВы, надеюсь, отдадите мне справедливость, что я не принадлежу к числу тех peres de comedie*, которые бредят одними чинами;\r\nно вы сами мне говорили, что Елене Николаевне нравятся дельные, положительные люди: Егор Андреевич первый по своей части делец;\r\nтеперь, с другой стороны, дочь моя имеет слабость к великодушным поступкам:\r\nтак знайте же, что Егор Андреевич, как только достиг возможности, вы понимаете меня, возможности безбедно существовать своим жалованьем,\r\nтотчас отказался в пользу своих братьев от ежегодной суммы, которую назначал ему отец.\r\n______________\n * отцов из комедии (франц.).\n\n - А кто его отец? - спросила Анна Васильевна.\r\n- Отец его? Отец его тоже известный в своем роде, человек, нравственности самой высокой, un vrai stoicien*, отставной, кажется, майор, всеми имениями графов Б... управляет.\r\n______________\n * настоящий стоик (франц.).\n\n - A! - промолвила Анна Васильевна.\r\n- А! что: а? - подхватил Николай Артемьевич. - Ужели и вы заражены предрассудками?\n - Да я ничего не сказала, - начала было Анна Васильевна...\r\n- Нет, вы сказали: а!.. Как бы то ни было, я счел нужным вас предупредить о моем образе мыслей и смею думать.\r\n.. смею надеяться, что господин Курнатовский будет принят a bras ouverts*. Это не какой-нибудь черногорец.\r\n______________\n * с распростертыми объятьями (франц.).\n\n - Разумеется; надо будет только Ваньку-повара позвать, блюдо приказать прибавить.\r\n- Вы понимаете, что я в это не вхожу, - проговорил Николай Артемьевич, встал, надел шляпу и,\r\nпосвистывая (он от кого-то слышал, что посвистывать можно только у себя на даче и в манеже), отправился гулять в сад.\r\nШубин поглядел на него из окошка своего флигеля и молча высунул ему язык.\r\nВ четыре часа без десяти минут к крыльцу стаховской дачи подъехала ямская карета, и человек еще молодой,\r\nблагообразной наружности, просто и изящно одетый, вышел из нее и велел доложить о себе.\r\nЭто был Егор Андреевич Курнатовский.\r\nВот что, между прочим, писала на следующий день Инсарову Елена:\r\n\"Поздравь меня, милый Дмитрий, у меня жених. Он вчера у нас обедал; папенька познакомился с ним, кажется, в английском клубе и пригласил его.\r\nРазумеется, он приезжал вчера не женихом. Но добрая мамаша, которой папенька сообщил свои надежды, шепнула мне на ухо, что это за гость.\r\nЗовут его Егор Андреевич Курнатовский; он служит обер-секретарем при сенате. Опишу тебе сперва его наружность.\r\nОн небольшого роста, меньше тебя, хорошо сложен; черты у него правильные, он коротко острижен, носит большие бакенбарды.\r\nГлаза у него небольшие (как у тебя), карие, быстрые, губы плоские, широкие; на глазах и на губах постоянная улыбка, официальная какая-то; точно она у него дежурит.\r\nДержится он очень просто, говорит отчетливо, и все у него отчетливо: он ходит, смеется, ест, словно дело делает. \"Как она его изучила!\" - думаешь ты, может быть, в эту минуту.\r\nДа; для того, чтоб описать тебе его. Да и как же не изучать своего жениха! В нем есть что-то железное...\r\nи тупое и пустое в то же время - и честное; говорят, он точно очень честен. Ты у меня тоже железный, да не так, как этот. За столом он сидел возле меня, против нас сидел Шубин.\r\nСперва речь зашла о каких-то коммерческих предприятиях: говорят, он в них толк знает и чуть было не бросил своей службы, чтобы взять в руки большую фабрику.\r\nВот не догадался! Потом Шубин заговорил о театре; господин Курнатовский объявил, и - я должна сознаться - без ложной скромности, что он в художестве ничего не смыслит.\r\nЭто мне тебя напомнило... но я подумала: нет, мы с Дмитрием все-таки иначе не понимаем художества.\r\nЭтот как будто хотел сказать: я не понимаю его, да оно и не нужно, но в благоустроенном государстве допускается.\r\nК Петербургу и к comme il faut он, впрочем, довольно равнодушен: он раз даже назвал себя пролетарием.\r\nМы, говорит, чернорабочие! Я подумала: если бы Дмитрий это сказал, мне бы это не понравилось, а этот пускай себе говорит!\r\nпусть хвастается! Со мной он был очень вежлив; но мне все казалось, что со мной беседует очень, очень снисходительный начальник.\r\nКогда он хочет похвалить кого, он говорит, что у такого-то есть правила - это его любимое слово.\r\nОн должен быть самоуверен, трудолюбив, способен к самопожертвованию (ты видишь: я беспристрастна), то есть к пожертвованию своих выгод, но он большой деспот.\r\nБеда попасться ему в руки! За столом заговорили о взятках...\r\n- Я понимаю, - сказал он, - что во многих случаях берущий взятку не виноват; он иначе поступить не мог. А все-таки, если он попался, должно его раздавить.\n Я вскрикнула.\r\n- Раздавить невиноватого!\n - Да, ради принципа.\n - Какого? - спросил Шубин.\n Курнатовский не то смешался, не то удивился и сказал:\n - Этого нечего объяснять.\r\nПапаша, который, кажется, благоговеет перед ним, подхватил, что, конечно, нечего, и, к досаде моей, разговор этот прекратился. Вечером пришел Берсенев и вступил с ним в ужасный спор.\r\nНикогда я еще не видала нашего доброго Андрея Петровича в таком волнении. Господин Курнатовский вовсе не отрицал пользы науки, университетов и т.\r\nд.... а между тем я понимала негодование Андрея Петровича. Тот смотрит на все это как на гимнастику какую-то.\r\nШубин подошел ко мне после стола и сказал: \"Вот этот и некто другой (он твоего имени произнести не может) - оба практические люди, а посмотрите, какая разница:","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Короленко В","role":"user"},{"content":"Она поняла его резкое движение и его молчание и на минуту опустила голову. От усадьбы слышалась песня:\r\nЗ-за крутоi горы \n Вылiталы орлы, \n Вылiталы, гуркоталы, \n Роскоши шукалы...\r\n[Роскоши шукалы (укр.) - приволья искали]\r\nСмягченный расстоянием, молодой, сильный голос пел о любви, о счастье, о просторе, и эти звуки неслись в тишине ночи, покрывая ленивый шепот сада...\r\nТам были счастливые люди, которые говорили об яркой и полной жизни; она еще несколько минут назад была с ними, опьяненная мечтами об этой жизни, в которой ему не было места.\r\nОна даже не заметила его ухода, а кто знает, какими долгими показались ему эти минуты одинокого горя...\r\nЭти мысли прошли в голове молодой девушки, пока она ходила рядом с Петром по аллее. Никогда еще не было так трудно заговорить с ним, овладеть его настроением.\r\nОднако она чувствовала, что ее присутствие понемногу смягчает его мрачное раздумье.\r\nДействительно, его походка стала тише, лицо спокойнее. Он слышал рядом ее шаги, и понемногу острая душевная боль стихала, уступая место другому чувству.\r\nОн не отдавал себе отчета в этом чувстве, но оно было ему знакомо, и он легко подчинялся его благотворному влиянию.\r\n- Что с тобой? - повторила она свой вопрос. \n - Ничего особенного, - ответил он с горечью. - Мне только кажется, что я совсем лишний на свете.\r\nПесня около дома на время смолкла, и через минуту послышалась другая. Она доносилась чуть слышно, теперь студент пел старую \"думу\", подражая тихому напеву бандуристов.\r\nИногда голос, казалось, совсем смолкал, воображением овладевала смутная мечта, и затем тихая мелодия опять пробивалась сквозь шорох листьев...\r\nПетр невольно остановился, прислушиваясь.\r\n- Знаешь, - заговорил он грустно, - мне кажется иногда, что старики правы, когда говорят, что на свете становится с годами все хуже.\r\nВ старые годы было лучше даже слепым. Вместо фортепиано тогда бы я выучился играть на бандуре и ходил бы по городам и селам...\r\nКо мне собирались бы толпы людей, и я пел бы им о делах их отцов, о подвигах и славе. Тогда и я был бы чем-нибудь в жизни.\r\nА теперь? Даже этот кадетик с таким резким голосом, и тот, - ты слышала? - говорит: жениться и командовать частью. Над ним смеялись, а я... а мне даже и это недоступно.\r\nГолубые глаза девушки широко открылись от испуга, и в них сверкнула слеза.\r\n- Это ты наслушался речей молодого Ставрученка, - сказала она в смущении, стараясь придать голосу тон беззаботной шутки.\r\n- Да, - задумчиво ответил Петр и прибавил: - У него очень приятный голос. Красив он?\r\n- Да, он хороший, - задумчиво подтвердила Эвелина, но вдруг, как-то гневно спохватившись, прибавила резко: - Нет, он мне вовсе не нравится!\r\nОн слишком самоуверен, и голос у него неприятный и резкий.\r\nПетр выслушал с удивлением эту гневную вспышку. Девушка топнула ногой и продолжала:\r\n- И все это глупости! Это все, я знаю, подстраивает Максим. О, как я ненавижу теперь этого Максима. \n - Что ты это, Веля? - спросил удивленно слепой. - Что подстраивает?\r\n- Ненавижу, ненавижу Максима! - упрямо повторяла девушка. - Он со своими расчетами истребил в себе всякие признаки сердца.\r\n.. Не говори, не говори мне о них... И откуда они присвоили себе право распоряжаться чужою судьбой?\r\nОна вдруг порывисто остановилась, сжала свои тонкие руки, так что на них хрустнули пальцы, и как-то по-детски заплакала.\r\nСлепой взял ее за руки с удивлением и участием.\r\nЭта вспышка со стороны его спокойной и всегда выдержанной подруги была так неожиданна и необъяснима!\r\nОн прислушивался одновременно к ее плачу и к тому странному отголоску, каким отзывался этот плач в его собственном сердце.\r\nЕму вспомнились давние годы. Он сидел на холме с такою же грустью, а она плакала над ним так же, как и теперь...\r\nНо вдруг она высвободила руку, и слепой опять удивился: девушка смеялась.\r\n- Какая я, однако, глупая! И о чем это я плачу? \n Она вытерла глаза и потом заговорила растроганным и добрым голосом:\r\n- Нет, будем справедливы: оба они хорошие!.. И то, что он говорил сейчас, - хорошо. Но ведь это же не для всех.\r\n- Для всех, кто может, - сказал слепой.\r\n- Какие пустяки! - ответила она ясно, хотя в ее голосе вместе с улыбкой слышались еще недавние слезы. - Ведь вот и Максим воевал, пока мог, а теперь живет как может. Ну, и мы...\r\n- Не говори: мы! Ты - совсем другое дело... \n - Нет, не другое. \n - Почему?\r\n- Потому что... Ну да потому, что ведь ты на мне женишься, и, значит, наша жизнь будет одинакова. \n Петр остановился в изумлении.\r\n- Я?.. На тебе?.. Значит, ты за меня... замуж?\r\n- Ну да, ну да, конечно! - ответила она с торопливым волнением.\r\n- Какой ты глупый! Неужели тебе никогда не приходило это в голову? Ведь это же так просто! На ком же тебе и жениться, как не на мне?\r\n- Конечно, - согласился он с каким-то странным эгоизмом, но тотчас спохватился. - Послушай, Веля, - заговорил он, взяв ее за руку.\r\n- Там сейчас говорили: в больших городах девушки учатся всему, перед тобой тоже могла бы открыться широкая дорога... А я...\r\n- Что же ты? \n - А я... слепой! - закончил он совершенно нелогично.\r\nИ опять ему вспомнилось детство, тихий плеск реки, первое знакомство с Эвелиной и ее горькие слезы при слове \"слепой\".\r\n.. Инстинктивно почувствовал он, что теперь опять причиняет ей такую же рану, и остановился.\r\nНесколько секунд стояла тишина, только вода тихо и ласково звенела в шлюзах. Эвелины совсем не было слышно, как будто она исчезла.\r\nПо ее лицу действительно пробежала судорога, но девушка овладела собой, и, когда она заговорила, голос ее звучал беспечно и шутливо.\r\n- Так что же, что слепой? - сказала она. - Но ведь если девушка полюбит слепого, так и выходить надо за слепого... Это уж всегда так бывает, что же нам делать?\r\n- Полюбит... - сосредоточенно повторил он, и брови его сдвинулись, - он вслушивался в новые для него звуки знакомого слова... - Полюбит? - переспросил он с возрастающим волнением.\r\n- Ну да! Ты и я, мы оба любим друг друга... Какой ты глупый! Ну, подумай сам: мог ли бы ты остаться здесь один, без меня?..\r\nЛицо его сразу побледнело, и незрячие глаза остановились, большие и неподвижные.\r\nБыло тихо; только вода все говорила о чем-то, журча и звеня.\r\nВременами казалось, что этот говор ослабевает и вот-вот стихнет; но тотчас же он опять повышался и опять звенел без конца и перерыва.\r\nГустая черемуха шептала темною листвой; песня около дома смолкла, но зато над прудом соловей заводил свою...\r\n- Я бы умер, - сказал он глухо. \n Ее губы задрожали, как в тот день их первого знакомства, и она сказала с трудом, слабым, детским голосом:\r\n- И я тоже... без тебя, одна... в далеком свете...\r\nОн сжал ее маленькую руку в своей.\r\nЕму казалось странным, что ее тихое ответное пожатие так непохоже на прежнее: слабое движение ее маленьких пальцев отражалось теперь в глубине его сердца.\r\nВообще, кроме прежней Эвелины, друга его детства, теперь он чувствовал в ней еще какую-то другую, новую девушку.\r\nСам он показался себе могучим и сильным, а она представилась плачущей и слабой.\r\nТогда, под влиянием глубокой нежности, он привлек ее одною рукой, а другою стал гладить ее шелковистые волосы.\r\nИ ему казалось, что все горе смолкло в глубине сердца и что у него нет никаких порывов и желаний, а есть только настоящая минута.\r\nСоловей, некоторое время пробовавший свой голос, защелкал и рассыпался по молчаливому саду неистовою трелью. Девушка встрепенулась и застенчиво отвела руку Петра.\r\nОн не противился и, опустив ее, вздохнул полною грудью. Он слышал, как она оправляет свои волосы.\r\nЕго сердце билось сильно, но ровно и приятно; он чувствовал, как горячая кровь разносит по всему телу какую-то новую сосредоточенную силу.\r\nКогда через минуту она сказала ему обычным тоном: \"Ну, теперь вернемся к гостям\", он с удивлением вслушивался в этот милый голос, в котором звучали совершенно новые ноты.\r\nIX\r\nГости и хозяева собрались в маленькой гостиной; недоставало только Петра и Эвелины.\r\nМаксим разговаривал со своим старым товарищем, молодые люди сидели молча у открытых окон;\r\nв небольшом обществе господствовало то особенное тихое настроение, в глубине которого ощущается какая-то не для всех ясная, но всеми сознаваемая драма.\r\nОтсутствие Эвелины и Петра было как-то особенно заметно. Максим среди разговора кидал короткие выжидающие взгляды по направлению к дверям.\r\nАнна Михайловна с грустным и как будто виноватым лицом явно старалась быть внимательною и любезною хозяйкой,\r\nи только один пан Попельский, значительно округлевший и, как всегда, благодушный, дремал на своем стуле в ожидании ужина.\r\nКогда на террасе, которая вела из сада в гостиную, раздались шаги, все глаза повернулись туда.\r\nВ темном четырехугольнике широких дверей показалась фигура Эвелины, а за нею тихо подымался по ступенькам слепой.\r\nМолодая девушка почувствовала на себе эти сосредоточенные, внимательные взгляды, однако это ее не смутило.\r\nОна прошла через комнату своею обычною ровною поступью, и только на одно мгновение,\r\nвстретив короткий из-под бровей взгляд Максима, она чуть-чуть улыбнулась, и ее глаза сверкнули вызовом и усмешкой.\r\nПани Попельская вглядывалась в своего сына.\r\nМолодой человек, казалось, - шел вслед за девушкой, не сознавая хорошо, куда она ведет его.\r\nКогда в дверях показалось его бледное лицо и тонкая фигура, он вдруг приостановился на пороге этой освещенной комнаты.\r\nНо затем он перешагнул через порог и быстро, хотя с тем же полурассеянным, полусосредоточенным видом, подошел к фортепиано.\r\nХотя музыка была обычным элементом в жизни тихой усадьбы, но вместе с тем это был элемент интимный, так сказать, чисто домашний.\r\nВ те дни, когда усадьба наполнялась говором и пением приезжей молодежи, Петр ни разу не подходил к фортепиано,\r\nна котором играл лишь старший из сыновей Ставрученка, музыкант по профессии.\r\nЭто воздержание делало слепого еще более незаметным в оживленном обществе, и мать с сердечной болью следила за темной фигурой сына, терявшегося среди общего блеска и оживления.\r\nТеперь, в первый еще раз, Петр смело и как будто даже не вполне сознательно подходил к своему обычному месту...\r\nКазалось, он забыл о присутствии чужих. Впрочем, при входе молодых людей в гостиной стояла такая тишина, что слепой мог считать комнату пустою...\r\nОткрыв крышку, он слегка тронул клавиши и пробежал по ним несколькими быстрыми легкими аккордами. Казалось, он о чем-то спрашивал не то у инструмента, не то у собственного настроения.\r\nПотом, вытянув на клавишах руки, он глубоко задумался, и тишина в маленькой гостиной стала еще глубже.\r\nНочь глядела в черные отверстия окон; кое-где из сада заглядывали с любопытством зеленые группы листьев, освещенных светом лампы.\r\nГости, подготовленные только что смолкшим смутным рокотом пианино, отчасти охваченные веянием странного вдохновения, витавшего над бледным лицом слепого, сидели в молчаливом ожидании.\r\nА Петр все молчал, приподняв кверху слепые глаза, и все будто прислушивался к чему-то. В его душе подымались, как расколыхавшиеся волны, самые разнообразные ощущения.\r\nПрилив неведомой жизни подхватывал его, как подхватывает волна на морском берегу долго и мирно стоявшую на песке лодку...\r\nНа лице виднелось удивление, вопрос, и еще какое-то особенное возбуждение проходило по нем быстрыми тенями. Слепые глаза казались глубокими и темными.\r\nОдну минуту можно было подумать, что он не находит в своей душе того, к чему прислушивается с таким жадным вниманием.\r\nНо потом, хотя все с тем же удивленным видом и все как будто не дождавшись чего-то, он дрогнул, тронул клавиши и,\r\nподхваченный новой волной нахлынувшего чувства, отдался весь плавным, звонким и певучим аккордам.\r\n..\r\nX\r\nПользоваться нотами слепому вообще трудно. Они отдавливаются, как и буквы, рельефом, причем тоны обозначаются отдельными знаками и ставятся в один ряд, как строчки книги.\r\nЧтобы обозначить тоны, соединенные в аккорд, между ними ставятся восклицательные знаки.\r\nПонятно, что слепому приходится заучивать их наизусть, притом отдельно для каждой руки.\r\nТаким образом, это - очень сложная и трудная работа; однако Петру и в этом случае помогала любовь к отдельным составным частям этой работы.\r\nЗаучив на память по нескольку аккордов для каждой руки, он садился за фортепиано, и, когда из соединения этих выпуклых иероглифов [Иероглиф - здесь:\r\nтрудно читаемый условный знак] вдруг неожиданно для него самого складывались стройные созвучия,\r\nэто доставляло ему такое наслаждение и представляло столько живого интереса, что этим сухая работа скрашивалась и даже завлекала.\r\nТем не менее между изображенною на бумаге пьесой и ее исполнением ложилось в этом случае слишком много промежуточных процессов.\r\nПока знак воплощался в мелодию, он должен был пройти через руки, закрепиться в памяти и затем совершить обратный путь к концам играющих пальцев.\r\nПритом сильно развитое музыкальное воображение слепого вмешивалось в сложную работу заучивания и налагало на чужую пьесу заметный личный отпечаток.\r\nФормы, в какие успело отлиться музыкальное чувство Петра, были именно те, в каких ему впервые явилась мелодия, в какие отливалась затем игра его матери.\r\nЭто были формы народной музыки, которые звучали постоянно в его душе, которыми говорила этой душе родная природа.\r\nИ теперь, когда он играл какую-то итальянскую пьесу, с трепещущим сердцем и переполненною душою,\r\nв его игре с первых же аккордов сказалось что-то до такой степени своеобразное, что на лицах посторонних слушателей появилось удивление.\r\nОднако через несколько минут очарование овладело всеми безраздельно, и только старший из сыновей Ставрученка,\r\nмузыкант по профессии, долго еще вслушивался в игру, стараясь уловить знакомую пьесу и анализируя своеобразную манеру пианиста.\r\nСтруны звенели и рокотали, наполняя гостиную и разносясь по смолкшему саду... Глаза молодежи сверкали оживлением и любопытством.\r\nСтаврученко-отец сидел, свесив голову, и молчаливо слушал, но потом стал воодушевляться все больше и больше, подталкивал Максима локтем и шептал:\r\n- Вот этот играет, так уж играет. Что? Не правду я говорю?","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги 02 На ножах автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"- Я?.. А мне что такое? По мне наплевать, но я не хочу, чтоб она все это видела и мучилась, и потому мы с нею махнем туда к Киеву: она там будет по монастырям ходить, а я.\r\n.. к студентам имею слабость... заведу знакомства.\r\n- И мы к вам приедем.\n - Пожалуй, приезжайте, только я вам не обещаю, что вы меня не возненавидите.\n - Это отчего?\r\n- Так; я связи со всем прошедшим разрываю. Надоело мне здесь все и \"все; я хочу нового места и новых людей, которые не смеялись бы надо мной, когда я стану переменяться.\r\nА здесь я жить не могу, потому что беспрестанно впадаю в противоречия.\r\nИ это на каждом шагу; вот даже и сейчас: иду к вам, а по улице Горданов едет да Ларисе Платоновне кланяется. Какое мне до этого дело? А я сержусь.\r\nИосаф Платоныч в бодростинском доме дурака представляет: что мне до этого? Наплевать бы, хоть бы он и на голове ходил, а я сержусь.\r\nУвидал его сейчас на дворе - орет, что не позволит зятю так распоряжаться сестриным домом, потому что сам нашел жильца, который предлагает на двести рублей в год более.\r\nОн дело говорит, а я сержусь, зачем он говорит против Подозерова.\r\nВисленев хочет сдать дом под контору для бодростинских фабрик, и это очень умно, потому что и берет дорого,\r\nи сдает исправным плательщикам, а, главное, мне ни до чего этого дела нет, а я сержусь.\r\nИ спросите меня из-за чего? Из-за того, что здесь Горданов будет вертеться. А что мне до всего этого за дело! Да хоть он внедрись тут...\r\n- Т-с! - остановила его, потянув его за руку, Александра Ивановна и, указав глазами на дорожку, по которой шибко шла к беседке Лариса, сама начала стричь головки семенников.\r\nЛара не шла, а почти бежала прямо к уединенной старой беседке с перебитыми окнами.\r\n- Что это с нею? - пробурчал Форов, но сейчас же добавил, - матушки мои, какой срам!\r\nЗа Ларисой смело выступал Горданов, которого сопровождал Жозеф, остановившийся на половине дороги и быстро повернувший назад.\r\n- Послушайте, что же это такое? - прошептал Форов и проворно запрыгал через гряды к беседке, сокрывшей Горданова и Ларису, но вдруг повернул и пошел, смущенно улыбаясь, назад.\r\n- Ничего, - сказал он, - не беспокойтесь: надо же нам быть умнее всего этого.\r\nНо в эту же минуту послышался шелест платья, и Лара, с расширенными зрачками глаз, прямо неслась по направлению к майору и генеральше, и бросилась последней на шею.\r\n- Бога ради! - процедила она. - Я этого, не хотела, я отказалась принять этого человека, и когда брат привел его, я бросилась черным ходом, но Жозеф... Ах! ах!\r\nОна закрыла руками глаза и спрятала лицо на плече Синтяниной:\r\nна пороге садовой калитки стоял в дорожном тулупчике Подозеров, а возле него, размахивая руками, горячился Жозеф и юля все хотел заслонять собою мало потерявшегося Горданова.\r\n- Я не позволю, - кричал Жозеф, - сестра женщина, она не понимает, но я понимаю, какая разница между семьюстами рублей в год, за которые отдаете вы, или девятьюстами, как я отдал.\r\nПодозеров не отвечал ему ни слова. Он глядел то на жену, то на Горданова, как будто не верил своим глазам, и, наконец, оборотясь к Форову, спросил:\r\n- Как это могло случиться?\n - Они, кажется, осматривают дом.\r\n- Да, именно дом, - подхватил Висленев и хотел опять сказать что-то обстоятельное о цене найма, но Форов так стиснул его за руки, что он только взвизгнул и, отлетев назад, проговорил:\r\n- А я все-таки сестры обижать не позволю.\r\n..\r\nГлава тридцать четвертая. Начало конца\r\nФоров мог сделать Висленеву что-нибудь худшее, но Подозеров отвлек его за руку и, шепнув:\r\n\"не марайте руки, Филетер Иваныч\", добавил, что он едет сию же минуту назад в деревню и просит с собой Форова.\r\nМайор согласился.\r\nОн целые два дня и две ночи провел с Подозеровым, приводя в порядок хозяйственные бумаги по имению, и не спросил: зачем это делается?\r\nНа третий день они оба вместе поехали на хутор к Синтяниным, которые только что окончательно туда переехали.\r\nПодозеров казался совершенно спокойным и самообладающим:\r\nон, извиняясь пред Синтяниным, объявил ему, что по своим обстоятельствам должен непременно немедленно же оставить место и ехать в Петербург,\r\nи потому представляет все счеты и просит его уволить,\r\nа вместо себя рекомендовал Форова, но Филетер Иваныч поблагодарил за честь и объявил,\r\nчто он ни за что на себя никакого управительства не примет, потому что он слаб и непременно всех перебалует.\r\nСинтянин не возражал ни слова:\r\nон деликатно предложил только Подозерову рекомендовать его тому генералу, к которому недавно притекали Глафира и княгиня Казимира и еще прежде их и,\r\nможет быть, прямее их ничтожный камень, которым небрегут зиждущие описываемые события, но который тихо, тихо поднимается, чтобы стать во главу угла.\r\nПодозеров поблагодарил и принял от Синтянина карточку, а вслед за тем Иван Демьянович обещал написать и особое письмо и пожелал знать, о чем собственно ему просить?\r\nв чем более всего Подозеров может нуждаться?\r\n- Я считал бы излишним указывать это в письме, - отвечал Подозеров, - но если уж это надо, то он мне в самом деле может оказать огромное одолжение:\r\nя хочу, чтобы моя жена получила право на развод со мною, и вину готов принять на себя.\r\n- Но вас тогда обрекут на безбрачие.\n - Что же такое? тем лучше: я убедился, что я вовсе неспособен к семейной жизни.\r\n- Вы благороднейший человек, - ответил ему, пожимая руку, Синтянин, и осведомясь, что Подозеров намерен ехать завтра же, обещал приехать с женой проводить его.\r\n- Пожалуйста, - попросил его Подозеров.\r\n- Непременно-с, достойнейший Андрей Иванович, непременно приедем-с, - говорил генерал, провожая и желая тем ему заявить свою особенную аттенцию.\r\nНа другой день, часа за полтора до отхода поезда железной дороги, дом Ларисы наполнился старыми, давно не бывавшими здесь друзьями:\r\nсюда пришли и Синтянины, и Катерина Астафьевна, и отец Евангел, а Филетер Иванович не разлучался с Подозеровым со вчерашнего вечера и ночевал с ним в его кабинете,\r\nгде Андрей Иванович передал ему все домашние бумаги Ларисы и сообщил планы, как он что думал повесть и как, по его мнению, надо бы вести для спасения заложенного дома.\r\n- Впрочем, - добавил он, - все это я говорю вам, Филетер Иваныч, только про всякий случай, а я думаю, что ничего так не будет, как я предполагал.\r\nМайор ответил, что он в этом даже уверен, но продолжал все выслушивать и замечать у себя в книжечке, находившейся при просаленном и пустом бумажнике.\r\nО Ларе они друг с другом не проронили ни одного слова; Подозеров и сам с женой не виделся с той самой поры, когда он ее будто не заметил на огороде.\r\nЛара сидела одна в своей комнате: она провела ночь без сна и утром не выходила. Муж постучал к ней пред обедом: она отперла дверь и снова села на место.\r\n- Лара, я уезжаю, - начал Подозеров.\r\n- Куда и зачем? - уронила она едва слышно, и в голосе у нее зазвучали слезы.\n - Я не совсем точно выразился, Лариса: я должен вам сказать, что мы расстаемся.\r\n- Какая к этому причина? - и она докончила едва слышно, - вы меня можете обвинять во всем, но я ничего дурного до сих пор против вас не сделала.\r\nУ меня, может быть, дурной характер, но неужели этого нельзя простить?\r\nПодозеров заколебался: слезы жены и слово \"простить\" ослабляли его решимость.\r\n- Лара, дело не в прощении: я вам простил и отпустил все, но дело и не в характере вашем, а в том, что у нас с вами нет того, что может сделать жизнь приятною и плодотворною:\r\nмы можем только портить ее один другому и действовать друг на друга огрубляющим образом, а не совершенствующим.\r\n- Ах, уж мне это совершенствование! Берите, Андрей Иваныч, жизнь проще, не ищите идеалов.\n - Извините, Лара, я так жить не могу.\r\n- Ну, так вы никогда не будете счастливы.\n - Это всего вероятнее, но дело решенное, и вы, я думаю, с тем согласитесь, что у нас единства вкусов нет.\r\n- Нет.\n - Единомыслия и единства убеждений тоже нет?\r\n- Да, их нет.\n - Взгляды на жизнь и правила у нас разные.\n - Да, и мои верно хуже?\n - Я этого не говорю.\n - Но друзья ваши, конечно, так вам это разъясняли.\r\n- Оставимте моих друзей, но ваши и мои правила не сходятся, - значит нам единомыслить не о чем, укреплять друг друга не в чем, стремиться к одному и тому же по одной дороге некуда;\r\nсловом, жить вместе, уважая друг друга нельзя, а жить, не уважая один другого, это.\r\n.. это ни к чему хорошему не ведет, и мы расстаемся.\r\n- Только уж, пожалуйста, совсем.\r\n- О, непременно! К сожалению, разводы у нас трудны и стоят денег, но тем не менее я употреблю все усилия дать вам средства вести против меня процесс.\n - Хорошо.\r\nИ супруги разошлись и более не виделись до самой той поры, когда друзья приехали проводить отъезжающего.\r\nПри этом случае опять не было никаких ни разговоров, ни урезониваний: все знали, в чем дело, и скорбели, но хранили молчание.\r\nВещи отъезжающего были уложены, и до отъезда оставалось уже несколько минут, а Лара не выходила.\r\nОтец Евангел бродил по комнате и, заходя в углы, кусал свою бороду и чмокал сожалительно губами;\r\nКатерина Астафьевна ломала руки; генеральша была бледна как плат; а майор, по общему замечанию, вдруг похудел.\r\nНастало время отъезда. Подозеров подошел к двери жениной спальни и сказал, что он желает проститься. Дверь отворилась, и он вошел к Ларисе.\r\n- Ах, змея! - прошептала Катерина Астафьевна, - да неужто же она даже не выйдет его проводить?\n - И не должна, - отвечал стоявший возле жены лицом к окну Форов.\n - Это почему?\r\n- Потому что он этого не стоит. Если бы у нее муж был какой ей нужен, так она бы его и встречала, и провожала.\r\n- То есть это вроде тебя бы что-нибудь.\n - Нет, что-нибудь вроде меня ее давно бы бросил...\r\n- И вам их не жаль? - проронила Синтянина.\n - Ни малешенько.\n - А отчего же это вы похудели?\r\n- Овса мало получаю, - ответил майор, но слыша, что Подозеров один выходит в залу из комнаты жены, нетерпеливо дернул носом и заплакал.\r\nВсе встали и начали прощаться, а Синтянина этим временем обтерла молча своим платком лицо майора, чему тот нимало не препятствовал, но когда генеральша прошептала:\r\n\"Вы, Филетер Иванович, святой\", - он резко ответил:\r\n- Чего же вы ко мне не прикладываетесь! - и с этим юркнул и убежал из дома и уже объявился у вагона, где поджидал свою компанию с сильно наплаканными глазами.\r\nЛары так и не было:\r\nв то время, как мужа ее уносил быстрый поезд, она в сильнейшем расстройстве скакала в деревню к Бодростиной, которой стремилась излить свою душу и получить от нее укрепление.\r\nНо тут произошла вещь самая неожиданная, поразившая Лару жестоко и разразившаяся целою цепью самых непредвиденных событий:\r\nстоль милостивая к Ларисе Глафира встретила ее сухо, выслушала с изумлением и, сильно соболезнуя об исходе, какой приняло дело,\r\nсоветовала Ларе немедленно же послать вдогонку за мужем депешу или даже ехать вслед за ним в Петербург и стараться все поправить.\r\n- Судите сами, chere Lara, - говорила она, - какое же будет ваше положение: вы так молоды, так хороши и...\r\nприпомните стих Пушкина: \"свет не карает преступлений, но тайны требует у них\", меж тем как вы все начали оглаской и... я боюсь, как бы вы себе не заперли повсюду двери.\r\nГордость Лары страшно возмутилась этим наставлением, и она, посидев очень короткое время у Бодростиной, уехала, захватив с собой в качестве утешителя Жозефа,\r\nа на другой день прибыл к ним и другой утешитель - сам Павел Николаевич Горданов,\r\nкоторого потерявшаяся Лариса приняла и выслушивала его суждения с братом о лицемерии провинциальном и о толерантности столиц.\r\n- А всего лучше, - говорил ей Жозеф, - валяй-ка, сестренка, за границу.\r\n- Да, проехаться в подобных обстоятельствах дело великое, - поддержал Горданов и описал прелести заграничного вояжа, пока Подозеров настроит в Петербурге дело о разводе.\r\n- Прекрасно, Лара:\r\nей-Богу, ступай ты от этих дураков за границу, - уговаривал Лару брат по отъезде Горданова,\r\n- а там освободишься от своего Фалалея Трифоновича и выходи замуж за Горданова, а я тоже женюсь и заживем.\r\nЛариса возразила брату только против того, что он уже женат и что ему жениться не совсем удобно;\r\nно когда об этом зашел разговор другой раз, то Горданов поддержал Жозефа, сказав, что развестись у нас трудно, но жениться два раза гораздо легче, как и два раза замуж выйти - тоже.\r\nЛару это заняло, и она с любопытством слушала, как Горданов доказывал ей, что если никто из родных не вмешается в брак, то кому же какое дело протестовать.\r\nОн привел ей в пример несколько дам, благополучно вышедших замуж от живых мужей, и Лара согласилась,\r\nчто это хорошее средство для поправления фальшивых положений в глазах света, \"не карающего преступлений, но требующего для них тайны\".\r\nА через неделю Лара взяла деньги, назначавшиеся на выкуп ее дома, и в один день собралась за границу.\r\nОб этом случайно узнал Форов, а жена его даже не хотела этому и верить, но,\r\nгуляя вечером и придя на станцию железной дороги, она, к крайнему своему удивлению, увидела Ларисину девочку с багажом.\r\n- Послушай, матушка Зинка, или, как тебя... Малаша: куда едет твоя барыня?\n - Неизвестно-с, Катерина Астафьевна.\r\n- Полно врать!\n - Ей-Богу, неизвестно.\n - К барину небось спешит?\n - Ничего не знаю-с.\r\n- Врешь; знаешь, да не хочешь сказать, - кинула ей Форова, отходя в сторону и тщетно отыскивая в толпе Ларису.\r\nЕе, однако, нигде не было видно, и чем майорша больше суетилась и толкалась, тем только чаще попадались ей в глаза одни и те же лица,\r\nс неудовольствием отворачивавшиеся от ее засмотров и отвечавшие ей энергическими толчками на ее плавательные движения, с помощию которых она подвигалась наугад в этой сутолоке.\r\nНо вот прозвонил звонок, все хлынуло к дверям, ринулось за решетку, а ее не пускают.\n - Нельзя, нельзя, не велено без билета! - внушает ей, отводя ее рукой, жандарм.\r\n- Позволь, любезнейший, хоть на минутку, - упрашивает Катерина Астафьевна, распаляемая самой ей непонятным жаром томительного предчувствия. - Позволь, голубчик, позволь, батюшка.\r\nНо жандарм был непреклонен.\r\n- Возьмите билет, тогда, - говорит, - пущу.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Нарежный В","role":"user"},{"content":"\"Познаю детей славы гремящей, подпор престола блестящего; друзей владыки великодушного, - познаю витязей двора Росского!\n Теперь, -\r\nОн подходит к устрашенной Ирене. Изумленная прелестница прочла осуждение свое в сверкающих взорах мужа раздраженного.\r\nОна преклонила колена, и трепещущие уста ее издали звук ужаса. Мгновенно голова ее отделяется мечом витязя и, поднятая на копье тяжелое, отдана устрашенным ее сопутникам.\r\n- Идите к преступным своим соотчичам, - вскричал Велесил, - вручите главу сию кесарю, возвестите ему, как наказано коварство его, и сие будет предвестием его собственного посрамления!\r\n\"\r\nВитязи устремились к полчищам княжеским. В третий день настигли оныя, в часы битвы смертоносной.\r\nУже ряды Владимировы начали расстроиваться;\r\nуже князь, подобно льву разъяренному, поражавший врагов тьмочисленных, начинал чувствовать утомление, и взоры его простерлись к небесам, прося помощи.\r\nИ вот - воинство его возопило, князь обращает взоры и познает избранных друзей своих, вторгших смерть и опустошение в ряды греческие. Вид битвы мгновенно премепнлся.\r\nРобкие греки познали прибытие витязей, восстепали и обратились в бегство. До появления месяца преследовали их победители.\r\nСтон и вопль умирающих раздавался в долинах, в лесах и шумящих волнах Буга священного.\r\nВладимир обнял раскаявшихся и разделил воинству добычи богатые.\n Он обратился к Киеву; радостные песни победителей раздавались под небом безоблачным:\r\n\"Хвала и честь великому обладателю земли Русской; хвала и честь грозным витязям, друзьям его.\r\nПодобно орлам небесным, вьющимся над вершинами Кавказскими, носились они по грудам тел бездушных греков. Враги рассыпаны, как рассыпается прах от дыхания бури.\r\nMe возвеселятся дщери греческие и своих возлюбленных.\r\nОтцы и матери не прижмут ратников к родительским сердцам своим.\r\nТщетно для них весна украсит поля и долины цветами благовонными; тщетно лето блестящее и златая осень предложат им багряные плоды свои;\r\nтщетно дев юных пышные груди возвысятся, подобно кротким волнам Дона по берегам цветочным, - лежат они повержены по холмам и долинам и не восстанут на вопль, их призывающий.\r\nВзойдет солнце и закатится; родится месяц и состареется, - они будут лежать, подобно древам, поверженным в пустынях чуждых.\r\nГромы небесные не возбудят их от сна долговечного. Чрева волков свирепых будут им могилами, и одни плотоядные враны воспоют им песни надгробные!\"\r\nВечер VIII\n МИРОСЛАВ\n\n После грозной бурной ночи настало утро прелестное.\r\nБлистательно было солнце среди небес лазуревых, величественно в тихих волнах Днепровых, кротко в каплях росы,\r\nблиставшей на листьях поверженных дубов и тополей и скромной незабудки, безопасно проведшей ужасы ночи той, склони низменную головку свою к матернему лону землизащитницы.\r\nМирослав, вышед из пустынной хижины своей, взошел на холм прибрежный.\r\nБелая брада показывала в нем мужа древнего; чистый, светлый, спокойный взор его к небу означал мудрого, коего жизнь текла порядком устроенным.\r\nОн, воздев длани вещал:\r\n\"О ты, существо великое и премудрое! На заката дней моих я познал тебя, и душа моя обновилась; природа явилась мне в новом виде, и сердце мое стало биться жизнию, дотоле неизвестною.\r\nБлагословляю тебя, существо непостижимое, но великое и благодетельное!\r\nГрозно было чело твое в ночь протекшую; ты возвысил длань, и небеса воспламенились, произнесли стон и вопль, земля затрепетала, страшась своего уничтожения!\r\nУвы! Познаю вину истинную, почто бог любви и милосердия ополчается гневом великим, разрушает жизнь, прежде дарованную, и приводит в трепет миры с их обитателями!\r\nИ теперь, когда гремишь ты в превыспренних, сгущаешь тучи железные, ниспосылаешь грады и наводнения,\r\nкогда риза твоя горит огнями поражающими, - и теперь есть убийцы и хищники, есть клятвопреступники и обольстители!\r\nЧто же было бы на земле несчастливой, когда бы злобные обитатели ее беспрерывно зрели вечную благость твою, никакими злодействами неизменяемую?\r\nБлагословляю тебя, существо непостижимое, но великое, благодетельное и правосудное!\"\n Умолк, пал ниц на землю, и мольбы его воскрнлялись к престолу вечного.\r\nВосстав от земли, узрел он двоих странников: юношу в броне богатырской, но без оружия и деву красоты отличной.\r\nРобость питала взоры пришельцев сих, движения их означали нерешительность; одежды показывали, что нощь целую провели они в странствии трудном и заботливом, под открытым небом.\r\n\"Странники! - возопил Мирослав, - се хижина старца отверзта. Не ищите неги и роскоши, - и вы покой обрящете\".\r\nЮноша косными шагами приблизился. Юная подруга его едва могла ему следовать, опершись на рамена возлюбленного.\r\nКаждый взор ее, к нему обращенный, каждое движение его показывало, что путеводитель ее - есть друг сердца, есть щит ее добродетели, бытия ее, отрада последняя.\r\n\"Почтенный житель пустыни безлюдной! - вещал юноша, приближаясь к Мирославу, - я познаю мудрость твою великую.\r\nТы оставил людей с их злодействами. Ты оставил прелесть роскоши житейской и наслаждаешься счастием.\r\nБоже великий! Почто не оставил я чертогов княжеских, злата и сребра, в них блистающего!\r\nТогда я не познал бы бедствий, меня удручающих, и сей юный, прелестный цвет любви моей не томился бы пагубным бездождием!\"\r\nОн сказал, склонился на грудь прелестной сопутницы; слеза повисла на седых ресницах Мирослава; он произнес тяжкий вздох и заключил обоих странников в своп объятия.\r\n\"Кто ты, юноша благородный? - возопил он, проливая слезы. - Кто ты, дева прелестная?\"\r\nЮноша отер слезы свои, еще раз обнял старца и с сердечною доверенностью отвещал ему:\n \"Я Святослав, сын Владимиров!\"\n Мирослав в изумлении отступил от пего:\r\n\"Ты -- Спятослан, убегающий л.\r\nтобы и мщения Святополка, брата своего! И невинная, юная, кроткая Псмешья есть виною его неистовства! По что Владимир, родитель твой?\" - вопросил Мирослав с трепетом.\r\nСвятослав покрылся бледностию. Он возвел взоры свои к небу.\r\n\"Понимаю, - сказал Мирослав, - видел я звезду светлую, падшую с высот неба киевского.\r\nКровавая туча заступила место ее; слышны были удары грома рьяного и блеск ослепляющей молнии! - Или и его...\"\r\n\"Нет более!\" - возрыдал Святослав и пал на колена; Немения склонилась на выю его. Се мгновение грозного молчания!\r\n\"Тако оканчивается поприще жизни! - рек Мирослав. - Обладатель света и рабы последние склонят главы свои.\r\nПройдет время недолгое - рассыплются памятники пышные, и путник не найдет места, где тлеют останки мужей великих.\r\nУчасть мира подлунного! Но по что возненавидел вас Святополк, грозный сын кроткого Владимира?\"\r\nСвятослав вещал: \"Умоляю тебя дать убежище и покой утомленной моей сопутнице. После поведаю тебе вину горестного моего странствования из дому родительского, из града отечественного\".\r\nОн рек, - Мирослав взял Немению за руку, ввел ее в хижину и предложил убогий одр свой. Она возлегла.\r\nСтарец с Святославом взошел на прежний холм, возлегли там, и Святослав начал свое повествование:\r\n\"Склонилось солнце Владимирово к своему западу.\r\nСлабы стали мышцы старческие править браздами илацения обширного.\r\nПомерцающие взоры его с трудом уже отличали друга верного от льстеца коварного и гордое искание почестей от благородной любви к чести отечества.\r\nВ таковое время жизни его возлюбил он, более прочих сынов своих, гордого, неукротимого Святополка и вверил ему покой и благо отечества.\r\nГрозен, подобно туче, взор Святополков; бурен дух его, как вихрь, сын песчаных долин Днепровых.\r\nНе любил он покоя, и одни кровопролития веселили его. Он возбудил недоверчивость в Ярославе, старшем сыне Владимира, владыке великого Новаграда.\r\nРазвеял сей знамена бунта кроволитного, двинулись ко граду Киеву преступные полчища его,\r\nрастерзалось сердце отца чадолюбивого, и грозное воинство, им предводимое, явилось на полях ратных.\r\nПобеда увенчала седую главу рыдающего о пен Владимира.\r\nНезадолго пред тем неопытный взор любви моей остановился на дщери благородного Леона, бывшего более друга Владимирова,\r\nнежели князя пленного, я возлюбил Немению, и счастие мое исполнилось совершенно, когда познал я взаимную любовь ее.\r\nЯ пал к стопам родителя, и соизволение его возвеличило меня превыше всех обладателей мира.\r\nГосподствующий Святополк, в свирепой душе коего никогда любовь не обитала, был беден, ничтожен в глазах моих. Увы! как мало постигал я вину исступления и свирепости Святополковой.\r\nПодобно раскаленному жерлу горы Сицилийской, давно пламенело сердце его к прелестям Немении;\r\nподобно стреле молнийной, которая, раздирая сгущенный помост неба, убийственными взорами ищет высот на земле устрашенной, находит и раздробляет древа и камни,\r\n- такими взорами провождал всегда Святополк юную подругу души моей, когда она шла по страну меня увенчанная цветами прелестными.\r\nОн открылся Леону, греку честолюбивому, и владеющий злодей предпочтен им безудельному сыну Князеву;\r\nон дал ему позволение искать ее соответствия, обещав по окончании браней междоусобных вручить ему и руку ее.\r\nЯ также ждал сего, полагаясь на изволение родителя.\r\nВладимира не стало! - Три дня рыдали осиротевшие дети и народ его.\r\nВ сие время Святополк собрал рать бесчисленную и ожидал приближения Ярославова. Сей прибыл в утро протекшее и стал по другую страну Днепра ревущего.\r\nЕдва показалась заря на небе киевском, все предвещало ужасный день и ночь еще ужаснейшую. Мрачные облака носились на тверди и затемняли златые верхи храмов божественных.\r\n\"Немения! - вещал я, подавая руку юному другу своему. - День сей решит судьбу трона и народа российского.\r\nПойдем ко гробу великого нашего родителя; благословим память его и оплачем участь нашу горестную\".\n Мы пришли, пали на колена у подножия гробницы, и слезы наши полились градом.\r\n\"Великий родитель наш!\r\n- возопил я, - благослови нас теперь с небес, как благословлял некогда на земле; и умоли предвечного, да осчастливит Ярослава победою, землю Российскую падением свирепого Святополка!\"\r\n\"Злополучные!\" - раздался рев, подобно грому; он повтооился меж сводов каменных, и ветви кипарисов восшумели.\r\nОбратились мы,-.....ужас оковал члены наши; мы остались к земле пригвожденными.\r\nСтоял Святополк, опершись на копие свое. Кровавые взоры ею сверкали, подобно углям раскаленным. Он хотел продолжать, но гнев сковал уста его. Стража стояла за ним в безмолвии.\r\n\"Святослав! - наконец вещал он, - время уже открыть тебе твое безумие.\r\nНикогда не будешь ты обладать Исмепнею, как дух отверженный света красами эдемскими. Мне будет принадлежать она! Се воля моя и Леона, ее родителя.\r\nДавно бы постигла тебя участь Глеба и Бориса, если бы любовь Владимирова была к тебе столь же неумеренна.\r\nИду на битву кровавую - возвращусь победителем. Ты теки из владений моих, да не обрету тебя по моем возвращении.\r\nКровлю твоею омою я брачные одежды Исмении и взойду на ложе ее по твоему трупу; иди поспешно.\r\nСе последняя милость моя, крови родственной даруемая. Исмения в тереме будет ждать моего возврата с полей битвы\".\r\nОн рек и удалился. Некоторые из стражей повлекли Исмению во дворец; я остался один, бесчувствие покрыло меня своею дланию, целая природа для меня исчезла.\r\nОщутив себя, нахожу день уже склонившимся. Мрак господствовал в природе. Громы ревели на тверди, и молнии освещали ужас мятущегося неба.\r\nПодобно исступленному, восстаю я от земли, бегу в вертограды княжеские,\r\nдабы в последний раз узреть при блеске молнии в окнах теремов рыдающую Исмению, узреть ее л железом пронзить сердце свое несчастное.\r\nЯ пробегаю из конца в конец, попираю ногами цветы л травы, насажденные руками Исмении, дотоле бывшие мне драгоценнейшими всех перлов Индии;\r\nимя Исменни взываю на каждом шаге, и свисты ветров тщетно оное повторяют.\r\nНо кто изобразит прелесть моего исступления, когда я наконец узрел ее, ко мне пришедшую! Она пала в мои объятия.\r\n\"Кто возвращает мне Исмению?\" - вопросил я небо.\n Удар грома мне ответствовал.\r\nЯ пал на колени и молился.\r\nКогда первое упоение свидания прошло, Исмения вещала мне, что бунт природы и беспрерывно переменяющиеся во дворе слухи об участи битвы породили смятение и беспорядок в палатах.\r\nОна воспользовалась, проникла сквозь сонм стражей, достигла вертограда, познала голос друга своего, и душа ее оживилась.\r\nМгновенно мы оставил:; вертоград, оставили двор родительский, оставили город, зревший рождение наше, храмы божий и прах великого Владимира.\r\nПутями неизвестными устремили мы шествие по брегам Днепровым;\r\nя отвращал от Исмении препинание ветвей древесных, преносил се чрез камни острые,\r\nсогревал ее моими объятиями от хлада ночи бурной, и так мы к восходу солнечному пришли к обители твоей, старец благодетельный.\r\nЕсли любезна сердцу твоему память добродетелей моего родителя, дозволь в хижине твоей пробыть время малое несчастному сыну его!\"\r\n\"Благословляю щедрое провидение, - рек старец с благоговением, - пославшее мне малый случай доказать сыну, сколь драгоценна для меня память его родителя\".\r\nИ се - внезапно узрели они поднявшуюся пыль вдоль берега. Топот коней и шумный вопль ратников возвещали бегущих с полей битвы.\r\nСтарец и юный князь возникли.\n Они узрели Святополка, покрытого ранами, облитого кровлю, бегущего с малою дружиною, толико же пораженною.\r\n\"Се воля твоя, - стенал Святополк, - се определение власти твоей, бог гнева и мщения! Кровь Глеба и Бориса, на мне запекшаяся, омывается теперь моею кровлю!\"\r\nУзрел он юного Святослава, оставил коня своего, приспел подобно вихрю шумному, и рев его раздался по брегу и водам Днепровым:\r\n\"Ты здесь, малодушный любимец счастия? Не возвратишься ты во двор княжеский веселиться с Ярославом; не будешь торжествовать бедствия моего у груди Исмении.\r\nНе возвеселится неблагодарная о твоем прибытии!\"\r\nВещал, и тяжелый меч его водрузился в груди юноши.\n Он пал, и багряная кровь его оросила землю хладную.\r\nСвятополк быстро удалился. Издали слышны были тяжкие завывания груди его.\r\nВняла злополучная Исмения воплям и гулам ратным; востекла от ложа пустынного и быстро устремилась к старцу, стоявшему на коленах у охладевшего трупа Святославова.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Нарежный В","role":"user"},{"content":"Нельзя сказать, чтобы я покойно ехал по своей деревне. Мне казалось, что все нарочно на меня пялили глаза, что было и справедливо.\r\nЯ то краснел, то бледнел и только понуждал Фому погонять лошадь.\r\nНазад ехал уже покойнее, на другой день и того более, а по прошествии недель шести я хотя и не забыл Феклуши,\r\nоднако и вспоминал об ней без того болезненного чувства, которое мучило меня в первые дни.\r\nЯ начинал верить, что со временем совершенно утешусь. Посещал людей, сам иногда принимал их и говорил: \"Так! время - прекрасный лекарь в душевных болезнях\".\r\nУвы! горькое бедствие ожидало меня. В один день, на солнечном закате, радостно входил я в деревню подле телеги с последними снопами. \"Слава богу, - сказал я, - с полем разделался.\r\nТеперь работы пойдут домашние; это гораздо легче\". Я с улыбкою приводил в порядок большой пучок васильков, которые нарвал в подарок сыну.\r\nВошед в комнату, я никого не вижу. \"Быть может, они в огороде\", - подумал я и пошел туда; но там была одна Маврушка, которая вытаскивала морковь и репу. \"Где же прочие?\" - спросил я.\r\n\"Не знаю, я с обеда самого здесь\", - был ответ.\r\nОпять вхожу в комнату и совершенно равнодушно, без всякого злого предчувствия, сидя на скамье, смотрю с веселым видом, как Фома с телеги переносит снопы на гумно.\r\nНаконец, Марья входит, и одна.\r\n- Как! - спросила она, - вы уже и дома? А где же почтенные гости? - И с сими словами поставила на стол две бутылки виноградного вина.\r\n- Ты сошла с ума, Марья, - вскричал я нетерпеливо, - о каких гостях говоришь ты? я никого не видал, пришед домой. Где сын мой?\r\nМарья онемела.\n - Где сын мой! - вскричал я со гневом, - куда ты девала его?\n Марья побледнела и сказала с трепетом:\n - Он оставался здесь с гостями, как пошла я к жиду.\r\nЯ окаменел. Тут-то уже горькое предчувствие наполнило душу мою. Подобно неподвижному истукану сидел я на скамье, устремив страшный взор на Марью.\r\n\"Говори все, как было\", - сказал я, скрежеща зубами, и Марья открыла, что незадолго пред тем в деревне появилась богатая коляска и прямо ехала к моему дому.\r\nЛюбопытство вывело Марью за вороты.\r\nИз коляски выходят два господина и спрашивают ее: \"Не это ли дом князя Гаврилы Симоновича Чистякова?\" - \"Это!\" - \"Дома ли он?\" - \"Нет, он в поле\".\r\n- \"Конечно, он не осердится, когда мы несколько минут отдохнем у него!\" - \"О нет! он такой добрый\". Они вошли и сели. \"Не сын ли это его?\" - \"Сын!\" - \"Как зовут?\" - \"Никандром\".\r\n- \"Который ему год?\" - \"Около двух с половиною\". - \"Кто крестил его?\" - \"Отец Онисифор, поп нашей деревни!\" Гости, казалось, были довольны ее ответами.\r\n\"Поди сюда, малютка\", - сказал старший из них и подал ему пряник и побрякушку.\r\nДитя отменно было весело и, наконец, осмелилось сесть старику на колени! \"Есть ли у тебя, старушка, в доме хорошее вино?\" - спросил старик.\r\n\"Нет, - отвечала я, - князь Гаври-ло Симонович им не запасается, а берет на случай гостей у жида Яньки, который содержит шинок\".\r\n- \"А далеко ли этот шинок?\" - \"Довольно! на другой стороне деревни\". - \"Что делать? - сказал гость.\r\n- Тебе надобно потрудиться, старушка, и сходить, а мы за труд наградим\". - \"Охотно б рада, но дитя на кого покинуть?\" - \"Мы постережем\".\r\nСловом: гости дали Марье денег, она пошла, а, пришедши назад, нашла одного меня, а коляска с учтивыми гостьми пропала, а с ними вместе не стало и сына моего Никандра.\r\n- Ясно все! Они украли его, - закричал я таким голосом, что Марья задрожала.\r\n- Бог милостив, - сказала она, - может быть, гости уехали, а дитя где-нибудь бродит по деревне. Ведь это бывало нередко и прежде. Сохрани, мати божия! неужели-таки гости эти людоеды?\r\nЯ бросился на улицу. Бегал, крича везде: \"Никандр! сын мой! где ты?\" Был во всяком доме, спрашивал у всякого проходящего, у старого и малого. \"Не знаю\", - был всеобщий ответ.\r\nНаступили сумерки. Нося в душе целый ад, в крайнем изнеможении брел я домой с воплем и стенанием.\r\nКонечно, это слабость; но всякий отец, представь себя на моем месте, и он застенает, а если нет, я в глаза скажу ему: \"Это по твое дитя, оно есть плод распутства жены твоей.\r\nМожно обмануть легковерного мужа, но природу никогда\".\r\nВ таком состоянии вхожу в дом, и новое несчастие поражает меня новым ужасом.\r\nМарья лежала без чувств на полу; Фома и Мавруша плакали, силясь поднять ее. \"Что еще за новость?\" -сказал я, отступив назад.\r\nФома отвечал: \"Как ушли вы искать молодого князя, Марья плакала, стенала и ломала себе руки. \"О! я несчастная, - говорила она.\r\n- Может быть, я причиною сей потери! но бог милосерд, он, конечно, сжалится надо мною\". Она все еще надеялась и читала молитвы.\r\nНо когда услышала ваш стон и голос, она ахнула, упала на пол и умерла\". Удар сей отвратил первый, и я не сошел с ума, хотя весьма был к тому близок.\r\nПриложив руку к сердцу Марьи, я увидел, что биение его остановилось. \"Так! она умерла, надобно поднять ее\", - сказал я тихо.\r\nЯ сам не понимал чувств своих. Так, я лишился сына! потеря безмерная, но и Марья любила меня с материнскою нежностию.\r\nО! как горестна, как плачевна была для меня ночь та! Что значит потеря неверной жены против потери сына?\r\nОдна мысль неверности первой есть уже утешение! Но что мог сделать невинный младенец? О! как мучительно было мое положений!\r\nНа третий день опустил я тело Марьи в могилу подле почтенного отца моего князя Симона. Я не мог плакать.\r\nБродил днем, подобно ночному привидению, Сколько жид Янька ни утешал меня, но я худо принимал его участие.\r\nТак прошло еще несколько дней, как однажды, сидя подгорюнившись, увидел я собранные в углу под лавкою книги мои, по коим я просвещал мою княгиню.\r\nГорестное воспоминание растерзало меня. \"Мерзкие сочинения!\r\n- вскричал я, - да будет терпеть такие же муки во аде ваш сочинитель, как здесь поступлю я с вами. Мавруша! разложи на очаге огонь, да побольше\".\r\nМеж тем я нагнулся и начал поодиночке таскать их из-под лавки и швырять на пол.\r\nНо, о чудо! когда я таким образом тормошил мою избранную библиотеку, рвал, а некоторые книги грыз зубами, слышу - что-то\r\nпод рукою зазвенело; вытаскиваю и вижу довольно большой кошелек, развязываю, и глаза мои ослепились, золото посыпалось.\r\nЯ стоял долго, не шевелясь ни одним суставом, как под конец увидел между червонцами маленькую записочку; читаю: \"Утешьтесь, князь! я с добрым намерением взял вашего сына!\"\r\n\"Так! это деньги за моего сына?\" - вскричал я в бешенстве и начал сеять червонцами по комнате и топтать ногами.\r\nТакая горячность моя продолжалась около получаса; я проклинал похитителя и предавал его во власть целым полчищам бесов; проклинал Феклушу и едва ли не самого себя за свое неразумие.\r\nПосле по обыкновенному ходу природы поуспокоился; холоднокровно сжег свои книги, а там еще холоднокровнее начал собирать раскиданные червонцы.\r\nЧто делать? Надобно было чем-нибудь утешиться. Я насчитал их с лишком сотню.\r\nСентябрь месяц был в половине;\r\nа я все еще находился в несносном положении, то есть: я уже не плакал (или по крайней мере редко), не рвался, не топал ногами, но и ни в чем не находил удовольствия.\r\nСердце мое было подобно зеркалу, разбитому в тысячу кусков.\r\nХотя каждый из них и представляет часть своего предмета, но все вместе составляют преотвратительную картину. \"Нет, - сказал я, - здесь никогда не буду я спокойнее.\r\nЭта ленточка приводит на мысль неверную Феклушу, этот пучок васильков - пропавшего сына; эта трость и прочие безделушки напоминают об отце и Марье, которые уже в могилах.\r\nНет, не останусь здесь более.\r\nПойду, куда провидение управит шаги мои. Сноснее страдать между людьми, не знающими тому причины, страдать под небом незнакомым, где не ощущал я никаких радостей в жизни\".\r\nУтвердясь в сей мысли, взял я лист бумаги, перо и написал следующее письмо:\r\n\"Любезнейший мой друг, Янька Янкелиович! Я не могу жить в сей деревне, ибо несчастлив; а мысль о прежних счастливых днях, здесь проведенных, делает меня еще несчастнее.\r\nЯ намерен удалиться и, может быть, надолго. Не иду прощаться с тобою, ибо знаю, ты станешь удерживать, я не соглашусь ни за что, а это больше еще обоих нас опечалит.\r\nИтак, прости, Яиька, великодушный друг мой!\r\nУ меня остаются два домика, а один с небольшими приборами;\r\nполе, огороды и достаточный запасец в хлебе и прочем, - все тебе оставляю: Если Фома и Мавруша захотят служить и тебе, хорошо; если вздумают отойти, отпусти и награди.\r\nЭто письмо, я других форм не знаю, будет перед всею деревнею и даже, если нужда потребует, перед всяким судом утвердительною бумагою, что я оставляю тебе все свое имение;\r\nибо уверен, что, когда возвращусь, ты со мною поделишься.\r\nТакой доверенности не сделал бы я никому. Ты, может быть, любопытен знать, куда я пойду отсюда? И сам, право, не знаю, однако намерен пробраться к столице.\r\nДеньги у меня есть, и на первый случай довольно. Прости, мой верный друг, прости, Янька!\r\nКнязь Гаврило Симонович княж Чистяков\".\n\n Запечатав письмо и сделав надпись, я оделся по-дорожному. Уклал в небольшую сумку белье, кое-что из платья и позвал Фому.\r\n- Друг мой, - сказал я, - сегодня иду в ближнюю деревню к приятелю и, может быть, пробуду там дня два-три. Мне нужно успокоение.\r\n- О! конечно, - сказал Фома весело, - это правда, ваше сиятельство! Я заложу лошадь и вместе...\r\n- Нет! ты оставайся; дома не без дела, а я пойду пешком. Завтра поутру отнеси это письмо к жиду Яньке; смотри ж не забудь, - оно очень важное,\r\nУстроя таким образом все, я вышел; несколько минут плакал на кладбище, прощаясь с могилами родительскими.\r\nБудучи в поле, сто раз оглядывался к деревне, которая синелась вдали, быв освещаема последними лучами заходящего солнца.\r\nНачало смеркаться. Я еще оглянулся и протянул к ней руки с плачем.\r\n\"Простите, смиренные мои хижины, простите, добрые друзья и прислужники, простите, могилы отца моего и князя Сидора, моей матери и Марьи. Прости все!\"\r\nГустой туман пал на деревню. Я обтер слезы, отворотился и пошел далее, закрыв глаза руками.\n\n * ЧАСТЬ ВТОРАЯ * \n\n Глава I. ОБЪЯСНЕНИЕ СОЧИНИТЕЛЯ\r\nНесколько раз в первой части сего сочинения обещал я читателям пояснить некоторые места; а другие, и без моего обещания, того требуют.\r\nХотя Сочинители вообще, а особливо журналисты, не всегда исполняют свои обещания и мало тревожатся, слыша за то осуждения и даже ругательства,\r\nоднако уверен, что они делают то или по забывчивости, или не зная и сами, как сделать яснее, что воображение их первоначально произвело темным.\r\nПоясняя одно обстоятельство, они затемняют другое; делая одну мысль; одно происшествие правдоподобнее, неприметно наводят недоверчивость к другим.\r\nСловом: сочинители бывают из доброй волн в таких иногда хлопотах, как стряпчие, распутывая за деньги самое ябедническое дело.\r\nНо как еще у меня благодаря бога до того не дошло, - то и намерен спокойно приняться теперь за объяснения.\r\nВо-первых, думаю, некоторым покажется очень сомнительно, что Иван Ефремович так легко мирится всегда с женою и дочерьми, приметя их небольшие непристойности.\r\nСоглашаюсь, что тут прекрасный случай открывался мне в лице г-на Простакова наделать множество превосходных нравоучений,\r\nразругать без пощады развратность нынешних нравов, когда сыновья и дочери дерзают любить без ведома родителей, чего в старые времена - упаси, боже!\r\nи не слыхано.\r\n- Правда, государи мои: это было бы очень кстати, и я сделал бы, может быть, решась на то, недурно, и именно не упустил бы того из виду, если б писал комедию или трагедию;\r\n- но как я мог решиться, описывая жизнь почтенного старца, налгать на него такую небылицу?\r\nОн сам того не делал.\r\nВ нем доброта и чувствительность сердце были в такой высокой степени, что иногда подходили к детской слабости.\r\nЕго один и тот же бездельник мог обмануть тысячу раз. Он замечал то, - ибо умен был от природы и довольно учен от чтения книг.\r\nНа один миг рассерживался, но не более, Стоило только наморщить брови и сделать вид нуждающегося человека,\r\nИван Ефремович невольным движением хватался за кошелек свой и отдавал, что мог, думая:\r\n\"Авось человек этот на сей раз меня не обманывает!\r\n\" По такому точно побуждению он думал, что довольно одного его родительского взора,\r\nа в случае большой надобности - слова или двух, чтоб дочерям своим и жене показать непристойность какого-либо поступка.\r\nОн был уверен, что они хорошо его понимали, чувствовали одно, - и совершенно успокоивался.\r\nСверх того, Маремьяна Харитоновна довольно, кажется, сделала разительное наставление на щеках Елизаветы, такой нежной, такой чувствительной!\r\nДругое сомнение читателя не меньше важно.\r\n- Все видели, что князь Гаврило Симонович родился в деревне, воспитан в самом бедном состоянии, оставил родину, правда, хотя не без денег, но тому уже прошло двадцать лет.\r\nНеужели он ото ста червонцев мог\r\nчто-нибудь сохранить у себя, проживая такое долгое время без всякой посторонней помощи?\r\nЭто невозможно; да и все не забыли еще, в каком виде за несколько месяцев появился он в доме господ Простаковых.\r\nОткуда ж, из каких достатков мог он дать Никандру пятьдесят червонцев? Сверх того, он сам объяснился, что не все отдал, а только поделился.\r\nСледовательно, у него должно еще остаться по крайней мере столько же.\r\nВ ответ на это, признаюсь, теперь не в силах достаточно удовлетворить желанию читателей; а на всякий случай расскажу следующую иностранную повесть.\r\nХотя она из числа восточных, следовательно должна быть выдумана; однако многие правдивые люди божатся, что она истинная.\r\nОдин индейский Великий Могол был государь мудрый, добрый, благочестивый и правосудный.\r\nГлавное его старание было не пропустить ни одного дела, служащего к пользе и славе отечества, не награди щедро того, кто произвел оное.\r\nВельмож двора своего за такие подвиги награждал почестями, возвышением санов и разными знаками отличия. Купцам помогал деньгами, ободрением торговли, сложением пошлин и проч.\r\n; хлебопашцев награждал хорошими орудиями к возделыванию земли, сильными быками и тучными овцами.\r\nВсе были довольны, все счастливы, и тихо, и въявь благословляли имя монарха благодетельного.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"В госпиталь он не хотел идти, боясь, что там будет лишен последнего удобства - одиночества, и потому он постоянно скрывал свою болезнь от тюремного начальства.\r\nВ тюрьме Бенни помогал кое-чем известный добряк, так же безвременно погибший, покойный рождественский священник Александр Васильевич Гумилевский,\r\nа на выкуп несчастливца родной брат Бенни, пастор Герман Бенни, выслал деньги, но уже выкупом дела невозможно было поправить:\r\nарест перешел из долгового в криминальный.\r\nВ тюрьме, во время своего заключения, Бенни от скуки читал очень много русских книг и между прочим прочел всего Гоголя.\r\nПо прочтении \"Мертвых душ\", он, возвращая эту книгу тому, кто ему ее доставил, сказал:\r\n- Представьте, что только теперь, когда меня выгоняют из России, я вижу, что я никогда не знал ее.\r\nМне говорили, что нужно ее изучать то так, то этак, и всегда, из всех этих разговоров, выходил только один вздор.\r\nМои несчастия произошли просто оттого, что я не прочитал в свое время \"Мертвых душ\".\r\nЕсли бы я это сделал хотя не в Лондоне, а в Москве, то я бы первый считал обязательством чести доказывать,\r\nчто в России никогда не может быть такой революции, о которой мечтает Герцен.\r\n- Отчего вы так думаете? - спросили его.\n - Оттого, что никакие благородные принципы не могут привиться среди этих Чичиковых и Ноздревых.)\r\nЗа сим три месяца заключения Бенни окончились, и русские жандармы отвезли его на ту самую пограничную с Пруссиею станцию,\r\nоткуда сибирский купец советовал ему уходить назад, чтобы сберечь свою жизнь, может быть,\r\nна гораздо более дельное употребление, чем то, которое этот \"натурализованный английский субъект\" сделал из нее,\r\nвзяв на себя непосильный труд научить Чичиковых и Ноздревых \"любить ближнего, как самого себя\".\r\nТак этим и заключилась карьера Бенни в нашем отечестве. Суровое море русской жизни опять выбросило его на чужой берег.\r\nГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ\r\nНо и после того как этот бедный юноша, бесплодно, потратив здесь лучшие годы своей жизни,\r\nбыл осужден на вечное отсюда изгнание и ни у народной, ни у государственной России не осталось ничего,\r\nв чем бы она хотела считаться с отвергнутым ею искреннейшим социалистом и демократом, известная петербургская литературная партия еще не хотела покончить с ним своих счетов.\r\nСамый арест его считали или по крайней мере выдавали за подвох и после высылки его предсказывали \"второе его пришествие во славе его\"...\r\nНо чей же был шпион Артур Бенни и кто мог убить его за шпионство на полях Ментаны?\n В Петербурге утверждали вот что:\r\n\"Бенни, или Бениславский, был при гарибальдийском легионе русским шпионом, а убит за это поляками\".\r\nКакие доказательства представлялись в подтверждение этой нелепой сказки?\n Никаких. \"Дух анализа и исследований, дух нашего времени\" вовсе не нужен, когда люди хотят клеветать.\r\nКончина же Артура Бенни случилась действительно не так, как ее описывали некоторые газеты, и не так, как рассказывают о ней в известных петербургских кружках.\r\nКроме коротких и отрывочных сведений, сообщенных о смерти Бенни газетами, в Петербурге близкими покойнику людьми,\r\nинтересовавшимися знать все обстоятельства его кончины, получены сначала частным путем следующие известия.\r\nАртур Бенни после высылки его из России жил в Швейцарии, где он будто бы вступил в церковный брак с тою самою русскою девушкою,\r\nкоторую он узнал и полюбил в Петербурге в эпоху существования Знаменской коммуны.\r\nВ то время Артур Бенни подал о себе слух одною статьею, напечатанною им в одном английском журнале.\r\nСтатья эта трактовала о России и показывала, что Бенни, даже и после прочтения в тюрьме \"Мертвых душ\", все-таки нимало не научился понимать Россию и все-таки думал,\r\nчто социалистическая революция в ней не только неминуема, но и возможна теперь же, при наличном изобилии Чичиковых и Ноздревых.\r\nПотом, незадолго до последней попытки Гарибальди отнять у папы Рим, Артур Бенни оставил в Швейцарии жену и отправился в Италию корреспондентом одной английской газеты.\r\nВ качестве корреспондента дружественного1 гарибальдийскому делу издания Бенни находился в самом лагере гарибальдийцев.\r\nВ день Ментанской битвы он выехал на маленькой тележке, запряженной одною лошадью, и тащился вслед за шедшим в дело отрядом.\r\nКогда началась роковая схватка, Бенни увлекся интересом сражения и, забираясь все далее и далее вперед, заехал в самое жаркое место драки.\r\nЭто случилось в те минуты, когда гарибальдийцы, после ожесточенных стычек с папскими войсками, были внезапно окружены и смяты свежими силами французской кавалерии.\r\nИзнемогавший гарибальдийский отряд, при котором находился Бенни, смешался,\r\nдрогнул и начал отступать в таком смятении и беспорядке, которое правильнее следует назвать не отступлением, а бегством.\r\nФранцузская кавалерия, пришпорив коней, стремительно неслась в погоню за измученными волонтерами и, нагоняя расстроенные ряды их, усеивала поля Ментаны изувеченными трупами.\r\nВ это время, следуя за бегущим отрядом гарибальдийцев, Бенни увидал двух волонтеров, которые с трудом уносили тяжело раненного третьего.\r\nЗа ними, махая обнаженными саблями, гнались три французские кавалериста.\r\nБенни видел, что погибель всех этих людей неминуема. Он, долго не думая, соскочил с своей повозки и предложил положить в нее истекавшего кровью раненого и поскорее увезти его.\r\nПредложение это было принято и больного увезли, а безоружный Бенни, оставшись пешим,\r\n- был настигнут преследовавшими отряд кавалеристами, из которых один ударил по нем саблею и отсек ему кисть левой руки.\r\nПомочь Бенни и перевязать ему отрубленную руку было некому, и Бенни, истекая кровью, тащился,\r\nотыскивая один из перевязочных пунктов, но не мог найти ни одного из этих пунктов, потому что все они были сбиты.\r\nОслабев от потери крови, Бенни пал на поле битвы, где и был отыскан в бесчувственном состоянии.\r\nПлохой уход в подвижном гарибальдийском госпитале докончил остальное; легко излечимая вначале рана Бенни скоро приняла характер раны неизлечимой;\r\nу Бенни сделался антонов огонь и быстро прекратил его молодую, восторженную и бесчестно оклеветанную жизнь.\r\n(Таково первое сказание о его смерти, - ниже, через одну главу, следует другое, принадлежащее г-же Якоби и во многом представляющее дело иначе.).\r\nГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ\r\nПоляки Артура Бенни никогда шпионом русским не считали, и если в истории Бенни некоторое время было что-нибудь способное вводить в заблуждение насчет его личности,\r\nто это у более основательных людей было подозрение,\r\nне следует ли видеть в самом Бенни - сыне томашовского пастора из Царства Польского - подосланного в Россию эмиссара польского революционного комитета?\r\nЭто было единственное подозрение, которое можно было иметь на Бенни и которое действительно и имели некоторые люди, настолько,\r\nвпрочем, честные, что не решались высказывать своих подозрений прежде, чем их догадки получили бы какую-нибудь достоверность.\r\nПолагали, что Бенни подослан поляками к русским революционным кружкам для того, чтобы возбуждать глупеньких людей к беспорядкам.\r\nВ пользу этих подозрений были рассказы нескольких вернувшихся в Россию из-за границы молодых ученых,\r\nкоторые, находясь в Париже до приезда Бенни в Петербург, знали его там за поляка и,\r\nвстречая его потом здесь, между русскими предпринимателями, удивлялись быстрой перемене в его симпатиях,\r\nпотому что в Париже они знали его одним из пламеннейших приверженцев польской революции.\r\nОдин из таких молодых ученых (нынче профессор Ал - в) говорил об этом, не обинуясь, многим русским знакомым Бенни, что и стало известно самому Бенни, который на это отвечал,\r\nчто он действительно в Париже держался польского общества, но удивляется, как можно было от него требовать,\r\nчтобы, находясь в среде парижских поляков, он мог высказывать симпатии, противные их преобладающему чувству!\r\nПротив же того, чтобы подозревать Бенни в польском эмиссарстве, служила, во-первых,\r\nего с самого первого шага видимая неспособность к политической интриге, к которой в польской партии была надобность и были великие мастера.\r\nВновь напечатанная в полнейшей редакции книжка Гогеля \"Иосафат Огрызко\" (не существующая в продаже, но бывшая в руках В. В.\r\nКрестовского) хранит имена таких польских агентов в Петербурге, что при них никуда не мог годиться молодой, без положения Бенни.\r\nБыло бы чересчур странно, чтобы революционный ржонд отрядил для самой щекотливой миссии в Россию человека самого неопытного и держал его здесь,\r\nпосле того как он, с первых же дней своего пребывания в России, прослыл шпионом и тем показал полнейшую свою неспособность к интриге.\r\nЕсли же думать, что тонкие и дальновидные члены ржонда игнорировали мнение, родившееся насчет их агента, и берегли Бенни для других, высших сфер общества, куда благовоспитанный,\r\nприличный и образованный Бенни мог бы проложить себе дорогу, то если допустить,\r\nчто он в тех именно слоях назначался служить польской интриге, так с этим нельзя согласить ни поведение Бенни, ни поведение ржонда.\r\nБенни только случайно попадал к людям с весом и значением и не только не старался ориентироваться в их круге, а даже тяготился этим кругом.\r\nНельзя предполагать, чтобы Бенни так манкировал своими обязанностями или чтобы ржонд безучастливо оставлял его во всем ужасающем виде нищенского убожества,\r\nкак известно, вовсе не благоприятствующего короткому сближению с богатыми и выгодно поставленными в свете людьми.\r\nЕсли же сделать вопрос:\r\nбыли ли, однако, у Бенни какие-нибудь отношения к революционному ржонду в Польше или не было никаких,\r\nто пишущий эти строки может отвечать, что они были, но это, сколько известно, были вот какие отношения.\r\nОднажды, когда автор этих записок и Артур Бенни жили вместе, в одной квартире,\r\nпокойного Бенни посетил какой-то пожилой человек, весьма скромной наружности, с владимирским крестом на шее.\r\nБенни имел с этим человеком довольно продолжительный разговор, шедший с глаза на глаз.\r\nПроводив владимирского кавалера, Бенни был взволнован и сказал пишущему эти строки, что это приходил петербургский комиссар народного ржонда.\r\nПри этом Бенни рассказал также, что он уже получил из Варшавы три повестки, требующие, чтобы он явился туда к революционному начальству;\r\nно что он, не считая себя поляком, не считал себя и обязанным исполнять это требование, а теперь он должен поехать,\r\nчтобы навсегда отделаться от притязаний, которые на него простирают поляки за его рождение в Польше.\r\nСвое \"я должен поехать\" Бенни мотивировал тем, что у него в Польше живут родные и что он хочет честно разъяснить полякам,\r\nчто он их политической революции не сочувствует, а сочувствует революции международной - социалистической.\r\nВ эту пору Бенни был уже под судом по оговору Ничипоренки и мог выехать из Петербурга или только тайно,\r\nс тем чтобы уже никогда сюда не возвращаться, или же испросив на это разрешения начальства.\r\nОн предпочел последнее, подал просьбу о дозволении ему съездить в Польшу \"для свидания с умирающим отцом\".\r\nПросимое разрешение ему было дано на самое короткое время с обязательством дорогою нигде не останавливаться,\r\nа наблюдение за возвращением его было поручено в Томашове какому-то начальству.\r\nБенни все сделал аккуратно и, возвратившись назад в Петербург, говорил, что он теперь свободен и что ржонд более никаких претензий простирать на него не будет.\r\nСколь искренни были эти слова Бенни?\r\n- за то пишущий эти строки не ответствует, но, по привычке всегда верить честности Бенни, не имеет оснований сомневаться, что он и на этот раз говорил правду.\r\nДа и к тому же, надо признаться, цель поездки Артура Бенни и его возвращение были гораздо менее загадочны, чем его отпуск из Петербурга.\r\nПодсудимый Бенни считался здесь английским подданным, а между тем правительственное учреждение,\r\nснабжавшее этого великобританского подданного Артура Бенни отпуском в Польшу для свидания с отцом его,\r\nподданным русской короны, томашовским пастором, ни на одну минуту не остановилось перед разноподданностью этого отца с сыном!\r\nАвтору этих записок казалось, что Бенни, указав на свое родство с томашовским пастором, может утратить свои преимущества иностранца в России,\r\nчто с ним, хотя он и натурализованный английский субъект, могут пожелать разделаться как с русским подданным, - но этого ничего не случилось.\r\nБенни через несколько времени и еще раз съездил, точно таким же образом, в Польшу, когда отец его в самом деле захворал и скончался,\r\nи начальство опять, и во второй раз отпуская его, не находило ничего несоответственного между разноподданством отца с сыном.\r\nТогда Бенни, видя, что учреждения, с которыми он имел дело по своей подсудности, неуклонно намерены трактовать его иностранцем,\r\nчерез что его по суду могут выслать из России за границу, подал просьбу о дозволении ему принять русское подданство.\r\nЛюдям, удивлявшимся этой новой странной выходке Бенни, он отвечал,\r\nчто не желает пользоваться привилегией) своего иностранного подданства и хочет принять на себя ту же самую степень наказания,\r\nкакая будет определена всем русским подданным, осужденным с ним по одному делу;\r\nно ходатайство Бенни о принятии его в русское подданство не удовлетворено, и он выслан за границу как иностранец.\r\nВот разве одно это только и может казаться в судьбах Бенни загадочным, но на это-то загадочное обстоятельство никто из много рассуждавших о Бенни людей ни разу не обратил внимания.\r\nБенни никогда не считал себя литератором и очень не любил, если в печати как-нибудь появлялось его имя.\r\n- Имя мое, - говорил он, - не поздно будет назвать тогда, когда я умру и когда кто-нибудь захочет сделать духу моему дружескую услугу,\r\nсняв с меня тягостнейшие для меня обвинения в том, в -чем меня обвиняли и в чем я не повинен ни перед друзьями моими, ни перед врагами, которых прощаю от всего моего сердца.\r\nТеперь это сделано настолько, насколько казалось удобным в настоящее время.\r\nГораздо большее, вероятно, будет раскрыто в другую пору дневником Бенни и его бумагами,\r\nа пока это сделается удобным (что, конечно, случится не при нашей жизни), человека, о котором мы говорим,","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Грин А","role":"user"},{"content":"Друд распилил наручники, затем кандалы и пояс; затем бросил железо.\r\nПосвистывая, оно пошло вниз, он же сказал вдогонку: \"Ты пригодишься там на заплаты!\r\n\" Подарок этот, удаляясь со скоростью, возрастающей в арифметической прогрессии, воя и гудя как снаряд, дошел до тюрьмы и раздробил дымовую трубу.\r\nXIII\n\n На утро другого дня дрогнули и упали три сердца. Часовой бежал; комендант подал в отставку; министр стиснул, вне себя, руки. Гром раздробил тюрьму.\r\n- Погреб Ауэрбаха, - сказал наконец министр. - Не будет веры тому; тюрьма и так - сказка для многих.\r\nОн рассчитал верно: недоказанное не существует;\r\nневероятное, рассказанное солдатами, подтверждает их репутацию, в основе которой издавна лежит суп из топора, а также срубленные в безмерном числе головы неприятеля.\r\nМинистр, обвиняя Руну, поехал к ней, с ужасом ожидая, как встретятся его глаза с глазами девушки, отныне непостижимой.\r\nНо ему сказали, что ее нет; в конце недели она вернется из внезапной поездки.\r\nКогда он отъехал, Руна посмотрела в окно. Его карета, казалось, скользит подавленно и угрюмо среди бешеного движения улиц.\r\nС спокойной застывшей совестью Руна отошла от окна и стала играть с собакой.\r\nЭтот день она считала днем перелома жизни, ожидая наступления вечера с спокойствием отчетливой цели.\r\nОна стала особенно внимательна к себе и окружающему; подолгу смотрела в зеркало, неторопливо выбрала платье;\r\nчасто, остановясь, в рассеянности рассматривала задевший внимание случайный предмет, как будто хотела ввести его в связь с тем, что переживала.\r\nВремя от времени ей подавали визитные карточки; она бросала их в бронзовую корзину, отвечая: \"Я не совсем здорова\".\r\nВремя тянулось медленно, но ей не было скучно. В будуаре она присела к письменному столу; на углу бумаги, задумавшись, нарисовала лицо, смотрящее с улыбкой из-за решетки.\r\nЗатем она открыла дневник - золотообрезанный том в рельефных крышках старого серебра и, внимательно перелистав все там написанное, перечеркнула страницы карандашом;\r\nна первой же следующей за текстом чистой странице поставила единственную резкую строку: \"17-го мая 1887 - 23 июня 1911 г.\r\n- ничего не было\".\r\nТем вывела она за дверь и выбросила всю свою жизнь - от детского лепета до страшного дня в \"Солейли\" - ради первого ожидания. День проходил тихо.\r\nТак отдавшийся, сидя в лодке, течению, человек спокоен и уронил весла, но движется - и в душе прибыл уже - куда плывет и поворачивает течение; к цели несет оно.\r\nКак смерклось, - после обеда, тронутого ею весьма прихотливо, не в пример жажде, которую она время от времени успокаивала водой и чаем с вином, - лакей подал еще карточку.\r\nНа этот раз она сказала: \"Просите\" - без беспокойства, но с напряжением, выраженным улыбкой.\r\nXIV\n\n Лакей ввел коменданта.\r\nЕще не прошло суток, но его лицо выглядело таким, как если бы он перенес горе.\r\nТяжело, прямыми солдатскими шагами приблизился он, смотря в лицо Руны, остановясь шагах в пяти от девушки, темные глаза которой по-детски свободно и мягко встретили его появление.\r\nОн поклонился, выпрямился, взял поданную руку, автоматически сжал ее, отпустил и сел против хозяйки. Все это проделал он как бы в темпе внутреннего ровного счета.\r\n- Я пришел, - начал он и продолжал громче, - принести безмерную благодарность. - Комендант помолчал. - Все вышло так странно. Но о том не берусь судить.\r\n- Встав, он отвесил второй поклон, и невольная, видимо, бессознательная улыбка чрезвычайного довольства сверкнула под полуседыми его усами, - на мгновенье;\r\nпосле чего лицо вновь отвердело, словно улыбнулся он про себя, беседуя сам с собой.\r\n- Да, этот день мне не забыть. Вся жизнь, - моя и детей моих, - спасена, устроена, обеспечена. Я могу не служить.\r\nНо есть обстоятельство. Я допустил вас к свиданию, без меня, согласно просьбе вашей, не прося, не требуя ничего. Прошу подтвердить это.\r\n- Но я не понимаю. - Руна свела брови, давая понять легким движением руки, что речь посетителя изумила ее.\r\n- Нас не подслушивают, и я прошу говорить ясно. Подтвердить мне легко, - да, благодарю, вы навсегда обязали меня.\r\n- Теперь положение изменилось. Я обязан вам, или если вы не соглашаетесь думать так, скажу, что мы - квиты.\r\nОн разгладил усы, устремил рассеянный взгляд на диадему в волосах Руны и поймал в блеске алмазов отсвет своего счастья, что снова вдохновило его.\r\n- Произошло это в три часа дня. Я хотел закрыть окно в кабинете; мой взгляд упал на стол, где лежал приказ о лишении меня должности по причине, о которой догадаться нетрудно.\r\nЯ пять часов пробыл на допросе и очень устал.\r\nЧто мог я сказать им? Человек пробил крышу и улетел, - но, согласитесь, - какое же это объяснение?\r\nВерить сам происшествию не могу и, считая обстоятельство невыясненным, складываю оружие своего ума.\r\nЧто объяснить? Как понять? Чему верить? Загадочная история. Простите, я отвлекся.\r\nИтак, под бумагой лежал плоский шерстяной мешок, весом тридцать два фунта, полный золотых монет, запечатанных столбиками в белую бумагу синим сургучом.\r\nКроме того, был там замшевый кошель с завалившимися в угол его тремя бриллиантами, весом всего сто десять карат.\r\nНе оставляло сомнений, что подарок предназначался мне, так как при нем оказалась записка, - вот она.\r\n- Комендант подал, дернув из обшлага небольшой обрывок, на котором, крупно и небрежно написанное, стояло: \"Будьте свободны и вы\".\r\nРуна прочла, вернула; ее изумление стихло, благодаря верной догадке. Комендант продолжал: - Так. Это чудо, конечно, из ваших рук. Сто десять карат.\r\nСчитая стоимость их упавшей ныне, по курсу получаю двести пятьдесят тысяч плюс тридцать пять золотом, всего триста тысяч, то есть почти треть миллиона.\r\nЯ сделал эти вычисления ночью, так как не спал. Простите мне их. Они есть результат минувших сильных волнений.\r\n- Это не я, - сказала Руна, смеясь и радуясь, что человек счастлив. - Однако, знайте, что, не случись этого, я сделала бы для вас все.\r\nКомендант, мигая, пристально посмотрел на нее, улыбнулся, порозовел и протянул руку, с блеском в глазах, заставлявшим думать, что соленая вода есть и в его сердце.\r\n- Извините, что я первый протягиваю вам, даме и девушке, свою руку; это не принято, но мне надо пожать вашу.\r\nЯ верю всегда, если говорят, смотря прямо в глаза. Я рад, что так. Теперь я совсем спокоен - между нас не было тени.\r\nОна подала руку, но вспомнила свою ложь и отвернула лицо.\r\n- Тень была, - сказала она, - но только во мне. Меж нас не было тени. Прощайте. Лучше нам уж не сказать, чем сказано, - виной хорошему - вы.\r\nИдите, будьте счастливы и знайте, что осколки стекла могут стать бриллиантами, если на них взглянет тот, кто ушел так странно от вас.\r\nГость встал, поднес к губам нервную, душистую руку, повернулся и вышел, как пришел, смотря прямо перед собой.\r\nРуна, отведя портьеру, взглядом проводила его. Он скрылся, и она вернулась к себе.\r\nXV\r\nСтемнело, но она не выразила ожидания беспокойством, тоской и не поднималась наверх.\r\nОна знала, - знанием, доныне необъяснимым, что Друд явится наверх; знала также, что он уведомит ее о своем появлении каким-то свойственным ему образом.\r\nУстав ждать, она села в ярко освещенной гостиной, читая книгу.\r\nКак странно лелеять что-либо еще не наступившее всей правдой души, видя и предвосхищая то в книге, говорящей о постороннем!\r\nНа тайном языке написана в мгновения те книга, какая бы ни была она; ее текст, пышная и тонкая аргументация и живописное действие спят неподвижно.\r\nСвое плавает по строкам, выжженным напряжением, оставляя зрению линии и скачки знаков, отныне - неведомых.\r\nЛишь изредка встанет ясным какое-нибудь одно слово, но тем сильнее кидается прочь стиснутая душа, подобно изменнику, очнувшемуся для чести.\r\nКак то пропадает, то послышится вновь стук часов, так временно может стать внятным текст,\r\nно скоро позовет хлынувшая волна тоски откинуться, закрыв глаза, к близкому будущему, призывая его стоном сердцебиения.\r\nДолог такой день и метит он человека вечным клеймом.\r\nЧитая или, вернее, держа на коленях книгу, сама же смотря дальше ее, Руна провела так час и другой;\r\nна половине же третьего вверху неведомый музыкант начал играть рапсодию; остановился и заиграл вновь.\r\nТогда все вернулось на свое место, ярче сверкнул свет, громче стал уличный шум и, удерживаясь, чтобы не бежать, девушка поднялась наверх.\r\nИз дальней двери выбегал в сумерки на озаренный ковер свет.\r\nСвет пересекала тень человека Руна остановилась, забыв все, что хотела сказать, но, сжав руки, не пошла далее, пока не овладела собой.\r\nЕй скоро удалось это; она вошла, и к ней, всматриваясь, с улыбкой подошел Друд.\r\nОн был в черном простом костюме, как человек самый обыкновенный, проще и тверже, чем в первый раз, чувствовала себя девушка, хотя, как и в тюрьме, на границе мира ошеломляющего.\r\nОднако в состояниях нам доступных есть спасительная слепая черта, - ничего не видно за ней: туман, от него вбегаем мы в озаренный круг текущего действия.\r\nДруд сказал: - Не сомневались ли вы? Если меня зовут, я прихожу неизменно; я пришел, зажег свет и играл.\r\nРуна жестом усадила его и медленно опустилась сама, не смотря никуда больше, как только в его глаза, - взглядом ночного путника, отметившего далекий огонь.\r\nС невольной и простой силой она сказала: - Как я ждала, - я, не ждавшая никогда!\r\n- И мы - вместе, - продолжал он, так как это хотела она прибавить. - Руна, я много думал о вас.\r\nОставим не главное; о главном надо говорить сразу, или оно заснет, как волна, политая с корабля маслом.\r\nЯ пришел узнать и выслушать вас; я ждал этого дня. Да, я ждал его, - с раздумьем повторил он, - потому, что нашел красивую силу.\r\nНе должно быть меж нас стеснения; пусть наше внутреннее объятие будет легко. Говорите, я слушаю.\r\nОна встала, протянув руки и бледнея, как от удара; удар прогремел в ней.\n - Клянусь, день этот равен для меня воскресению или смерти.\r\nИ Галль молнией черкнул по ее душе. Она не понимала еще, что значит внезапно возникший его образ. В ней встало подлинное вдохновение власти - ненасытной, подобной обвалу.\r\nВ забытьи обратилась она к себе: \"Руна! Руна!\" - и, прошептав это как богу, села с улыбкой, вырезавшей на чудном ее лице отражение всего состояния.\r\nВ этот момент вошел белый водолаз с человеческими глазами; устремив их на Друда, он потянул носом, завыл и стал, пятясь, дрожать.\r\nДруд тихо сказал: - Ложись. Лежи и слушай. Тогда, словно поняв слова, великан кротко повалился набок меж Руной и ним, свесив язык.\r\n- Я думал о вас много и хорошо, - сказал Друд.\r\nУже по внешности обычно-спокойная, она рассматривала его лицо;\r\nостановилась на беспечной линии рта, решительном выражении подбородка, темных усах, массивном лбе,\r\nполном высокой тяжести, и заглянула в глаза, где, темнея и плавясь, стояло недоступное пониманию.\r\nТогда, во время не большее, чем разрыв волоска, все веяния и эхо сказок, которым всегда отдаем мы некую часть нашего существа, - вдруг,\r\nс убедительностью близкого крика глянули ей в лицо из страны райских цветов, разукрашенной ангелами и феями, - хором глаз, прекрасных и нежных.\r\nСхватив веер, она резко сложила его; свист перламутра отогнал странное состояние.\r\nОна сказала: - Вам нужно овладеть миром. Если этой цели у вас еще нет, - она рано или поздно появится; лучше, если теперь вы согласитесь со мной.\r\nИтак, я представляю:\r\nне в цирке или иных случаях, рожденных капризом, но с полным сознанием великой и легкой цели вы заявите о себе долгим воздушным путешествием, с расчетом поразить и увлечь.\r\nЧто было в цирке - будет везде.\r\nАмерика очнется от золота и перекричит всех; Европа помолодеет; исступленно завоет Азия; дикие племена зажгут священные костры и поклонятся неизвестному.\r\nПойдет гром и гул; станут правилом бессонные ночи, а сумасшедшие в заточении своем начнут бить решетки; взрослые превратятся в детей, а дети будут играть в вас.\r\nЕсли теперь, пока ново еще явление, клещи правительств не постеснялись бы раздавить вас, то после двух-трех месяцев всеобщего исступления вы станете под защиту общества.\r\nВозникнут надежды безмерные.\r\nИм отдадут дань все люди странного уклона души, - во всех сферах и примерах дел человеческих. А вас некоторое время снова не будет видно, пока не разлетится весть, где вы находитесь.\r\nСогласно вашему положению, цели и характеру впечатления, вы должны будете повести образ жизни, действующий на воображение - центральную силу души.\r\nЯ найду и дам деньги. Комендант знает о вашем богатстве, но оно может оказаться ничтожным.\r\nПоэтому гигантский дворец на берегу моря ответит всем ожиданиям.\r\nОн должен вмещать толпы, процессии, население целого города, без тесноты и с роскошью, полной светлых красок, - дворец, высокий как небо, с певучей глубиной царственных анфилад.\r\nТогда начнут к вам идти, чтобы говорить с вами, люди всех стран, рас и национальностей. \"Друд\" будет звучать, как \"воздух\", \"дыхание\".\r\nСтранники, искатели \"смысла\" жизни, мечтатели всех видов; скрытные натуры, разочарованные, страдающие сплином или тоской, кандидаты в самоубийцы;\r\nнеуравновешенные и полубезумные; нежные - с детской религией цветов и птичек, добросовестные ученые;\r\nпотерпевшие от всяческих бедствий; предприниматели и авантюристы; изобретатели и прожектеры;\r\nпопрошайки и нищие, - и женщины, легионы женщин, с пораженным зрением и с взрывом восторгов, которых в жизни обычной им негде выразить.\r\nИ то будет ваша великая армия.\r\nОдновременно со всем тем у вас появятся сторонники, агенты и капиталы с слепым к вам доверием:\r\nсамые разнообразные, противоречащие друг другу цели постараются сделать вас точкой опоры.\r\nГазеты в погоне за прибылью будут печатать все, - и то, что сообщите им вы, и то, что сочинят другие, превосходя, быть может, нелепостью измышлений весь опыт прежних веков.\r\nВы же напишете книгу, которая будет отпечатана в количестве экземпляров, довольном, чтобы каждая семья человечества читала ее.\r\nВ той книге вы напишете о себе, всему придав тот смысл, что тайна и условия счастья находятся в воле и руках ваших, - чему поверят все, так как под счастьем разумеют несбыточное.\r\nПосле этого к вам явится еще больше людей, и вы будете говорить с ними, появляясь внезапно.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Достоевский Ф","role":"user"},{"content":".. Если вы думаете, что тут... что-нибудь таинственное или... запрещенное... одним словом...\r\n- Читали бы без предисловий, - перебил Ганя.\n - Завилял! - прибавил кто-то.\r\n- Разговору много, - ввернул молчавший все время Рогожин.\r\nИпполит вдруг посмотрел на него, и когда глаза их встретились, Рогожин горько и желчно осклабился и медленно произнес странные слова:\r\n- Не так этот предмет надо обделывать, парень, не так...\r\nЧто хотел сказать Рогожин, конечно, никто не понял, но слова его произвели довольно странное впечатление на всех; всякого тронула краюшком какая-то одна, общая мысль.\r\nНа Ипполита же слова эти произвели впечатление ужасное:\r\nон так задрожал, что князь протянул было руку, чтобы поддержать его, и он наверно бы вскрикнул, если бы видимо не оборвался вдруг его голос.\r\nЦелую минуту он не мог выговорить слова и, тяжело дыша, все смотрел на Рогожина. Наконец, задыхаясь и с чрезвычайным усилием, выговорил:\r\n- Так это вы... вы были, вы?\n - Что был? Что я? - ответил, недоумевая. Рогожин, но Ипполит, вспыхнув и почти с бешенством, вдруг его охватившим, резко и сильно вскричал:\r\n- Вы были у меня на прошлой неделе, ночью, во втором часу, в тот день, когда я к вам приходил утром, вы!! Признавайтесь, вы?\r\n- На прошлой неделе, ночью? Да не спятил ли ты и впрямь с ума, парень?\r\n\"Парень\" опять с минуту помолчал, приставив указательный палец ко лбу и как бы соображая;\r\nно в бледной, все так же кривившейся от страха улыбке его мелькнуло вдруг что-то как будто хитрое, даже торжествующее.\r\n- Это были вы!\r\n- повторил он наконец чуть не шепотом, но с чрезвычайным убеждением: - вы приходили ко мне и сидели молча у меня на стуле, у окна, целый час;\r\nбольше; в первом и во втором часу пополуночи; вы потом встали и ушли в третьем часу.\r\n.. Это были вы, вы! Зачем вы пугали меня, зачем вы приходили мучить меня, - не понимаю, но это были вы!\r\nИ во взгляде его мелькнула вдруг бесконечная ненависть, несмотря на все еще не унимавшуюся в нем дрожь от испуга.\n - Вы сейчас, господа, все это узнаете, я... я... слушайте...\r\nОн опять, и ужасно торопясь, схватился за свои листочки; они расползлись и разрознились, он силился их сложить; они дрожали в его дрожавших руках; долго он не мог устроиться.\r\nЧтение наконец началось.\r\nВ начале, минут с пять, автор неожиданной статьи все еще задыхался и читал бессвязно и неровно; но потом голос его отвердел и стал вполне выражать смысл прочитанного.\r\nИногда только довольно сильный кашель прерывал его; с половины статьи он сильно охрип;\r\nчрезвычайное одушевление, овладевавшее им все более и более по мере чтения, под конец достигло высшей степени, как и болезненное впечатление на слушателей.\r\nВот вся эта \"статья\": \"МОЕ НЕОБХОДИМОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ\". \"Aprиs moi le dйluge!\r\n\"Вчера утром был у меня князь; между прочим он уговорил меня переехать на свою дачу.\r\nЯ так и знал, что он непременно будет на этом настаивать, и уверен был, что он так прямо и брякнет мне,\r\nчто мне на даче будет \"легче умирать между людьми и деревьями\", как он выражается.\r\nНо сегодня он не сказал умереть, а сказал \"будет легче прожить\", что однако же почти все равно для меня, в моем положении.\r\nЯ спросил его, что он подразумевает под своими беспрерывными \"деревьями\", и почему он мне так навязывает эти \"деревья\",\r\nи с удивлением узнал от него, что я сам будто бы на том вечере выразился, что приезжал в Павловск в последний раз посмотреть на деревья.\r\nКогда я заметил ему, что ведь все равно умирать, что под деревьями, что смотря в окно на мои кирпичи, и что для двух недель нечего так церемониться, то он тотчас же согласился;\r\nно зелень и чистый воздух, по его мнению, непременно произведут во мне какую-нибудь физическую перемену, и мое волнение и мои сны переменятся и, может быть, облегчатся.\r\nЯ опять заметил ему смеясь, что он говорит как материалист. Он ответил мне с своею улыбкой, что он и всегда был материалист.\r\nТак как он никогда не лжет, то эти слова что-нибудь да означают.\r\nУлыбка его хороша; я разглядел его теперь внимательнее. Я не знаю, люблю или не люблю я его теперь; теперь мне некогда с этим возиться.\r\nМоя пятимесячная ненависть к нему, надо заметить, в последний месяц стала совсем утихать.\r\nКто знает, может быть, я приезжал в Павловск, главное, чтоб его увидать. Но...\r\nзачем я оставлял тогда мою комнату?\r\nПриговоренный к смерти не должен оставлять своего угла;\r\nи если бы теперь я не принял окончательного решения, а решился бы, напротив, ждать до последнего часу, то,\r\nконечно, не оставил бы моей комнаты ни за что и не принял бы предложения переселиться к нему \"умирать\" в Павловск.\r\n\"Мне нужно поспешить и кончить все это \"объяснение\" непременно до завтра.\r\nСтало быть, у меня не будет времени перечитать и поправить; перечту завтра, когда буду читать князю и двум, трем свидетелям, которых намерен найти у него.\r\nТак как тут не будет ни одного слова лжи, а все одна правда, последняя и торжественная, то мне заранее любопытно,\r\nкакое впечатление она произведет на меня самого в тот час и в ту минуту, когда я стану перечитывать?\r\nВпрочем, я напрасно написал слова: \"правда последняя и торжественная\";\r\nдля двух недель и без того лгать не стоит, потому что жить две недели не стоит; это самое лучшее доказательство, что я напишу одну правду.\r\n(NB. Не забыть мысли: не сумасшедший ли я в эту минуту, то-есть минутами? Мне сказали утвердительно, что чахоточные в последней степени иногда сходят с ума на время.\r\nПроверить это завтра за чтением, по впечатлению на слушателей. Этот вопрос непременно разрешить в полной точности; иначе нельзя ни к чему приступить.)\r\n\"Мне кажется, я написал сейчас ужасную глупость; но переправлять мне некогда, я сказал;\r\nкроме того, я даю себе слово нарочно не переправлять в этой рукописи ни одной строчки, даже если б я сам заметил, что противоречу себе чрез каждые пять строк.\r\nЯ хочу именно определить завтра за чтением, правильно ли логическое течение моей мысли;\r\nзамечаю ли я ошибки мои, и верно ли, стало быть, все то, что я в этой комнате в эти шесть месяцев передумал, или только один бред.\r\n\"Если б еще, два месяца тому назад мне пришлось, как теперь, оставлять совсем мою комнату и проститься с Мейеровою стеной,\r\nто я уверен, мне было бы грустно, Теперь же я ничего не ощущаю, а между тем завтра оставляю и комнату, и стену, на веки!\r\nСтало быть, убеждение мое, что для двух недель не стоит уже сожалеть или предаваться каким-нибудь ощущениям, одолело моею природой и может уже теперь приказывать всем моим чувствам.\r\nНо правда ли это? Правда ли, что моя природа побеждена теперь совершенно?\r\nЕсли бы меня стали теперь пытать, то я бы стал наверно кричать и не сказал бы, что не стоит кричать и чувствовать боль, потому что две недели только осталось жить.\r\n\"Но правда ли то, что мне только две недели жить остается, а не больше?\r\nТогда в Павловске я солгал: Б-н мне ничего и говорил и никогда не видал меня; но с неделю назад ко мне приводили студента Кислородова;\r\nпо убеждениям своим, он материалист, атеист и нигилист, вот почему я именно его и позвал: мне надо было человека, чтобы сказал мне наконец голую правду, не нежничая и без церемонии.\r\nТак он и сделал, и не только с готовностию и без церемонии, но даже с видимым удовольствием (что, по-моему, уж и лишнее).\r\nОн брякнул мне прямо, что мне осталось около месяца; может быть, несколько больше, если будут хорошие обстоятельства; но может быть, даже и гораздо раньше умру.\r\nПо его мнению, я могу умереть и внезапно, даже, например, завтра:\r\nтакие факты бывали, и не далее как третьего дня одна молодая дама, в чахотке и в положении, сходном с моим, в Коломне,\r\nсобиралась идти на рынок покупать провизию, но вдруг почувствовала себя дурно, легла на диван, вздохнула и умерла.\r\nВсе это Кислородов сообщил мне даже с некоторою щеголеватостию бесчувствия и неосторожности, и как будто делая мне тем честь,\r\nто-есть показывая тем, что принимает и меня за такое же всеотрицающее высшее существо, как и сам он, которому умереть, разумеется, ничего не стоит.\r\nВ конце-концов все-таки факт облиневанный: месяц и никак не более! Что он не ошибся в том, я совершенно уверен.\r\n\"Удивило меня очень, почему князь так угадал давеча, что я вижу \"дурные сны\"; он сказал буквально, что в Павловске \"мое волнение и сны\" переменятся.\r\nИ почему же сны? Он или медик, или в самом деле необыкновенного ума и может очень многое угадывать.\r\n(Но что он в конце-концов \"идиот\", в этом нет никакого сомнения.) Как нарочно пред самым его приходом я видел один хорошенький сон (впрочем из тех, которые мне теперь снятся сотнями).\r\nЯ заснул, - я думаю за час до его прихода, - и видел, что я в одной комнате (но не в моей).\r\nКомната больше и выше моей, лучше меблирована, светлая, шкаф, комод, диван и моя кровать, большая и широкая и покрытая зеленым шелковым стеганым одеялом.\r\nНо в этой комнате я заметил одно ужасное животное, какое-то чудовище.\r\nОно было в роде скорпиона, но не скорпион, а гаже и гораздо ужаснее, и, кажется, именно тем,\r\nчто таких животных в природе нет, и что оно нарочно у меня явилось, и что в этом самом заключается будто бы какая-то тайна.\r\nЯ его очень хорошо разглядел:\r\nоно коричневое и скорлупчатое, пресмыкающийся гад, длиной вершка в четыре, у головы толщиной в два пальца,\r\nк хвосту постепенно тоньше, так что самый кончик хвоста толщиной не больше десятой доли вершка.\r\nНа вершок от головы, из туловища выходят, под углом в сорок пять градусов, две лапы, по одной с каждой стороны,\r\nвершка по два длиной, так что все животное представляется, если смотреть сверху, в виде трезубца.\r\nГоловы я не рассмотрел, но видел два усика, не длинные, в виде двух крепких игл, тоже коричневые.\r\nТакие же два усика на конце хвоста и на конце каждой из лап, всего, стало быть, восемь усиков.\r\nЖивотное бегало по комнате очень быстро, упираясь лапами и хвостом, и когда бежало, то и туловище и лапы извивались как змейки,\r\nс необыкновенною быстротой, несмотря на скорлупу, и на это было очень гадко смотреть.\r\nЯ ужасно боялся, что оно меня ужалит; мне сказали, что оно ядовитое, но я больше всего мучился тем, кто его прислал в мою комнату, что хотят мне сделать, и в чем тут тайна?\r\nОно пряталось под комод, под шкаф, заползало в углы.\r\nЯ сед на стул с ногами и поджал их под себя. Оно быстро перебежало наискось всю комнату и исчезло где-то около моего стула.\r\nЯ в страхе осматривался, но так как я сидел поджав ноги, то и надеялся, что оно не всползет на стул.\r\nВдруг я услышал сзади меня, почти у головы моей, какой-то трескучий шелест;\r\nя обернулся и увидел, что гад всползает по стене и уже наравне с моею головой, и касается даже моих волос хвостом, который вертелся и извивался с чрезвычайною быстротой.\r\nЯ вскочил, исчезло и животное. На кровать я боялся лечь, чтоб оно не заползло под подушку.\r\nВ комнату пришли моя мать и какой-то ее знакомый. Они стали ловить гадину, но были спокойнее, чем я, и даже не боялись. Но они ничего не понимали.\r\nВдруг гад выполз опять; он полз в этот раз очень тихо и как будто с каким-то особым намерением, медленно извиваясь, что было еще отвратительнее, опять наискось комнаты, к дверям.\r\nТут моя мать отворила дверь и кликнула Норму, нашу собаку, - огромный тернеф, черный и лохматый; умерла пять лет тому назад.\r\nОна бросилась в комнату и стала над гадиной как вкопанная. Остановился и гад, но все еще извиваясь и пощелкивая по полу концами лап и хвоста.\r\nЖивотные не могут чувствовать мистического испуга, если не ошибаюсь;\r\nно в эту минуту мне показалось, что в испуге Нормы было что-то как будто очень необыкновенное, как будто тоже почти мистическое,\r\nи что она, стало быть, тоже предчувствует, как и я, что в звере заключается что-то роковое и какая-то тайна.\r\nОна медленно отодвигалась назад перед гадом, тихо и осторожно ползшим на нее; он, кажется, хотел вдруг на нее броситься и ужалить.\r\nНо несмотря на весь испуг. Норма смотрела ужасно злобно, хоть и дрожа всеми членами.\r\nВдруг она медленно оскалила свои страшные зубы, открыла всю свою огромную красную пасть, приноровилась, изловчилась, решилась и вдруг схватила гада зубами.\r\nДолжно быть, гад сильно рванулся, чтобы выскользнуть, так что Норма еще раз поймала его, уже на лету, и два раза всею пастью вобрала его в себя, все на лету, точно глотая.\r\nСкорлупа затрещала на ее зубах; хвостик животного и лапы, выходившие из пасти, шевелились с ужасною быстротой. Вдруг Норма жалобно взвизгнула: гадина успела таки ужалить ей язык.\r\nС визгом и воем она раскрыла от боли рот, и я увидел, что разгрызенная гадина еще шевелилась у нее поперек рта,\r\nвыпуская из своего полураздавленного туловища на ее язык множество белого сока, похожего на сок раздавленного черного таракана.\r\n.. Тут я проснулся, и вошел князь\".\r\n- Господа, - сказал Ипполит, вдруг отрываясь от чтения и даже почти застыдившись, - я не перечитывал, но, кажется, я, действительно, много лишнего написал. Этот сон...\r\n- Есть-таки, - поспешил ввернуть Ганя.\r\n- Тут слишком много личного, соглашаюсь, то-есть собственно обо мне...\r\nГоворя это, Ипполит имел усталый и расслабленный вид и обтирал пот с своего лба платком.\n - Да-с, слишком уж собой интересуетесь, - прошипел Лебедев.\r\n- Я, господа, никого не принуждаю, опять-таки; кто не хочет, тот может и удалиться.\n - Прогоняет... из чужого дома, - чуть слышно проворчал Рогожин.\r\n- А как мы все вдруг встанем и удалимся? - проговорил внезапно Фердыщенко, до сих пор, впрочем, не осмеливавшийся вслух говорить.\r\nИпполит вдруг опустил глаза и схватился за рукопись;\r\nно в ту же секунду поднял опять голову и, сверкая глазами, с двумя красными пятнами на щеках, проговорил, в упор смотря на Фердыщенка:\r\n- Вы меня совсем не любите!\n Раздался смех; впрочем, большинство не смеялось, Ипполит покраснел ужасно.\r\n- Ипполит, - сказал князь, - закройте вашу рукопись и отдайте ее мне, а сами ложитесь спать здесь в моей комнате.\r\nМы поговорим пред сном и завтра; но с тем, чтоб уж никогда не развертывать эти листы. Хотите?\r\n- Разве это возможно? - посмотрел на него Ипполит в решительном удивлении.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Нарежный В","role":"user"},{"content":"Тут все лишние любопытные разошлись, ибо наступали сумерки, и нарочно приглашенные старухи спрятали тело покойного,\r\nодели в чистое белье и в любимую кармазинную черкеску, вынесли в самую большую комнату и уложили на столе, по углам коего горели четыре больших церковных подсвечника.\r\nДомашние удалились на покой, женщины все без изъятия - в комнату Анфизы, а мужчины расположились у Власа. Столько-то страх обуял их!\r\nДьячок Фома, осушив из поставленной подле него сулеи добрую меру, богобоязненно возгласил: \"Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых!\" и так далее.\r\nДолго занят был почтенный Фома тремя различными предметами: чтением, лобызанием с сулеею и зеваньем.\r\nКогда петухи первым пением возвестили полночь, то Фоме показалось, что покров на покойнике шевелится.\r\n\"Вот дурачество! - сказал он про себя.\r\n- Неужели и я - полудуховная особа - уподоблюсь мирянам в невежестве? Никак! никогда не скажу: я видел то, что мне только чудилось! Дай-ка поздороваться с сулеею\".\r\nПан Харитон за четверть часа уже проснулся. Услыша бормотанье Фомы, он узнал, что тот читает псалтырь.\r\nОткрыв до половины глаза и видя себя на столе под церковным покровом, а в ногах горящие светильники, он сейчас догадался, что его сонного сочли мертвым и готовили к погребению.\r\nПо своему крутому нраву он хотел было оторвать у дьячка пучок;\r\nно скоро отдумал, представя только, что он слушался повеления других и слушался охотно, потому что в сем состоит житейский доход его.\r\nВсех более винил он своих злодеев, панов Иванов, которые подложным письмом выманили его из города.\r\nОн, зная давнишнюю преданность к его дому всего причта церковного в своем приходе, никак не хотел думать,\r\nчтобы дьячок Фома решился изменить ему и написать от имени жены такую небывальщину.\r\nПосему когда Фома, поднося к губам сулею, возгласил: \"Вечный покой душе Харитоновой!\", то он ласково отвечал: \"Спасибо, дружище!\"\r\nКто хочет представить себе ясно тогдашнее положение жалкого Фомы, тот пусть на время вообразит себя на его месте.\r\nБедняк оцепенел; пальцы рук его прикипели к сулее; он не мог даже дрожать: он только и чувствовал, что волоса головы его, собранные в пучок, трещали.\r\nПан Харитон привстал и, видя его в сем горестном положении, сказал с улыбкою:\r\n- Перестань, Фома, дурачиться! Разве и ты столько ошалел, что спящего человека почел за мертвого?\r\nВсему этому виною злодей лекарь, который, вероятно, подкуплен такими же злодеями Иванами.\r\nПостой, постой!\r\nМеж тем как пан Харитон, сидя на столе, повествовал Фоме последнее свое приключение,\r\nпришедший в чувство дьячок поставил сулею на стол и слушал его с разинутым ртом и устремленными взорами;\r\nпроснувшийся на сеннике Лука вздумал проведать, что делается в панском доме.\r\nВступив в большую комнату, он немало всполошился, увидев нечто непредвиденное:\r\nпан Харитон в праздничном наряде сидел на столе посередине комнаты, покрытый до половины церковным покровом;\r\nвокруг его горели четыре больших подсвечника; в головах лежала псалтырь; в заключение оторопелый дьячок Фома стоял у изголовья с испуганным видом.\r\n- Подойди, Лука,- сказал пан Харитон,- и уверь неверного Фому, что я не воскресаю теперь из мертвых, а никогда еще и не умирал.\r\nВ доказательство сего на первый случай, - тут он протянул руку, взял сулею и мигом выдудил до дна.\r\nСим неоспоримым доказательством не только жизненности, но и вожделенного здравия, ободренный Фома воззвал:\r\n- Что же будем делать теперь, пан Харитон?\r\n- А то,- отвечал сей,- на что будет воля божия. Прежде всего, Лука, ступай в погреб и принеси столько разноцветных сулей, сколько снести в силах.\r\nЕсли увидишь это сокровище за замком, то на такой случай есть полено - понимаешь?\r\nЛука никуда так охотно не ходил, как в погреб, а особливо когда посылаем был от своего пана; тогда ему никто не указчик.\r\nОтведывая каждую сулею, дабы узнать доброту вещества, в них заключенного, он прежде всех исполнялся духа веселия.\r\nПокуда Лука был в отлучке, пан Харитон слез со стола, снял с него погребальный покров, простыню и подушку и уложил в углу на лавке;\r\nдьячок уставил четыре свешника под образами и тут же уложил свою псалтырь; потом оба уставили стол на приличном месте, то есть у окон, и сели рядом.\r\nК общему удовольствию вскоре явился Лука с своею ношею и уставил ее на столе.\r\nХотя пан Харитон и смекнул, что слуга прежде своего пана узнал вкус в наливках, и нахмурил было брови, но скоро лицо его прояснилось, и он сказал с усмешкою:\r\n- Для такого великого праздника, каков есть день моего оживления, я тебя прощаю! Ступай опять на сенник и пробудь там до тех пор, пока я кого-либо не пришлю за тобою.\r\nСие вожделенное повеление исполнено было в великой точности. Пан Харитон запер обе двери из комнаты, и с гостем, усевшись на прежнем месте, принялись за кубки.\r\nКогда две только сулеи остались целыми, то пан Харитон принялся за разведывание о роковом письме, произведшем сию ужасную суматоху.\r\nДьячок Фома клятвенно его уверил, что он не только ничего такого не писывал, но и во сне ему не грезилось.\r\n- По всему видно, - вскричал он, заглаживая волосы назад,- что это чудное происшествие есть новая выдумка злокозненных панов Иванов,\r\nхотевших только удалить тебя из города, дабы на свободе удобнее действовать в свою пользу!\r\n- В свою пользу? - сказал пан Харитон, качая головою,- клянусь целостию усов моих, что эта хитрость им не поможет! Сегодня воскресный день.\r\nОтслушаю обедню, отслужу молебен ангелу-хранителю и - пущусь в город. Пусть некоштные паны Иваны не веселятся! Сотник и дьяк на моей стороне - чего ж трусить?\r\nГлава XVI \n Набожные\r\nПосреди сих разумных разговоров они провели немало времени, строя замыслы, каким бы новым удальством озлобить врагов своих,\r\nне навлекая, впрочем, на себя излишних хлопот, как вдруг красноречивый дьячок воззвал:\r\n- Восхвалим господа во псалтыре и гуслях! и той вразумит ны на дела благая!\r\n- Он схватил с восторгом псалтырь, раскрыл и, указывая перстом на лист, сказал: - Что может быть приличнее теперь, как возгласить первый псалом?\r\nОн как будто нарочно для тебя бы писан.\r\nТы тот блаженный муж, иже не идет на совет нечестивых. Одолеем же по кубку и примемся за славословие.\r\nПан Харитон наполнил кубки; они их осушили, утерли усы и, глядя один на другого, заревели: Блажен муж, иже не идет на совет нечестивых! Рев сей разлился по всему дому; все проснулись.\r\nНикто сначала не понимал, что б это значило; но вскоре все ясно отличили голоса дьячка и пана Харитона. Ужас объял душу каждого.\r\nВсе трепетали и жались одни к другим, а особливо на женской половине, подобно овцам при появлении волка.\r\nЗавывания пана Харитона с каждою новою минутою становились явственнее, ужаснее;\r\nголос дьячка Фомы, громогласию коего все прохожане удивлялись, когда он восклицал на крилосе, казался теперь еще чуднее.\r\nВсе окостенелыми руками крестились и, не могши двигать онемевшими языками, мысленно молились.\r\n- Он, видно, начал с дьячка, - сказала наконец пошептом Анфиза,- уже с час прошло, как начал душить его мертвец, но Фома не очень поддается.\r\n- Однако ж, - заметила трепещущая Раиса (обе дочери лежали подле нее на постеле, а служанки на полу),- примечай, матушка, Фома начинает ослабевать: голос его едва слышен!\r\nВсе утихло. Бедные женщины отдохнули и свободно перекрестились.\r\n- Слава богу! - сказала Анфиза довольно громко,- видно, он удоволился одним дьячком и улегся.\r\nАх, если бы поскорее настал день! Как только отойдут обедни, сейчас окаянного в могилу и на место креста воткнуть на ней большой осиновый кол.\r\nОднако ж это молчание было не что иное, как отдых славословящих.\r\nОни между тем наполнили кубки, выкушали степенно до дна и, почувствовав новые силы и новую бодрость, что было в них духу возопили: \"Не чувствует твоея милости окаянный\".\r\nНовый ужас потряс все члены бедных женщин (о мужчинах я не упоминаю,\r\nпотому что чувствование и положение матери с дочерьми для меня занимательнее, чем положение сына со слугами), и Анфиза со стоном произнесла:\r\n- Ему угомону нет! О господи! когда мы, бедные, дождемся дня?\r\n- Ему легче,- заметила Раиса,- он теперь нажил себе товарища. Разве не слышишь, матушка? Удавленный дьячок Фома также ожил и вместе с ним богохульствует? \n - Да, слышу. О горе!\r\nТаким образом, с одной стороны, громогласное славословие, с другой - страх и трепет продолжались до восхода солнечного.\r\nДень, как сказано, был воскресный, и всякий хотел управиться в домашнем быту до обеден.\r\nИдущие на рынок и возвращавшиеся с оного, слыша возгласы дьячка и мертвеца, с ужасом останавливались и крестились.\r\nЭто нимало не смущало моих возглашателей, а, напротив, придавало им новый жар.\r\nВдруг слышат они сильный стук у дверей от передней комнаты, и пан Харитон, будучи гораздо крепче на ногах, нежели его товарищ, подошел к двери и открыл ее навстижь.\r\nВпереди стоял священник с поднятым вверх большим медным крестом, подле него находился дьячок Уар с дымящимся кадилом;\r\nза ними непосредственно следовали шляхтичи с возрастными сыновьями, а воинство сие заключалось шляхтянками с их дочками,\r\nв середине коих отличались Анфиза и ее прекрасные дочери, все три утопающие в слезах.\r\nПан Харитон, окинув всех одним взглядом, пришел в большой восторг и возопил: \"Векую смятошася языцы, вскую поучашася, тщетным?\" Самые храбрые вздрогнули и на шаг отступили.\r\nСвященник, не теряя своей важности, столь свойственной его сану, возопил:\r\n- Петель трикраты возгласил; солнце воссияло на тверди; злые духи исчезли от лица земли;\r\nисчезните же и вы, силы вражия, духи буйные и пытливые, оставьте бездушныя тела пана Харитона и задавленного им дьячка Фомы,\r\nкоими завладели есте, и низвергнитеся во преисподняя земли!\r\nТут он сотворил крестное знамение, вошел в комнату, а пан Харитон, пораженный его словами и движениями, пятился назад до самого стола, не зная, что ему делать.\r\nНаконец врожденная вспыльчивость и необузданность нрава мгновенно в нем пробудились: он сел на скамье и сказал велегласно:\r\n- За здравие ваше, честные посетители! Но как я, по милости проклятого лекаря, спал целый день до самой полуночи, то мне и можно бодрствовать.\r\nТоварищ мой во псалмопении не спал всю ночь, так видите - глаза его слипаются, и язык не ворочается.\r\nПора и ему отдохнуть. Отец Егор! прошу из церкви прямо ко мне; вы также, добрые приятели, в этом мне не откажете.\r\nАнфиза, Раиса, Лидия! что вы там прячетесь? Постарайтесь, чтоб всего и для всех было довольно, а я иду в сад поразгуляться.\r\nГлава XVII \n Неожиданные вести\r\nДержа под руку ошалевшего дьячка Фому, пан Харитон проходил сквозь ряды недоумевающих, ласково раскланивался с шляхтичами и шляхтянками,\r\nобнял жену и дочерей, бывших вне себя от радости, и уплелся в сад, наказав, чтоб его не тревожили.\r\nВсе разошлись кому куда надобно было, а семейство пана Харитона занялось приготовлением праздничного обеда.\r\nДень клонился к окончанию, но веселье в доме гостеприимного хозяина не уменьшалось. Великое множество посетителей не было ему в тягость. Он угощал мужчин, жена его женщин.\r\nПан Харитон водил гостей по саду, хотя сентябрьские ветры пообили уже половину древесных листьев;\r\nпо гумну, где вычислял, сколько каждый стог ржи даст ему пеннику; по скотному двору, где имел случай похвалиться быками и коровами, козлами и баранами.\r\nЕго супруга из окна показывала приятельницам толпы кур, гусей, уток и индеек, повествуя о нраве и привычках каждого петуха и каждой курицы. Не утешно ли это?\r\nКогда все собрались опять в комнату, где стол уставлен был корчагами с дымящеюся варенухою, и гости и хозяин поставили где попало свои кубки,\r\nуслыша на дворе стук колес и лошадиный топот, и вскоре является в собрание человечек низменный, лет в пятьдесят, но зато довольно пространный в чреве и широкий в раменах.\r\nЛысина его светилась, как полный месяц.\r\nКто же был этот гость? Писец сотенной канцелярии пан Анурии. Все из почтения привстали, а хозяин, ласково обняв его, усадил на своем месте и предложил свой кубок с варенухою.\r\nВсе глядели ему в глаза, ловили каждое слово и хохотали, когда сей глупец улыбался своим выдумкам. Когда три кубка перелились в его утробу, то он, избоченясь, произнес:\r\n- Что дашь, пан Харитон, за добрые вести, привезенные мною из города?\r\nСам сотник, отдавая мне сей сверток бумаг, сказал: \"Поезжай, дружище, и бумаги сии отдай самолично пану Харитону\".\r\nИз сего заключаю,- продолжал Анурии,- что они благоприятны, ибо в заключениях никогда не обманываюсь.\r\n- Понимаю, понимаю! - сказал пан Харитон и с улыбкою вышел.\r\nЕдва успел пан Анурии управиться с четвертым кубком, как пан Харитон явился с дарами и предложил ему новую шляпу из лучшей коровьей шерсти,\r\nновые сапоги, напитанные самым чистым дегтем, и глиняную трубку работы первого гончара в Полтаве.\r\nПан Анурии принял благосклонно подносимое и бросился к своей одноколке для укладки;\r\nпосле чего, вошед в собрание с большим запечатанным свертком бумаг, учтиво подал оный пану Харитону и уселся на прежнем месте.\r\nПан Харитон, просмотрев бегло каждый лист, сказал:\r\n- У меня после случившихся тревог глаза что-то мутны; потрудись, пан Анурии, сам прочесть. Определение сотенной канцелярии не есть тайна.\r\nПан Анурии с важностию взял бумаги, вынул определение, надел очки и начал читать. \n\n\n\n\n Глава XVIII \n Примерное решение\r\n\"Пан Харитон Заноза жалуется, что паны Иваны, Зубарь и Хмара, сожгли у него голубятню и с голубями, коих было более двухсот;\r\nа паны Иваны доказывают, что у старшего из них истреблена пасека, в коей было не менее пятидесяти ульев.\r\nСотенная канцелярия, по долгу своему вникнув в сии обстоятельства, определяет:\r\n1.\r\nПредположа, что у пана Харитона при сгорении голубятни погибли все голуби, коих было счетом более двухсот,\r\nто есть двести один, то, назнача высшую цену за каждого по полушке, выйдет убытку на пятьдесят копеек с полушкой.\r\nНо как паны Иваны клятвенно уверяют, что в пищу употребили только двадцать птиц, следовательно,\r\nнастоящего, чистого убытку принесли на пять копеек, прочие же голуби частию разлетелись, частию сгорели.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Нарежный В","role":"user"},{"content":"\"Требуй от меня всего, молодой человек, - вскричал купец, - всего моего имения мало наградить тебя за возвращение моей Натальи, единственного нашего дитяти!\r\n\" Я попросил позволения пробыть у него несколько дней, пока приищу для себя приличное место.\r\nОн с радостию на то согласился, и мне отвели особый покой, прекрасно убранный.\r\nГлава VIII. ИСКАТЬ МЕСТА\n\n (ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОВЕСТИ НИКАНДРОВОЙ)\r\nУ доброго купца прожил я с неделю в отдохновении, как тогда сам думал я, а сказать просто, в бездействии и лени.\r\nНаталья совершенно помирилась с родителями и смотрела на меня время от времени, робея и мешаясь.\r\nРазговоры ее были просты, умны, приятны. Хотя и не училась она по-моему рассуждать, однако замечания ее касательно общежития были правильнее моих.\r\nОна чувствовала прекрасно, не могши по-ученому назвать именами своих чувствований.\r\nЯ находил крайнее удовольствие, бывая с нею наедине, что почти случалось всякое, утро, рассказывать ей рыцарство мое в известную ночь.\r\nЯ, как на самом деле, кричал свирепым образом, махал палкою вместо рогатины и ползал по полу, как будто все еще в можжевеловом кустарнике под елью.\r\nСловом: я походил на самого лучшего актера.\r\nНаталья плакала, подавала мне руку и смотрела в глаза мои, так что если б не Елизавета занимала всю душу мою, все сердце, то я, верно, пал бы к ногам ее и клялся вечною верностию.\r\nНо уже было очень поздно, невозвратно!\r\nОт прелестной Натальи узнал я, что обольститель ее введен в их дом самим отцом. Он назывался Семеном Андреевым, купцом какой-то дальней губернии.\r\nХотя он был уже не в первых летах молодости, но его ловкость, привлекательность, ласки были обворожительны.\r\nНаталья не находила подобного ему ни одного из купцов, посещавших дом отца ее. Время от времени сердце ее к нему прилеплялось, а кончилось все известным образом.\r\nПосле узнал я, что такие происшествия нередки: от родителей бегали крестьянки, купчихи, поповны, дворянки и даже княжны и графини.\r\nПроведши так, как уже сказал, неделю, вспомнил я, что нора думать искать места, приличного званию моему и способностям.\r\nОбъявив о сем купцу, получил в ответ: \"Хорошо, друг мой, с божиею помощию!\" Он улыбнулся, а я вы шел на улицу.\r\nВнутренне хотелось мне занять какое-нибудь место в том большом царском доме, о котором покойный Ермил Федулович насказал так много удивительного.\r\n\"Что может быть прелестнее, - говорил я, идучи по улице, - как быть сочленом такого знаменитого судилища, коему подвластна вся природа!\r\nА стоит только подойти поближе, то по лицу моему узнают достопочтенные члены, что я гожусь быть их товарищем\".\r\nТак рассуждая, пришел я на площадь и стал прямо крыльца, саженях в десяти.\r\nЗнаменитые члены (я узнавал их по мундирам, всем без исключения похожим на мундир г-на Урывова),\r\nкак заведенная машина, одни шли важными шагами из большого дома в маленький, а другие из маленького в большой.\r\n\"Конечно, и у них много житейского горя, - думал я, - что они в таком множестве ходят утешаться;\r\nи, видно, природа в великом беспорядке, что все возвращаются приводить ее суждениями своими в устройство.\r\nЖалки же и вы, великие люди!\"\r\nЯ простоял тут около двух часов, однако ни один из сих великих людей не спросил меня, зачем стою. С досадою пришел я домой.\r\n- Что, друг, нашел ли место? - спросил купец.\n - Покудова нет, а посмотрю завтре, - отвечал я с принужденностию.\r\n- Пожалуй, и нам скажи, как найдешь, - сказал купец, улыбаясь по-прежнему; и мне досадна показалась его насмешка.\r\n\"Что ж такое, - думал я, - что сегодня ни один из судей природы не поговорил со мною? Неужели и завтре они также будут спесивы? Не думаю!\"\r\nЯ не думал, однакож случилось так. Целые две недели ходил я к большому царскому дому, и великолепные судии не удостоили меня ни одним словом.\r\nК большому моему огорчению, как только возвращался, хозяин встречал вопросом: \"Что, любезный друг, нашел ли место?\"\r\n\"Постой же, - сказал я, оставшись наедине, - завтре окончу все дело.\r\nКак уж видно, что эти гордые судьи не хотят спросить меня, быть может, чтоб не унизить своего сана, то благопристойность требует, чтоб я сделал вызов прежде.\r\nЯ это завтре же сделаю; остановлю которого-нибудь на площади, когда будут идти из малого дома, следовательно утешась в житейских горестях;\r\nбуду говорить как можно красноречивее и великолепнее, а это, конечно, тронет самые суровые сердца, и они предложат мне быть их собратом\".\r\nБудучи упоен такою мыслию, я неприметно принял гордую наружность, говорил протяжно,\r\nи когда Наталья обращала ко мне речь, сопровождая кротким, нежным взглядом, я отвечал сухо и коротко.\r\nВот что значит задумать только сделаться великим человеком! На другой день, в надлежащее время, вышел я из дому и стал на площади.\r\nПростояв около часа, твердя речь, которую должен сказать, увидел выходящего из малого дома одного из великолепных моих судей.\r\nЯ снял шляпу и ожидал приближения. Но как велика была радость моя, когда узнал г-на Урывова.\r\nЕдва он подошел, я низко поклонился, стал против него и, размахивая руками, сказал с жаром: \"Великолепнейший из членов величественного судилища всея природы!\r\nо ты, который судишь и рассуждаешь о всем, мир сей наполняющем! Не ты ли приводишь в согласие разрушающиеся части всего сущего на земле?\r\nТак! ты укрощаешь свирепых львов и кровожадных тигров! Ты воспрещаешь змеям и жабам разливать смертоносный яд свой!\r\nТы примиряешь тягчайшие вражды, какова была между Ермилом Федуловичем и Пахомом Трифоновичем за переломленную ногу индейки и обесчещение жены его и дочери!.\r\n.\"\r\n- Это какой-то сумасшедший, - сказал г-н Урывов, глядя свирепо.\r\n- Прошу, милостивый государь, выслушать до конца, - отвечал я, - и вы будете довольны.\r\n- Тогда продолжал: - Так! величественный муж! все доказывает, что труды твои и занятия безмерны, бесчисленны до того, что и о самом себе подумать некогда!\r\nЭто видно по этому серому перью, прильнувшему к твоему мундиру; по этим волосам, гордо торчащим в разные стороны;\r\nэто видно из кровавых глаз, всюду с должною сану твоему важностию озирающихся; словом: из всего вида и образа, похожего на летящего с неба Веельзевула!\r\nТут я остановился, будучи очень доволен, что так дерзко все выговорил; но г-н Урывов смотрел на меня с большою свирепостью.\r\n- Скажи, дружок, - спросил он, - в котором месте сорвался ты с цепи?\r\n- Крайне соболезную, - отвечал я с соучастием, - что вы в этом маленьком доме не все забыли горести житейские.\r\nУ меня есть деньги, пойдем: я повеселю вас не хуже Ермила Федуловича!\r\n- С сим словом взял я дружески его за руку, как он взмахнул палкою, ударил меня по спине и, примолвив: \"Какой бездельник!\" - пошел в большой дом.\r\nЯ отскочил на сажень, печально поглядел вслед ему и сказал вздыхая: \"О, как свирепы бывают знатные и великие люди!\r\nКонечно, рассуждая о всей природе, где есть дикие звери и твердые камни, сердца их ожесточаются к человеку!\"\r\nПришед домой, я все рассказал хозяину.\r\n- Поговорим откровенно, друг мой, - сказал хозяин, уводя меня в свою комнату.\r\n- Я заметил в тебе довольно учености, теоретических познаний, а что всего больше и дороже, доброе сердце и благородные мысли.\r\nТы не знаешь света, правда; но, не живши с людьми разного звания, нельзя и знать его. Ты безроден; это ничего.\r\nЗнаменитое имя предка и великие подвиги его не украсят бездельного потомка, разумея в глазах умного человека.\r\nОднакож без Звания прожить нельзя, а хотя бы и можно, то не годится: это стыдно для всякого.\r\nКак скоро ты существуешь, то уже стал член общества; а с сею обязанностию ты должен трудиться, по силам делать помощь сему обществу.\r\nИтак, друг мой, ты должен иметь звание и должность, и я тебе и то и другое придумал.\r\nЛуч удовольствия блеснул в глазах моих. Мне вообразилось, что он тихонько от меня склонил знаменитых судей природы принять меня их сочленом. Купец продолжал:\r\n- О чем теперь буду говорить тебе, о том прежде переговорил с женою, и оба согласились.\r\nЯ уже прихожу в старость; кроме дочери нет у меня детей; итак, я хочу усыновить тебя, отдать мое имя, имение и Наталью.\r\nЧто скажешь, молодой человек? Хотя она и подпала заблуждению, но оно было больше плод разгоряченного воображения, нежели истинной страсти.\r\nОна успокоилась, и если не любит еще тебя, так, верно, скоро полюбит, и я дозволяю тебе искать того и стараться.\r\nКто б не пришел в восторг от такого благодетельного предложения? Но я был поражен им, как громом, стоял, не двигаясь с места и не говоря ни слова.\r\nКупца это удивило: он спросил о причине, и я в смущении признался, что давно уже влюблен.\r\n- В кого? - вскричал он с большим удивлением, и я рассказал ему подробно все свои приключения до времени, когда выгнан из пансиона.\r\n- Это вздор, мечта, дурачество, которого и молодость твоя оправдать не может, - сказал купец с важностию.\r\n- Почему не любить; но надобно избирать предмет, который соответственнее нашему состоянию, званию, характеру.\r\nЧто пользы было бы мне, если б влюбился я в какую княжну или графиню? Были безумцы, которые влюблялись и в своих государынь; но какую выгоду получили?\r\nУтешение скитаться и после умереть в доме сумасшедших! Какая цель любви твоей, Никандр?\r\nРазве не уверен, что отец твоей любовницы никогда не согласится ее за тебя выдать? Знай, что это точно будет так!\r\nПохитить ее, обольстить, сохрани боже, да ты к тому и не способен: сердце твое ужаснется вместить в себе такой разврат.\r\nНо если бы любовь и довела тебя до такого ослепления и ты нашел к тому способы, - что после? - бедность, несчастие, угрызения совести.\r\nВот награды, какие следуют за безумною любовию! Подумай, сын мой, хорошенько, и я скоро спрошу об ответе. Надеюсь, чад выйдет из головы твоей.\r\nЯ думал день, два, три, неделю, две и целый месяц, но был в прежних мыслях. Елизавета, подобно юному, прелестному божеству, носилась в душе моей в каждую минуту.\r\nМысленно лобызал я милый образ;\r\nсердце мое наполнялось сладкою теплотою, чистый священный огонь пылал во всем составе моем, и я чувствовал умножение любви своей с каждым мигом, с каждым новым биением сердца.\r\nЯ не скрывал сего от купца, и он непритворно на то досадовал.\r\n- Ну, когда так, - сказал он однажды, - то надобно тебе, друг мой, оставить дом наш. Не мудрено, горячка твоя может пристать к Наталье.\r\nЧто толку: она полюбит тебя, не будет твоею, и новое мучение поселится в нашем доме. Так, сын мой, тебе надобно оставить дом наш.\r\n- Я охотно сделал бы это, благодетельный человек, - сказал я, - но не знаю, куда пристать. Судья природы весьма жестоко поступил со мною, и я уже не надеюсь...\r\n- Не беспокойся, - отвечал купец с улыбкою, - я приискал местечко, на первый раз изрядное. У меня есть приятель из ученых этого города.\r\nДолжность его преподавать публичные уроки или говорить речи о науке метафизике, в коей он весьма силен, и за то почитаем в городе от именитых людей.\r\nОн давно ищет себе секретаря, который бы знал правописание, ибо должность его будет переписывать набело сочинение господина Трисмегалоса: так называется ученый.\r\nЯ с радостию принял предложение почтенного моего хозяина.\r\nОн написал одобрительное обо мне письмо, вынул из комода кошелек золота, положил на стол и сказал с ласкою:\r\n\"Хотя ты и будешь жить не у меня в доме, однако всегда почитай меня отцом и другом.\r\nГосподин Трисмегалос человек простой и очень добродушный; он, верно, тебя полюбит и сколько можно о тебе со временем постарается.\r\nОднако он имеет и слабости, о которых я должен сказать тебе, не в предосуждение господину ученому, но для того, чтоб ты, зная об них, не дивился и не огорчил тем доброго старика;\r\nименно: он страстно влюблен в метафизику, славянский язык и пунш.\r\nВсе сии три предмета занимают его совокупно и без меры.\r\nОн редко о чем говорит, кроме метафизики; редко другим языком, кроме славянского; и очень редко что пьет, кроме пуншу;\r\nоднакож публичные речи его на обыкновенном языке, ибо так предписало ему начальство; зато он утешается в гостях и дома, рассуждая славянским.\r\nЕсли ты сколько-нибудь поговоришь с ним этим языком, он полюбит тебя, как сына.\r\nТеперь время, когда люди пьют чай: поди, ты, верно, застанешь его дома; работник мой понесет за тобою пожитки и укажет дом.\r\nВот письмо к господину Трисмегалосу и двести червонных: они тебе пригодятся. Прости, любезный друг!\"\r\nТут обнял меня с родительскою ласкою. Я плакал, также обнимал его, как. сын доброго отца; простился с женою его и дочерью и в сопровождении работника вышел.\r\nЯ не сказал, что во время пребывания моего в доме купца честное семейство снарядило меня бельем, обувью и проч.\r\nДорогою перебирал я в мыслях все церковные книги, какие только удавалось мне читывать, и затверживал самые громогласные слова и выражения.\r\nС трепетом сердца вступил я в вороты дома Трисмегалоса.\r\nГлава IX. МЕТАФИЗИК\n\n (ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОВЕСТИ НИКАНДРОВОЙ)\r\nВошед в покой, встречены были старухою в запачканном платье. \"Что вам надобно, господа?\" - спросила она.\r\nЯ отвечал, что г-на Трисмегалоса, к которому имею письмо. Она ввела в его кабинет.\r\nТам пребольшие шкапы наполнены были пребольшими книгами и толстыми тетрадями, У окна стоял столик, накрытый черною клеенкою;\r\nна столе большой самовар, а у стола два пожилые господина с багряными лицами держали по большому стакану в руке.\r\nОни оба обратили на меня блистающие взоры, и я оробел, не зная, которому из них подать письмо.\r\nОдин был высокого роста, с надменным видом; другой мал, коренаст и с головою едва ли меньше, как была у Ермила Федуловича, нос луковицею, с преширокими ноздрями.\r\n- Чесо ищеши зде, чадо? - спросил последний. Вдруг догадался я, что это сам Трисмегалос, и с почтением подал письмо.\r\nОн прочел, улыбнулся, засунул в нос с горсть табаку, закинул голову назад, отчего она походила на дельфинову, и сказал:\r\n- Благо ти, чадо, аще тако хитр еси в науках, яко же вещает почтенный благоприятель мой!\r\nТы пребудеши в дому моем аки Ное в ковчезе, и треволнения никогда же тя коснутся.\r\nДобре ли веси правописание?\r\nЯ отвечал со смирением:\n - Мню, честнейший господине мой, яко добре вем; ничем же менее великоученейших мужей.\r\nТрисмегалос поражен был ужасом. Он вскочил, выпялил глаза и осматривал меня с благоговением.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Салтыков-Щедрин М","role":"user"},{"content":"- Что ж ты, душенька, у папеньки-то ручки не целуешь? а-а-ах, милый друг! у родителя-то! да ты знаешь ли, миленький, как родителей-то утешать надобно?\r\n- Я, дяденька, в военную службу желаю-с!\r\n- И что это у вас, други милые, за болезнь такая: все в военную да в военную! все бы вам убивать! все бы убивать!\r\nА знаешь ли ты, голубчик, что штатский-то слово иногда пустит, так словом-то этим убьет вернее, чем из ружья! Вот она, гражданская-то часть, какова!\r\n- Что с ним, с оболтусом, разговаривать! - прерывает Петр Матвеич медоточивую речь брата, - вот ужо свалим с рук губернскую саранчу - я с тобой разделаюсь!\r\nДни идут за днями во всем их суровом однообразии, закаляя характер \"палача\".\r\nОн совсем не видит отца и, пользуясь этим обстоятельством, дает полный простор своим вкусам и наклонностям.\r\nС раннего утра он уже на конюшне, травит собаками кошку или козла, хлопает арапником, рассекает кнутом лубья, курит махорку,\r\nсплевывает в сторону и по временам устраивает, с целью грабежа, экспедиции на погреб, в кладовую и даже на крестьянские огороды.\r\n- Скучно у вас, Никешка! - говорит он своему наперснику.\n - Супротив Москвы как же можно!\r\n- Я, брат, в Москве такие штуки удирал! такие удирал! с Голопятовым через забор в питейный бегали. Голопятова знаешь?\r\n- Нет, таких не слыхали.\n - Амченина-то Голопятова не знаешь? Ведь он тут, поблизости, в Амченске живет!\n - Слыхали, что барин хороший, - лжет Никешка.\r\n- Уж такой, брат, это человек! Мы с ним однажды Кубарихин дом вдвоем разнесли!\r\n- Ишь ты! да уж где нам супротив Москвы!\n - У вас даже питейного нет. Я со скуки хочу научиться табак нюхать.\r\n- И от табаку тоже большого способья нет. Тошнит от него спервоначалу. А мы, барин, вот что: давайте в церкву ходить, да на крылосе петь.\r\n- Чудесно. Вот это, брат, отлично ты вздумал!\r\n\"Палачу\" так скучно, что он с жаром хватается за поданную Никешкой идею и немедленно приводит ее в исполнение.\r\nОн вербует в певчие младших братьев, дворовых и деревенских мальчишек, собирает их на задворках и производит спевки.\r\n- Эк, Голопятова нет! вот бы рявкнул! - жалуется он. Мало-помалу, вместо лая и визга собак, воздух оглашается стихирами и прокимнами.\r\nДве недели кряду продолжается это новое столпотворение, и \"палач\" до того предается своей забаве, что делается почти неузнаваем.\r\nТолько встанет утром - уже бежит на спевку; пообедает, напьется чаю на скорую руку - и опять на спевку.\r\nОн похудел, сделался богомолен и богобоязнен, а мальчишек совсем смучил. По временам он даже помышляет, не пойти ли ему в монахи.\r\n- Жрут эти монахи... страсть! - решает он, и тотчас сообщает о своем решении Никешке.\r\n- Что ж, в монахи так в монахи! я к вам служкой пойду! - отвечает Никешка.\n - Заживем мы с тобой... лихо!\r\nОднако и эта затея недолго гнездится в уме его, потому что Арина Тимофеевна, узнав стороной об его планах, считает долгом объяснить ему, что монахам не дают мяса.\r\n- Что лопать-то будешь? - спрашивает она его.\n \"Палач\" смущается, ибо совершенно определенно сознает, что без мяса ему жить невозможно.\r\n- Знаешь ли ты, балбес, как настоящие-то угодники живут? Одну просвирку на целую неделю запасет, голубчик, да и кушает!\r\nА в светло христово воскресенье яичко-то облупит, поцелует, да и опять на блюдо положит! А ведь тебе, олуху, мясища надобно!\r\n- Врете вы все! не может человек без мяса жить!\r\n- Еще как живет-то! живет да еще работает! Ты спроси вот у мужичка, когда он мясо-то видит!\r\nИ как только бог его поддерживает! все-то он без мяса! Ни у него говядинки! ни у него курочки! Ничего.\r\nАрина Тимофеевна впадает в чувствительность. Она готова разглагольствовать на эту тему хоть целый день, готова даже погоревать и поплакать, но \"палач\" сразу осаживает ее.\r\n- Ну, распустили нюни! -восклицает он и, не дожидаясь дальнейших разглагольствований, уходит из дома.\r\nКак ни огорчительно открытие, сделанное Ариной Тимофеевной, но оно западает в душу \"палача\" и производит перелом в его образе мыслей.\r\n- Ну их к шуту! - говорит он Никешке, - мать говорит, что монахам мяса не дают!\r\n- Что ж, можно и оставить!\n Идея о монашестве предается забвению, спевки прекращаются, и на место их лай и визг собак опять вступают в права свои.\r\nСреди этого содома Арина Тимофеевна ходит как потерянная и без перемежки вздыхает.\r\n- Но отчего он такой кровопивец? - думается ей, - нет чтобы книжку почитать или в уголку тихонько посидеть, как другие дети!\r\nВсе бы ему разорвать да перервать, да разбить да проломить!\"\r\nБродит Арина Тимофеевна по комнатам и все думает, все думает. А на дворе гвалт, гиканье, свист, рев.\r\n- Лаской, что ли, с ним как-нибудь! - наконец додумывается она и немедленно решается воспользоваться этою мыслью.\r\n- Хоть бы ты, Макся, поговорил с матерью-то! - обращается она к сыну.\n - Об чем мне с вами говорить!\r\n- Ну все же, хоть бы утешил!\n - Горе, что ли, у вас?\r\n- Как не быть горю! у меня, Макся, всегда горе! нет моему горю скончанья! вот хоть бы об вас, об деточках... ну, щемит у меня сердце, щемит, да и вся недолга!\n - Ну, и пущай щемит!\r\n- Или вот теперича кровопивцы из губернии налетели! что они пропили! что проели! Что было добра нажито - все повытаскали!\n - И опять это дело не мое.\r\n- Как же не твое, Макся... Ты хоть бы пожалел, мой друг!\n - Меня, маменька, не разжалобите!\n Арина Тимофеевна на минуту умолкает, видимо обиженная равнодушием сына.\r\n- И что это за народ такой нынче растет... бесчувственный! - наконец произносит она, посматривая в окошко.\r\n- Вы, маменька, про чувства не говорите со мною. Я даже когда меня дерут - и то стараюсь не чувствовать.\r\nУ нас урядник Купцов, прямо скажу, шкуру с живого спущает, так если бы тут еще чувствовать...\r\n\"Палач\" постепенно одушевляется; он ощущает твердую почву под ногами.\r\n- Один раз, - говорит он, - я товарища искалечил, так меня сам инспектор бил.\r\nБьет это, с маху, словно у него бревно под руками, бьет, да тоже вот, как вы, приговаривает: бесчувственный!\r\nТак я ему прямо так-таки в лицо и сказал: ежели, говорю, Василий Ипатыч, так бьют, да еще чувствовать.\r\n..\r\n\"Палач\" от волнения задыхается, словно пойманная крыса; лицо его вспыхивает, ноздри раздуваются, и сам он от времени до времени вздрагивает.\r\n- Меня вот товарищи словно волка травят, - продолжает он, - соберутся всей ватагой, да и травят. Так если б я чувствовал, что бы я должен был с ними сделать?\r\nОн смотрит на мать в упор; глаза его сверкают таким диким блеском, что Арина Тимофеевна, не понявшая ни одного слова из всего, что говорил сын, пугается.\r\n- Да ты обалдел, что ли, как на мать-то смотришь! - начинает она, но \"палач\" уже ничего не слышит.\r\n- Теперича, к примеру, я хочу в юнкера поступить, - гремит он, - так ежели начальство мне скажет: \"Хмылов!\r\nразорви!\" - как, по-вашему? Я и в то время должен какие-нибудь чувства иметь? Извините-с!\r\n\"Палач\" быстро поворачивается, и через минуту сугубый гвалт возвещает о благополучном прибытии его на конный двор.\r\nАрина Тимофеевна опять задумывается, или, лучше сказать, в голову ее опять начинают заглядывать какие-то обрывки мыслей, которые она тщетно старается съютить.\r\nТо вдруг заглянет слово \"убьет!\", то вдруг мелькнет: \"Это он с матерью-то! с матерью-то так разговаривает!\" Наконец она вскакивает с места и разражается.\r\n- Желала бы я! - восклицает она иронически, - ну, вот хоть бы глазком посмотрела бы, что из этого ирода выйдет!\r\nНо вот и губернская саранча уехала восвояси; Петр Матвеич свободен и приезжает в Вавиловку отдохнуть.\r\n- Теперь я с тобой, мерзавец, разделаюсь! - говорит он сыну, располагаясь в кресле с таким спокойным видом, как будто собрался приятно провести время.\r\n- Вся ваша воля-с.\n - Сказывай, ракалья, будешь ли ты учиться?\r\n- Я, папенька, в полк желаю-с.\n - Будешь ли учиться?\n - Я, папенька, ежели вы меня в полк не отдадите, убегу-с!\n - К-к-кан-налллья!\r\nПетр Матвеич вытягивается во весь рост, простирает руки, и до такой степени таращит глаза, что кажется, вот-вот они выскочат. \"Палач\" закусывает губу и ждет.\r\n- Нагаек! - кричит Петр Матвеич задавленным голосом.\n Экзекуция начинается: удар сыплется за ударом. Петр Матвеич бледен; в глазах его блуждает огонь, горло пересохло, губы горят.\r\n- Убью! в гроб заколочу! - уже не кричит, а шипит он тем же задавленным голосом.\r\n\"Палач\" словно замер: ни стона, ни звука.\n - Убить, что ли, сына-то хочешь! - вдруг раздается испуганный голос Арины Тимофеевны.\r\nОна бледна и дрожит. Как кошка, вцепляется она в полы мужнина сюртука и силится его оттащить.\n - Да оттащите! оттащите, ради Христа! Убьет... ах, убьет!\r\nПетра Матвеича с трудом оттаскивают. Он шатается словно пьяный и смотрит на всех потухшими глазами, как будто не сознает, где он и что тут случилось.\r\n\"Палач\" страдает, но, видно, перемогает себя. Он встряхивает волосами, на губах его блуждает вызывающая и вместе с тем исполненная инстинктивного страха улыбка.\r\nНо нервы его, очевидно, не могут выдерживать долее.\r\nНе проходит минуты, как лицо его начинает искажаться, искажаться, и, наконец, какое-то ужасное рычание вылетает из его груди, рычание, сопровождаемое целым ливнем слез.\r\n- Плачь, батюшка, плачь! - увещевает его Арина Тимофеевна, - плачь! легче будет!\n Но он ничего не слышит и стремглав убегает из комнаты.\n\n -----\r\nСцена сечения произвела на весь дом подавляющее действие.\r\nВсе как будто опомнились и в то же время были до того поражены, что боялись словом или даже неосторожным движением напомнить о происшедшем.\r\nПрислуга ходит на цыпочках, словно чувствует за собою вину; Арина Тимофеевна потихоньку плачет, но, заслышав шаги мужа, поспешно утирает слезы и старается казаться веселою;\r\nдедушка мелькает там и сям, но бесшумно и испуганно, как будто тоже понимает, что теперь не то время, чтобы озоровать; младшие дети сидят смирно и рассматривают книжку с картинками.\r\nВ самом Петре Матвеиче заметна перемена: он похудел, осунулся, мало ест и совсем не пьет. \"Палач\" примечает это общее уныние и всячески старается эксплуатировать его в свою пользу.\r\nОн целые дни где-то скрывается; приходит домой только обедать, молча ест, выбирая самые лучшие куски, после обеда целует у родителей ручки, и тотчас же опять уходит вплоть до ужина.\r\n- Здоров? - как-то не удержался однажды спросить его Петр Матвеич.\r\n- Слава богу-с; гной теперича в ранах показался-с, - ответил \"палач\", но с такою язвительною почтительностью, что Петр Матвеич весь вспыхнул и чуть было опять не потребовал нагаек.\r\nНа самом же деле \"палач\" уже почти позабыл об экзекуции и проводит время на обычной арене своих подвигов, то есть на конном дворе.\r\nНо он сделался как-то солиднее в своих поступках, не бурлит, не хлопает арапником, не дразнит козла, а или заваливается спать на сеновал, или беседует с кучерами.\r\nСтанет где-нибудь в углу, курит махорку, сплевывает и ведет разумную речь о коренниках, об иноходцах, о том, какие должны быть у \"настоящей\" лошади копыта, какой зад и т. д.\r\n- У \"настоящей\" лошади зад должен быть широкий... как печка! потому у \"ей\" вся сила в заду! - утвердительно говорит \"палач\".\r\n- Нет, вот я у одного троечника коренника знал, так у того был зад... страсть! - рассказывает кучер Михей, - это под гору полтораста пудов спустить - нипочем!\r\n- По \"саше\"? - вопрошает \"палач\", подделываясь под тон своей аудитории.\r\n- По саше и по простой дороге - как хошь! И сколько раз у него эту лошадь торговали, тысячи давали...\r\n- Не продал?\n - Ни в жисть! \"Дай ты мне сто пудов золота, говорит, умру, а лошади не отдам!\"\r\n- И что за житье, ваше благородие, этим извозчикам - умирать не надо! - вступается Никешка.\r\n- На что лучше! - восклицает Михей, - еда одна что стоит! Щи подадут - не продуешь! Иному барину в праздник таких не есть!\r\n\"Палач\" задумывается и полегоньку посасывает трубочку.\r\nВоображение его играет; он видит перед собой большую дорогу, коренника, переступающего с ноги на ногу и упирающегося широким задом в громадный воз;\r\nофицеров, скачущих мимо; постоялый двор, и на столе щи, подернутые толстым слоем растопившегося свиного сала.\r\n..\r\n- Папушник с медом есть будете? - слышится ему словно впросонках.\r\n- Вы бы вот что, ваше благородие, - прерывает его мечты Никешка, - поклонились бы вы папеньке-то: наградите, мол, папенька, меня тройкой лошадей.\r\n.. А я бы вам, ваше благородие, в работниках послужил!\r\n- Что ж, Никешка - парень ловкий! Он это дело управит! - подтверждает Михей.\r\n- А уж какую бы мы тройку подобрали - на удивление! - продолжает Никешка, - ну, просто, то есть, и в гору и под гору - как хошь!\r\n- А ты это видел? - осаживает его \"палач\", снимая куртку и показывая спину, усеянную подживающими рубцами, - так вот ты пойди да и поклонись папеньке-то, а он тебе еще вдвое засыплет!\r\nИли:\n - Кучер, коли ежели он настоящий ездок, непременно должен особенное такое \"слово\" знать! - повествует Михей.\n - Да, без этого нельзя! - подтверждает и \"палач\".\r\n- Теперича, ежели ты в грязи завяз или в гору встал - только скажи это самое \"слово\", - хоть из какой хошь трущобы тебя лошадь вывезет!\r\nа не скажешь \"слова\" - хоть до завтрева бейся, на вершок не подвинешься!\r\nИ т. д. и т. д.\n Одним словом, \"палач\" благодушествует и, зная, что отцу до поры до времени совестно смотреть ему в глаза, пользуется своим положением самой широкой рукой.\r\nИногда, наскучивши анекдотами о коренниках, о том, как однажды Никешка на ровном месте пять часов бился,\r\n\"хочь ты что хошь\", о том, как один ямщик в одну пряжку сто верст сделал и только на половине дороги лошадей попоил,\r\n- \"палач\" отправляется к дяденьке Софрону Матвеичу, который тоже отдыхал в Вавиловке после ревизорского погрома, и слушает рассказы этого нового Одиссея.\r\n- Я, дяденька, в полк уйду! - обыкновенно начинает \"палач\".\r\n- И что ты это заладил одно: в полк да в полк! На войну хочешь? так на войне-то, брат, бабушка еще надвое сказала: либо ты убьешь, либо тебя убьют!\r\nИ затем начинался бесконечный ряд рассказов о преимуществах гражданской службы.\r\n- Гражданская-то служба разве не то же стражение?","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Загоскин М","role":"user"},{"content":"В первых рядах кресел сидело человек тридцать или сорок, из которых некоторые были в шитых французских кафтанах, с напудренными головами, а другие в простых фраках и сюртуках.\r\nЯ сел подле одного из сих последних.\r\n- Позвольте вас спросить,- сказал я моему соседу, - ведь это все любители музыки и артисты, которых пригла сила сюда госпожа Бальдуси?\r\n- Точно так.\n - Осмелюсь вас спросить, кто этот молодой человек в простом немецком кафтане и с такой выразительной физиономиею, вон тот, что сидит в первом ряду с краю?\r\n- Это Моцарт.\n - Моцарт! - повторил я.- Какой Моцарт?\r\n- Какой? Вот странный вопрос! Ну, разумеется, сочи нитель Дон-Жуана , Волшебной флейты ...\n - Что вы, что вы! - прервал я.- Да он года четыре как умер.\r\n- Извините! Он умер в 1791 году в сентябре месяце, то есть пять лет тому назад. Рядом с ним сидит Чимароза и Гендель, а позади Рама и Глук.\r\n- Рама и Глук?..\n - А вот налево от нас стоит капельмейстер Арая, кото рого опера Беллерофонт была дана в Петербурге...\r\n- В 1750 году, при императрице Елисавете Петровне?\n - Точно так! С ним разговаривает теперь Люлли.\n - Капельмейстер Людовика Четырнадцатого?\r\n- Он самый. А вон, видите, в темном уголку? Да вы не рассмотрите его отсюда: это сидит Жан-Жак Руссо.\r\nОн приглашен сюда не так как артист, но как знаток и люби тель музыки. Конечо, его Деревенский колдун хорошенькая опера; но вы согласитесь сами...\r\n- Да что ж это значит?\r\n- прервал я, взглянув при стально на моего соседа, и лишь только было хотел спросить его, как он смеет так дерзко шутить надо мною,\r\nкак вдруг увидел, что это давнишний мой знакомый, старик Волгин, страшный любитель музыки и большой весельчак.\r\n- Ба, ба, ба! - вскричал я.- Так это вы изволили забавляться надо мною? Возможно ли! Вы ли это, Степан Алексеевич? - Да, это я! - отвечал он очень хладнокровно.\r\n- Вы приехали сюда также послушать репетицию завт рашнего концерта? Сосед мой кивнул головою.\r\n- Однако ж позвольте! - продолжал я, чувствуя, что волосы на голове моей становятся дыбом.- Что ж это зна чит?.. Да ведь вы, кажется, лет шесть тому назад умерли?\r\n- Извините! - отвечал мой сосед.- Не шесть, а ровно семь.\n - Да мне помнится, я был у вас и на похоронах.\n - Статься может. А вы когда изволили скончаться?\r\n- Кто? Я?.. Помилуйте! Да я жив.\n - Вы живы?.. Ну это странно, очень странно! - сказал покойник, пожимая плечами.\r\nЯ хотел вскочить, хотел бежать вон, но мои ноги под косились, и я, как приколоченный гвоздями, остался неподвижным на прежнем месте.\r\nВдруг по всей зале раздались громкие рукоплескания, и Лауретта в маске и черном венецияпе появилась на концертной сцене.\r\nВслед за ней тянулся длинный ряд музыкантов - и каких, мой друг!.\r\n.\r\nГосподи боже мой! Что за фигуры!\r\nЖуравлиные шеи с собачьими мордами; туловища быков с воробьиными ногами; петухи с козлиными ногами;\r\nкозлы с человеческими руками - одним словом, никакое беспутное воображение, никакая сумасшедшая фантазия не только не создаст,\r\nно даже не представит себе по описанию таких гнусных и безобразных чудовищ.\r\nОсобенно же казались мне отвратительными те, у которых были человеческие лица, если можно так назвать хари,\r\nв которых все черты были так исковерканы, что, кроме главных признаков человеческого лица, все прочее ни ни на что не походило.\r\nКогда вся эта ватага уродов высыпала вслед за Лауреттою на возвышение и капельмейстер с совиной головою в белонапудренном парике сел на приготовленное для него место,\r\nто началось настраиванье инструментов;\r\nбольшая часть музыкантов была недовольна своими, но более всех шумел контрабасист с медвежьим рылом.\r\n- Что это за лубочный сундук! - ревел он, повертывая свой инструмент во все стороны.-Помилуйте, синьора Бальдуси, неужели я буду играть на этом гудке?\r\nЛауретта молча указала на моего соседа; контрабасист соскочил с кресла, взял бедного Волгина за шею и втащил на помост;\r\nпотом поставил его головою вниз, одной рукой обхватил обе его ноги, а другой начал водить по нем смыч ком, и самые полные, густые звуки контрабаса загремели под сводом ротонды.\r\nВот наконец сладили меж собой все инструменты;\r\nкапельмейстер поднял кверху сглоданную бы чачью кость, которая служила ему палочкою, махнул, и весь оркестр грянул увертюру из Волшебной флейты .\r\nНадобно сказать правду:\r\nбыли местами нескладные и дикие выходки, а особливо кларнетист, который надувал свой инструмент носом, часто фальшивил, но, несмотря на это, увертюра была сыграна недурно.\r\nПосле довольно усиленного аплодисмента вышла вперед Лауретта и, не снимая маски, запела совершенно незнакомую для меня арию.\r\nСлова были престранные: умирающая богоотступница прощалась с своим любовником;\r\nона пела, что в беспредельном пространстве и навсегда, с каждой протекшей минутою станет увеличиваться расстояние,\r\nих разделяющее, как вечность, будут бесконечн ы ее страдания, и их души, как свет у тьма, никогда не со льются друг с другом.\r\nВсе это выражена было в превосходны х стихах; а музыка!.\r\n.\r\nО, мой друг! Где я найду слов, чтоб описать тебе ту неизъяснимую тоску которая сжала мое бедн ое сердце, когда эти восхитительные и адские звуки закол ебали воздух?\r\nВ них не было ничего земного; но и небеса также не отражались в этом голосе исполненном слез и рыда ний.\r\nЯ слышал и стоны осужденных на вечные мучения, и скр ежет зубов, и вопли безнадежного отчаяния, и эти тяжкие вздохи, вырывающиеся и; груди, истомленной страданиями.\r\nКогда посреди гремящих крещендо, составленного из самых диких и противуположных звуков, Лауретта вдруг останови лась,\r\nобщее громоглас Ное браво раздалось по зале и нес колько голосов закричали Синьора Бальдуси, синьора Бальд уси!\r\nПокажитесь нам, снимите вашу маску! Лауретта повино валась; маска упала к ее ногам.\r\n.. и что ж я увидел?.. Милосердый боже!.. Вместе юного, цветущего лица моей Лау ретты - иссохшую мертвую голову!!!\r\nЯ онемел от удивления и ужаса, но зато остальных зрители заговорили все разом и подняли страшный шум Ах, какие прелести!\r\n- кричали они с восторгом,- Посмотрите, какой череп,- точно из слоновой кости!.\r\n. А ротик ротик! чудо! до самых ушей!.. Какое совершенство!.. Ах как мило она оскалила на нас свои зубы!.. Какие кругленькие ямочки вместо глаз!.. Ну, красавица!\r\n- Синьора Бальдуси,- сказал Моцарт, вставая с своеп места,- потешьте нас: спойте нам Вlondina in gondoletta\r\n- Да это невозможно, синьор Моцарт,- прервал капель мейстер.- Каватину Вlondina in gondoletta синьора Валь дуси поет с гитарою, а здесь нет этого инструмента.\r\n- Вы ошибаетесь, maestro di capella!- прошептала Лауретта, указывая на меня.- Гитара перед вами.\r\nКамельмейстер бросил на меня быстрый взгляд, разинут свой совиный клюв и захохотал таким злобным образом что кровь застыла в моих жилах.\r\n- А что, в самом деле, - сказал он, - подайте-ка мне его сюда! Кажется... да, точно так!.\r\n. Из него выйдет по рядочная гитара. Трое зрителей схватили меня и передали из рук в руки капельмейстеру.\r\nВ полминуты он оторвал у меня правую ногу, ободрал ее со всех сторон и, оставя одну кость и сухие жилы, начал их натягивать, как струны.\r\nНе могу описать тебе той нестерпимой боли, которую произвела во мне эта предварительная операция;\r\nи хотя правая нога моя была уже оторвана, а несмотря на это, в ту минуту как злодей капельмейстер стал ее настраивать,\r\nя чувствовал, что век нервы в моем теле вытягивались и готовы были лопнуть.\r\nНо, когда Лауретта взяла из рук его мою бедную ногу и костяные ее пальцы пробежали по натянутым жилам, я позабыл всю боль: так прекрасен, благозвучен был тон этой необычайной гитары.\r\nПосле небольшого ритурнеля Лауретта запела вполголоса свою каватину.\r\nЯ много раз ее слышал, но никогда не производила она на меня такого чудного действия:\r\nмне казалось, что я весь превратился в слух и, что всего страннее, не только душа моя,\r\nно даже все части моего тела наслаждались, отдельно одна от другой, этой обворожи тельной музыкою.\r\nНо более всех блаженствовала остальная нога моя: восторг ее доходил до какого-то исступления;\r\nкаждый звук гитары производил в ней столь неизъяснимо- приятные ощущения, что она ни на одну секунду не могла остаться спокойною.\r\nВпрочем, все движения ее соответство вали совершенно темпу музыки: она попеременно то с важностию кивала носком, то быстро припрыгивала, то медленно шевелилась.\r\nВдруг Лауретта взяла фальшивый аккорд...\r\nАх, мой друг! Вся прежняя боль была ничто в сравнении с тем, что я почувствовал!\r\nМне показалось, что череп мой рассекся на части, что из меня потянули разом все жилы, что меня начали пилить по частям тупым ножом.\r\n..\r\nЭта адская мука не могла долго продолжаться;\r\nя потерял все чувства и только помню, как сквозь сон, что в ту самую минуту, как все начало темнеть в глазах моих, кто- то закричал: Выкиньте на улицу этот изломанный инструмент!\r\nВслед за сим раздался хохот и громкие рукоплескания.\r\nЯ очнулся уже на другой день.\r\nГоворят, будто бы меня нашли на площади подле театра; впрочем, ты, я думаю, давно уже знаешь остальное; в Москве целый месяц na этом толковали. Теперь все для меня ясно.\r\nЛауретта являлась мне после своей смерти: она умерла в Неаполе; а я, как видишь, мой друг, я жив еще ,- примолвил с глубоким вздохом мой бедный приятель, оканчивая свой рассказ.\r\n--------------\n\n - Какова история? - спросил хозяин, поглядев с улыбкою вокруг себя.- Ай да батюшка Александр Иваныч, исполать тебе! Мастер сказки рассказывать!\r\n- Помилуйте, Иван Алексеич! Какие сказки? Это нас тоящая истина. - В самом деле?\n - Уверяю вас, что приятель мой вовсе не думал лгать, рассказывая мне это странное приключение.\r\n- Полно, братец! Да это курам на смех! Воля твоя, ка кой черт не хитер, а, верно, и ему не придет в голову сделать из одного человека контрабас, а из другого - ги тару.\r\n- Если вы не верите мне, так я могу сослаться на самого Зорина. Он благодаря бога еще не умер и живет по- прежнему в Петербурге, подле Обухова моста...\r\n- В желтом доме? - прервал исправник.\n - Вот этого не могу вам сказать! - продолжал спокойно Черемухин.- Может быть, его давно уже и перекрасили.\r\n- Ах ты, проказник! - подхватил хозяин. - Так ты рассказал нам то, что слышал от сумасшедшего?\r\n- От сумасшедшего?.\r\n.\r\nНу, это я еще не знаю!\r\nЗорин никогда мне не признавался, что он сошел с ума;\r\nа, напро тив, уверял меня, что если доктора и смотрители желтого дома не безумные, так по одному упрямству и злобе не хотят видеть, что у него вместо правой ноги отличная гитара.\r\n- Смотри, пожалуй! - вскричал хозяин.\r\n- Какую дичь порет! А ведь сам как дело говорит - не улыбнется! Впро чем, и то сказать, - прибавил он, помолчав несколько вре мени,- приятель твой Зорин сошел же от чего-нибудь с ума!\r\nНу, если в самом деле эта басурманка приходила с того света, чтоб его помучить?.\r\n.\r\n- А что вы думаете? - сказал я. - Не знаю, как другие, а я не сомневаюсь, что мы можем иногда после смерти показываться тем, которых любили на земле.\r\n- И, полно, братец, - прервал с улыбкою Заруцкий,- да этак бы и числа не было выходцам с того света!\r\n- Напротив, - продолжал я, - эти случаи должны быть очень редки.\r\nЯ уверен, что мы после нашей смерти можем показываться только тем из друзей или родных наших, к которым были привязаны не по одной привычке,\r\nлюбили не по рассудку, не по обязанности, не потому только, что нам с ними было весело, но по какой-то неизъяснимой симпатии, по какому-то сродству душ.\r\n..\r\n- Сродству душ? - прервал Заруцкий.- А что ты разумеешь под этим?\r\n- Что я разумею? Не знаю, удастся ли мне изъяснить тебе примером.\r\nПослушай!\r\nВсякий музыкальный инструмент заключает в себе способность издавать звуки, точно так же как тело наше - способность жить и действовать;\r\nи точно так же как тело без души, всякий инструмент, без содействия художника, который влагает в него душу,\r\nмертв и не может или, по крайней мере, не должен сам собою обнаруживать этой способности.\r\nТеперь не хочешь ли сделать опыт?\r\nПоложи на фортепьяно какой-нибудь другой инструмент, например, хоть гитару, а на одну из струн ее - небольшой клочок бумаги;\r\nпотом начни перебирать на фор тепиано все клавиши одну после другой:\r\nбумажка будет спокойно лежать до тех пор, пока ты не заставишь прозву чать ноту, одинакую с той, которую издает струна гитары;\r\nно тогда лишь только ты дотронешься до клавиши, то в то же самое мгновение струна зазвучит, и бумажка слетит долой;\r\nследовательно, по какому-то непонятному сочувствию мертвый инструмент отзовется на голос живого.\r\nПопытайся, мой друг, изъяснить мне это весьма обыкновенное и, по- видимому, физическое явление, тогда, быть может, и я рас толкую тебе, что понимаю под словами:\r\nсимпатия н сродство душ.\r\n- Ба, ба, ба! Любезный друг! - сказал Заруцкий, улы баясь.- Да ты ужасный метафизик и психолог; я этого не знал за тобою.\r\nВот что! Теперь понимаю: душа умершего человека с душой живого могут сообщаться меж собою только в таком случае, когда обе настроены по одному камертону.\r\n- Ты шутишь, Заруцкий,- прервал исправник,- а мне кажется, что Михаила Николаич говорит дело.\r\nЯ сам знаю один случай, который решительно оправдывает его догадки; и так как у нас пошло на рассказы, так, пожалуй, и я расскажу вам не сказку, а истинное происшествие.\r\nБыть может, вы мне не поверите, но я клянусь вам честив?, что это правда.\r\nДВЕ НЕВЕСТКИ\r\n- В начале 1792 года гусарский полк, в котором я слу жил корнетом, стоял в Белоруссии, и мой эскадрон занимал квартиры в местечке, принадлежащем двум братьям, князьям Лю.\r\n....ким. Они жили вместе с своими женами в их наследственном и великолепном замке.\r\nРадушное их обра щение с русскими офицерами, а более всего веселый образ жизни,\r\nнапоминающий роскошное хлебосольство древних магнатов Польши, вошли в пословицу между нашими офи церами.\r\nХоть бы князьям Лю.....ким задать такой празд ник! -говаривали мы всегда, когда хотели похвалить чье- нибудь угощение.\r\nИзо всех офицеров моего эскадрона я более других был ими обласкан и в течение двух или трех недель сделался в их семье совершенно домашним человеком.\r\nОбе княгини были женщины отменно любезные и могли назваться красавицами.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Толстой Л","role":"user"},{"content":"поэтому Степан Аркадьич считал своею обязанностью сделать ему визит в сюртуке.\r\nМысль о том, что новый начальник может нехорошо принять его, было это другое неприятное обстоятельство. Но Степан Аркадьич инстинктивно чувствовал, что все образуется прекрасно.\r\n\"Все люди, все человеки, как и мы грешные: из чего злиться и ссориться?\" - думал он, входя в гостиницу.\r\n- Здорово, Василий, - говорил он, в шляпе набекрень проходя по коридору и обращаясь к знакомому лакею, - ты бакенбарды отпустил? Левин - седьмой нумер, а? Проводи, пожалуйста.\r\nДа узнай, граф Аничкин (это был новый начальник) примет ли?\r\n- Слушаю-с, - улыбаясь, отвечал Василий. - Давно к нам не жаловали.\n - Я вчера был, только с другого подъезда. Это седьмой?\r\nЛевин стоял с тверским мужиком посредине номера и аршином мерил свежую медвежью шкуру, когда вошел Степан Аркадьич.\r\n- А, убили?- крикнул Степан Аркадьич. - Славная штука! Медведица? Здравствуй, Архип!\r\nОн пожал руку мужику и присел на стул, не снимая пальто и шляпы.\n - Да сними же, посиди! - снимая с него шляпу, сказал Левин.\r\n- Нет, мне некогда, я только на одну секундочку, - отвечал Степан Аркадьич.\r\nОн распахнул пальто, но потом снял его и просидел целый час, разговаривая с Левиным об охоте и о самых задушевных предметах.\r\n- Ну, скажи же, пожалуйста, что ты делал за границей? где был? - сказал Степан Аркадьич, когда мужик вышел.\r\n- Да я был в Германии, в Пруссии, во Франции, в Англии, но не в столицах, а в фабричных городах, и много видел нового. И рад, что был.\n - Да, я знаю твою мысль устройства рабочего.\r\n- Совсем нет: в России не может быть вопроса рабочего. В России вопрос отношения рабочего народа к земле; он и там есть, но там это починка испорченного, а у нас...\r\nСтепан Аркадьич внимательно слушал Левина.\r\n- Да, да! - говорил он. - Очень может быть, что ты прав, - сказал он. - Но я рад, что ты в бодром духе; и за медведями ездишь, и работаешь, и увлекаешься.\r\nА то мне Щербацкий говорил - он тебя встретил, - что ты в каком-то унынии, все о смерти говоришь...\r\n- Да что же, я не перестаю думать о смерти, - сказал Левин. - Правда, что умирать пора. И что все это вздор.\r\nЯ по правде тебе скажу: я мыслью своею и работой ужасно дорожу, но в сущности - ты подумай об этом:\r\nведь весь этот мир наш - это маленькая плесень, которая наросла на крошечной планете.\r\nА мы думаем, что у нас может быть что-нибудь великое, - мысли, дела! Все это песчинки.\r\n- Да это, брат, старо, как мир!\r\n- Старо, но знаешь, когда это поймешь ясно, то как-то все делается ничтожно.\r\nКогда поймешь, что нынче-завтра умрешь и ничего не останется, то так все ничтожно!\r\nИ я считаю очень важной свою мысль, а она оказывается так же ничтожна, если бы даже исполнить ее, как обойти эту медведицу.\r\nТак и проводишь жизнь, развлекаясь охотой, работой, - чтобы только не думать о смерти.\r\nСтепан Аркадьич тонко и ласково улыбался, слушая Левина.\n - Ну, разумеется! Вот ты и пришел ко мне. Помнишь, ты нападал на меня за то, что я ищу в жизни наслаждений?\r\nНе будь, о моралист, так строг!..\n - Нет, все-таки в жизни хорошее есть то... - Левин запутался. - Да я не знаю. Знаю только, что помрем скоро.\r\n- Зачем же скоро?\n - И знаешь, прелести в жизни меньше, когда думаешь о смерти, - но спокойнее.\r\n- Напротив, на последях еще веселей. Ну, однако, мне пора, - сказал Степан Аркадьич, вставая в десятый раз.\r\n- Да нет, посиди!- говорил Левин, удерживая его. - Теперь когда же увидимся? Я завтра еду.\r\n- Я-то хорош! Я затем приехал... Непременно приезжай нынче ко мне обедать. Брат твой будет, Каренин, мой зять, будет.\r\n- Разве он здесь? - сказал Левин и хотел спросить про Кити.\r\nОн слышал, что она была в начале зимы в Петербурге у своей сестры, жены дипломата, и не знал, вернулась ли она, или нет, но раздумал расспрашивать. \"Будет, не будет - все равно\".\r\n- Так приедешь?\n - Ну, разумеется.\n - Так в пять часов и в сюртуке.\r\nИ Степан Аркадьич встал и пошел вниз к новому начальнику. Инстинкт не обманул Степана Аркадьича.\r\nНовый страшный начальник оказался весьма обходительным человеком, и Степан Аркадьич позавтракал с ним и засиделся так, что только в четвертом часу попал к Алексею Александровичу.\r\nVIII\r\nАлексей Александрович, вернувшись от обедни, проводил все утро дома.\r\nВ это утро ему предстояло два дела: во-первых, принять и направить отправлявшуюся в Петербург и находившуюся теперь в Москве депутацию инородцев;\r\nво-вторых, написать обещанное письмо адвокату.\r\nДепутация, хотя и вызванная по инициативе Алексея Александровича, представляла много неудобств и даже опасностей, и Алексей Александрович был очень рад, что застал ее в Москве.\r\nЧлены этой депутации не имели ни малейшего понятия о своей роли и обязанности.\r\nОни были наивно уверены, что их дело состоит в том, чтоб излагать свои нужды и настоящее положение вещей, прося помощи правительства,\r\nи решительно не понимали, что некоторые заявления и требования их поддерживали враждебную партию и потому губили все дело.\r\nАлексей Александрович долго возился с ними, написал им программу, из которой они не должны были выходить, и, отпустив их, написал письма в Петербург для направления депутации.\r\nГлавным помощником в этом деле должна была быть графиня Лидия Ивановна.\r\nОна была специалистка в деле депутаций, и никто, как она, не умел муссировать и давать настоящее направление депутациям. Окончив это, Алексей Александрович написал и письмо адвокату.\r\nОн без малейшего колебания дал ему разрешение действовать по его благоусмотрению. В письмо он вложил три записки Вронского к Анне, которые нашлись в отнятом портфеле.\r\nС тех пор, как Алексей Александрович выехал из дома с намерением не возвращаться в семью, и с тех пор, как он был у адвоката и сказал хоть одному человеку о своем намерении,\r\nс тех пор особенно, как он перевел это дело жизни в дело бумажное, он все больше и больше привыкал к своему намерению и видел теперь ясно возможность его исполнения.\r\nОн запечатывал конверт к адвокату, когда услыхал громкие звуки голоса Степана Аркадьича.\r\nСтепан Аркадьич спорил со слугой Алексея Александровича и настаивал на том, чтоб о нем было доложено.\r\n\"Все равно, - подумал Алексей Александрович, - тем лучше: я сейчас объявлю о своем положении в отношении к его сестре и объясню, почему я не могу обедать у него\".\r\n- Проси! - громко проговорил он, сбирая бумаги и укладывая их в бювар.\r\n- Но вот видишь ли, что ты врешь, и он дома!- ответил голос Степана Аркадьича лакею, не пускавшему его, и, на ходу снимая пальто, Облонский вошел в комнату.\r\n- Ну, я очень рад, что застал тебя! Так я надеюсь... - весело начал Степан Аркадьич.\r\n- Я не могу быть, - холодно, стоя и не сажая гостя, сказал Алексей Александрович.\r\nАлексей Александрович думал тотчас стать в те холодные отношения, в которых он должен был быть с братом жены, против которой он начинал дело развода;\r\nно он не рассчитывал на то море добродушия, которое выливалось из берегов в душе Степана Аркадьича.\r\nСтепан Аркадьич широко открыл свои блестящие, ясные глаза.\r\n- Отчего ты не можешь? Что ты хочешь сказать? с недоумением сказал он по-французски. - Нет, уж это обещано. И мы все рассчитываем на тебя.\r\n- Я хочу сказать, что не могу быть у вас, потому что те родственные отношения, которые были между нами, должны прекратиться.\r\n- Как? То есть как же? Почему? - с улыбкой проговорил Степан Аркадьич.\n - Потому что я начинаю дело развода с вашею сестрой, моею женой. Я должен был...\r\nНо Алексей Александрович еще не успел окончить своей речи, как Степан Аркадьич уже поступил совсем не так, как он ожидал. Степан Аркадьич охнул и сел в кресло.\r\n- Нет, Алексей Александрович, что ты говоришь!- вскрикнул Облонский, и страдание выразилось на его лице.\n - Это так.\r\n- Извини меня, я не могу и не могу этому верить...\r\nАлексей Александрович сел, чувствуя, что слова его не имели того действия, которое он ожидал,\r\nи что ему необходимо нужно будет объясняться, и что, какие бы ни были его объяснения, отношения его к шурину останутся те же.\r\n- Да, я поставлен в тяжелую необходимость требовать развода, - сказал он.\r\n- Я одно скажу, Алексей Александрович.\r\nЯ знаю тебя за отличного, справедливого человека, знаю Анну - извини меня,\r\nя не могу переменить о ней мнения - за прекрасную, отличную женщину, и потому, извини меня, я не могу верить этому.\r\nТут есть недоразумение, - сказал он.\r\n- Да, если б это было только недоразумение...\n - Позволь, я понимаю, - перебил Степан Аркадьич. - Но, разумеется... одно: не надо торопиться. Не надо, не надо торопиться!\r\n- Я не торопился, - холодно сказал Алексей Александрович, - а советоваться в таком деле ни с кем нельзя. Я твердо решил.\r\n- Это ужасно!- сказал Степан Аркадьич, тяжело вздохнув. - Я бы одно сделал, Алексей Александрович. Умоляю тебя, сделай это!- сказал он. - Дело еще не начато, как я понял.\r\nПрежде чем ты начнешь дело, повидайся с моею женой, поговори с ней.\r\nОна любит Анну, как сестру, любит тебя, и она удивительная женщина. Ради бога, поговори с ней! Сделай мне эту дружбу, умоляю тебя!\r\nАлексей Александрович задумался, и Степан Аркадьич с участием смотрел на него, не прерывая его молчания.\r\n- Ты съездишь к ней?\n - Да я не знаю. Я потому не был у вас. Я полагаю, что наши отношения должны измениться.\r\n- Отчего же? Я не вижу этого. Позволь мне думать, что, помимо наших родственных отношений, ты имеешь ко мне, хотя отчасти, те дружеские чувства, которые я всегда имел к тебе.\r\n.. И истинное уважение, - сказал Степан Аркадьич, пожимая его руку.\r\n- Если б даже худшие предположения твои были справедливы,\r\nя не беру и никогда не возьму на себя судить ту или другую сторону и не вижу причины, почему наши отношения должны измениться.\r\nНо теперь, сделай это, приезжай к жене.\r\n- Ну, мы иначе смотрим на это дело, - холодно сказал Алексей Александрович. - Впрочем, не будем говорить об этом.\r\n- Нет, почему же тебе не приехать? Хоть нынче обедать? Жена ждет тебя. Пожалуйста, приезжай. И главное, переговори с ней. Она удивительная женщина. Ради бога, на коленях умоляю тебя!\r\n- Если вы так хотите этого - я приеду, - вздохнув, сказал Алексей Александрович.\r\nИ, желая переменить разговор, он спросил о том, что интересовало их общих, - о новом начальнике Степана Аркадьича, еще не старом человеке, получившем вдруг такое высокое назначение.\r\nАлексей Александрович и прежде не любил графа Аничкина и всегда расходился с ним во мнениях,\r\nно теперь не мог удерживаться от понятной для служащих ненависти человека, потерпевшего поражение на службе, к человеку, получившему повышение.\r\n- Ну что, видел ты его? - сказал Алексей Александрович с ядовитою усмешкой,\n - Как же, он вчера был у нас в присутствии. Он, кажется, знает дело отлично и очень деятелен.\r\n- Да, но на что направлена его деятельность? - сказал Алексей Александрович.\r\n- На то ли, чтобы делать дело, или переделывать то, что сделано? Несчастье нашего государства - это бумажная администрация, которой он достойный представитель.\r\n- Право, я не знаю, что в нем можно осуждать. Направления его я не знаю, но одно - он отличный малый, - отвечал Степан Аркадьич. - Я сейчас был у него, и, право, отличный малый.\r\nМы позавтракали, и я его научил делать, знаешь, это питье, вино с апельсинами. Это очень прохлаждает.\r\nИ удивительно, что он не знал этого. Ему очень понравилось. Нет, право, он славный малый.\r\nСтепан Аркадьич взглянул на часы.\n - Ах, батюшки, уж пятый, а мне еще к Долговушину ! Так пожалуйста, приезжай обедать. Ты не можешь себе представить, как ты меня огорчишь и жену.\r\nАлексей Александрович проводил шурина совсем уже не так, как он его встретил.\n - Я обещал и приеду, - отвечал он уныло.\r\n- Поверь, что я ценю, и надеюсь, ты не раскаешься, - отвечал, улыбаясь, Степан Аркадьич.\n И, на ходу надевая пальто, он задел рукой по голове лакея, засмеялся и вышел.\r\n- В пять часов, и в сюртуке, пожалуйста!- крикнул он еще раз, возвращаясь к двери.\n\n IX\r\nУже был шестой час, и уже некоторые гости приехали, когда приехал и сам хозяин.\r\nОн вошел вместе с Сергеем Ивановичем Кознышевым и Песцовым, которые в одно время столкнулись у подъезда.\r\nЭто были два главные представителя московской интеллигенции, как называл их Облонский. Оба были люди уважаемые и по характеру и по уму.\r\nОни уважали друг друга, но почти во всем были совершенно и безнадежно несогласны между собою - не потому, чтоб они принадлежали к противоположным направлениям,\r\nно именно потому, что были одного лагеря (враги их смешивали в одно), но в этом лагере они имели каждый свой оттенок.\r\nА так как нет ничего неспособнее к соглашению, как разномыслие в полуотвлеченностях, то они не только никогда не сходились в мнениях,\r\nно привыкли уже давно, не сердясь, только посмеиваться неисправимому заблуждению один другого.\r\nОни входили в дверь, разговаривая о погоде, когда Степан Аркадьич догнал их.\r\nВ гостиной сидели уже князь Александр Дмитриевич, тесть Облонского, молодой Щербацкий, Туровцын, Кити и Каренин.\r\nСтепан Аркадьич тотчас же увидал, что в гостиной без него дело идет плохо.\r\nДарья Александровна,в своем парадном сером шелковом платье, очевидно озабоченная и детьми,\r\nкоторые должны обедать в детской одни, и тем, что мужа еще нет, не сумела без него хорошенько перемешать все это общество.\r\nВсе сидели, как поповны в гостях (как выражался старый князь), очевидно в недоумении, зачем они сюда попали, выжимая слова, чтобы не молчать.\r\nДобродушный Туровцын, очевидно, чувствовал себя не в своей сфере, и улыбка толстых губ, с которою он встретил Степана Аркадьича, как словами, говорила:\r\n\"Ну, брат, засадил ты меня с умными!\r\nВот выпить и в Chateau de fleurs - это по моей части\".\r\nСтарый князь сидел молча, сбоку поглядывая своими блестящими глазками на Каренина, и Степан Аркадьич понял,\r\nчто он придумал уже какое-нибудь словцо, чтоб отпечатать этого государственного мужа, на которого, как на стерлядь, зовут в гости.\r\nКити смотрела на дверь, сбираясь с силами, чтобы не покраснеть при входе Константина Левина.\r\nМолодой Щербацкий, с которым не познакомили Каренина, старался показать, что это нисколько его не стесняет.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"а полуседая голова вся завита в мелкие кудри, и на них надет тонкий медный ободок, с которого вниз висят и бренчат блестящие кружочки и звёздочки.\r\nТаков Памфалон. Сидит он, нагнувшись над скамьёю, на которой разбросаны разные скоморошьи приборы, а перед лицом его маленькая глиняная жаровня и паяло.\r\nОн дует ртом через паяльную трубку в жаркие угли и закрепляет одно за другое какие-то мелкие кольца и не замечает того, что на него снаружи давно пристально смотрит строгий отшельник.\r\nНо вот лежавшая в тени у ног Памфалона длинномордая серая собака чутьём почуяла близость стороннего человека, подняла свою голову и, заворчав,\r\nвстала на ноги, а с этим её движением на её медном ошейнике зазвонили звонцы, и от них сейчас же проснулась и вынула из-под крыла голову разноперая птица.\r\nОна встрепенулась и не то свистнула, не то как-то резко проскрипела клювом. Памфалон разогнулся, отнял на минуту губы от паяла и крикнул:\r\n- Молчи, Акра! И ты, Зоя, молчи! Не пугайте досужего человека, который приходит звать нас смешить заскучавших богачей.\r\nА ты, лёгкий посол, - добавил он, возвыся голос, - от кого ты ни жалуешь, подходи скорее и говори сразу: что тебе нужно?\r\nНа это Ермий ему ответил со вздохом: \n - О Памфалон!\r\n- Да, да, да; я давно Памфалон - плясун, скоморох, певец, гадатель и всё, что кому угодно. Какое из моих дарований тебе надобно? \n - Ты ошибся, Памфалон.\r\n- В чём я ошибся, приятель? \n - Человеку, который стоит у твоего дома, совсем не нужно этих дарований: я пришёл совсем не за тем, чтобы звать тебя за скоморошное игрище.\r\n- Ну что ж за беда! Ночь ещё впереди - придёт кто-нибудь другой и покличет нас и на игрище, и у меня будет назавтра заработок, для меня и для моей собаки.\r\nА тебе-то, однако, что же такое угодно?\r\n- Я прошу у тебя приюта на ночь и желаю с тобою беседовать.\r\nУслышав эти слова, скоморох оглянулся, положил на сундук дротяные кольца и паяло и, расставив над глазами ладонь, проговорил:\r\n- Я не вижу тебя, кто ты такой, да и голос твой незнаком мне... Впрочем, в доме моём и в добре будь волен, как в своём, а насчёт бесед... Это ты, должно быть, смеёшься надо мною.\r\n- Нет, я не смеюсь, - отвечал Ермий. - Я здесь всем чужой человек и пришёл издалека для беседы с тобою. Свет твоей лампы привлёк меня к твоей двери, и я прощу приюта.\r\n- Что же, я рад, что свет моей лампы светит не для одних гуляк.\r\nКакой ты ни есть - не стой больше на улице, и если у тебя нет в Дамаске лучшего ночлега, то я прошу тебя, войди ко мне, чтобы я мог тебя успокоить.\r\n- Благодарю, - отвечал Ермий, - и за привет твой пусть благословит тебя Бог, благословивший странноприимный кров Авраама.\r\n- Ну, ну, перестань многословить! Совсем не о чем говорить, а уж ты и за Авраама хватаешься. Бери, старина, дело проще.\r\nМного будет, если ты благословишь меня, выходя из моего дома, когда отдохнешь с дороги и успокоишься, а теперь входи скорее:\r\nпока я дома, я тебе помогу умыться, а то меня кто-нибудь кликнет на ночную потеху, и мне тогда будет некогда за тобой ухаживать.\r\nУ нас нынче в упадке делишки: к нам стали заходить чужие скоморохи из Сиракуз; так сладко поют и играют на арфах, что перебили у нас всю самую лучшую работу.\r\nНичего нельзя упускать: надо сразу бежать, куда кликнут, а теперь как раз такой час, когда богатые и знатные гости приходят попировать к весёлым гетерам.\r\n\"Проклятый час\", - подумал Ермий. \n А Памфалон продолжал:\r\n- Ну, входи же, сделай милость, и не обращай вниманья на мою собаку: это Акра, это мой верный пёс, мой товарищ, - Акра живет не для страха, а так же, как я, - для потехи.\r\nВходи ко мне, путник.\r\nС этим Памфалон протянул гостю обе руки и, сведя его по ступенькам с уличной тьмы в освещённую комнату, мгновенно отскочил от него в ужасе.\r\nТак страшен и дик показался ему вошедший пустынник!\r\nПрежний вельможа, простояв тридцать лет под ветром и пламенным солнцем, изнемождил в себе вид человеческий.\r\nГлаза его совсем обесцветились, изгоревшее тело его всё почернело и присохло к остову,\r\nруки и ноги его иссохли, и отросшие ногти загнулись и впились в ладони, а на голове остался один клок волос,\r\nи цвет этих волос был не белый, и не жёлтый, и даже не празелень, а голубоватый, как утиное яйцо, и этот клок торчал на самой середине головы, точно хохол на селезне.\r\nВ изумлении стояли друг перед другом два эти совсем не сходные человека: один скоморох, скрывший свой натуральный вид лица под красками, а другой - весь излинявший пустынник.\r\nНа них смотрели длинномордая собака и разноперая птица. И все молчали. А Ермий пришёл к Памфалону не для молчания, а для беседы, и для великой беседы.\r\nГЛАВА ДЕСЯТАЯ\n\n\n\n Оправился первый Памфалон. \n Заметив, что Ермий не имел на себе никакой ноши, Памфалон с недоумением спросил его:\r\n- Где же твоя кошница и тыква? \n - Со мной нет ничего, - отвечал отшельник.\r\n- Ну, слава богу, что у меня сегодня есть чем тебя угостить. \n - Мне ничего и не надо, - перебил старец, - я пришёл не за угощением. Мне нужно знать, как ты угождаешь Богу?\r\n- Что такое? \n - Как ты угождаешь Богу? \n - Что ты, что ты, старец! Какое от меня угождение богу! Да мне об этом даже и думать нельзя.\r\n- Отчего тебе нельзя думать? О своём спасении всяк должен думать. Ничего для человека не может быть так дорого, как его спасение. А спасение невозможно без того, чтобы угодить Богу.\r\nПамфалон его выслушал, улыбнулся и отвечал: \n - Эх, отец, отец! Если бы ты знал, как мне смешно тебя слушать. Видно, и вправду давно ты из мира.\r\n- Да, я из мира давно, я тридцать лет уже не был между людьми, но всё-таки что я говорю, то истинно и согласно с верой.\r\nА я, - отвечал Памфалон, - с тобою не спорю, но говорю тебе, что я человек очень непостоянной жизни, а ремеслом скоморох и не о благочестии размышляю,\r\nа я скачу, верчусь, играю, руками плещу, глазами мигаю, выкручиваю ногами и трясу головой, чтобы мне дали что-нибудь за моё посмешище.\r\nО каком богоугождении я могу думать в такой жизни!\r\n- Отчего же ты не оставишь эту жизнь и не начнёшь вести лучшую? \n - А, друг любезный, я уже это пробовал.\r\n- И что же? \n - Не удаётся. \n - Ещё раз попробуй. \n - Нет, уж теперь и пробовать нечего. \n - Отчего?\r\n- Оттого, что я на сих днях упустил такой случай для исправления моей жизни, какого уже лучше и быть не может. \n - Почему ты знаешь? По-твоему не может быть, а у Бога все возможно.\r\n- Нет, ты про это со мною, пожалуйста, лучше не говори, потому что я даже и не хочу более искушать бога, если я не умею пользоваться его милостями.\r\nЯ себя сам оставил без спасения, и пусть так и будет.\r\n- Так ты, значит, отчаянный?\r\n- Нет, я не отчаянный, а только я беззаботный и весёлый человек, и разговаривать со мною о вере... просто даже некстати.\r\nЕрмий покачал головой и говорит: \n - В чем же, однако, состоит твоя вера, весёлый беззаботный человек?\r\n- Я верю, что я сам из себя ничего хорошего сделать не сумею, а если создавший меня сам что-нибудь лучшее из меня со временем сделает, ну так это его дело. Он всех удивить может.\r\n- А отчего же ты сам о себе не заботишься? \n - Некогда. \n - Как это некогда?\r\n- Да так, я живу в суете, а когда нарочито соберусь спасаться, то на меня нападает тоска, и вместо хорошего ещё хуже выходит.\r\n- Ты говоришь несообразное. \n - Нет, это правда. Когда я размыслюсь, то от моего слабого характера стану тревожен и опять сам всё разрушу и стану на свою скоморошью степень.\r\n- Ну, так ты человек пропащий. \n - Очень может быть.\r\n- И я думаю, что ты совсем не тот Памфалон, которого мне надобно.\r\n- Я не могу тебе на это ответить, - отвечал скомоpox, - но только мне кажется, что на этот час, когда я так счастлив,\r\nчто могу послужить твоей страннической нужде, я теперь, пожалуй, как раз тот Памфалон, который тебе нужен, а что тебе дальше нужно будет, о том завтра узнаем.\r\nТеперь же я умою твои ноги, и ты покушай, что у меня есть, и ложись спать, а я пойду скоморошить.\r\n- Мне нужно бесед твоих. \n - Бесед! - опять воскликнул Памфалон. \n - Да, мне нужно бесед твоих, я для них пришёл и не отступлю от тебя.\r\nПамфалон поглядел на старца, потрогал его за его синий хохолок и потом вдруг расхохотался.\r\n- Что же это тебе, весельчак, так смешно в словах моих? - спросил Ермий. \n А Памфалон отвечал:\r\n- Прости мне моё безумство. Я это по привычке шутить рассмеялся. Ты хочешь не отступить от меня, а я подумал, что мне, пожалуй и хорошо бы взять тебя и поводить с собою по городу.\r\nМне бы было выгодно водить тебя напоказ по Дамаску. На тебя бы все глядеть собирались, но мне стыдно, что я так о тебе подумал, и пусть же и тебе будет стыдно надо мною смеяться.\r\n- Я ни над кем не смеюсь, Памфалон.\r\n- Так зачем же ты говоришь, что хочешь от меня бесед для своего научения?\r\nКакие научения могу дать я, дрянной скоморох, тебе, мужу, имевшему силу рассуждать о боге и о людях в святом безмолвии пустыни?\r\nГосподь меня не лишил совсем святейшего дара своего - разума, и я знаю разницу, какая есть между мною и тобою.\r\nНе оскорбляй же меня, старик, позволь мне омыть твои ноги и почивай на моей постели.\r\nПамфалон принес лохань свежей воды и, омыв ноги гостя, подал ему есть, а потом уложил в постель и промолвил:\r\n- Завтра будем говорить с тобою. А теперь об одном тебя попрошу: не тревожься, если кго-нибудь из подгулявших людей станет стучать ко мне в дверь или бросать что-нибудь в стену.\r\nЭто ничего другого не значит, как празднолюбцы зовут меня потешать их.\r\n- И ты встаешь и уходишь? \n - Да, я иду во всякое время.\r\n- И неужто ты входишь повсюду? \n - Конечно, повсюду: я ведь скоморох и не могу разбирать места. \n - Бедный Памфалон!\r\n- Как быть, мой отец! Мудрецы и философы моего мастерства не требуют, а требуют его празднолюбцы.\r\nЯ хожу на площади, стою у ристалищ, верчусь на пирах, бываю в загородных рощах, где гуляют молодые богачи, а больше всё по ночам бываю в домах у весёлых гетер...\r\nПри последнем слове Ермий едва не заплакал и ещё жалостнее воскликнул:\r\n- Бедный Памфалон!\r\n- Что делать, - отвечал скоморох, - я действительно очень беден. Я ведь сын греха и как во грехе зачат, так с грешниками и вырос.\r\nНичему другому я, кроме скоморошества, не научен, а в мире должен был жить потому, что здесь жила во грехе зачавшая и родившая меня мать моя.\r\nЯ не мог снести, чтобы мать моя протянула к чужому человеку руку за хлебом, и кормил её своим скоморошеством.\r\n- А где же теперь твоя мать? \n - Я верю, что она у бога. Она умерла на той же постели, где ты лежишь теперь. \n - Тебя любят в Дамаске?\r\n- Не знаю, что есть слово \"любят\", но меня, пожалуй, и любят, и кидают мне деньги за мои забавы, и угощают меня за своими столами.\r\nЯ пью на чужой счёт дорогое вино и плачу за него моими шутками.\r\n- Ты пьёшь вино? \n - О да, что я пью вино и люблю его пить, в том нет никакого сомнения. Да без этого и нельзя для человека который держится весёлой компании.\r\n- Кто же тебя приучил к этой компании?\r\n- Случай, или, лучше тебе сказать, я не умею объяснить этого твоему благочестию. Мать моя в молодости была весела и прекрасна. Отец мой был знатный человек.\r\nОн меня бросил, а другие из степенных людей никто меня не взяли, взял меня такой же, как я, скоморох и много меня бил и ломал,\r\nно всё-таки спасибо ему - он меня выучил своему делу, и теперь никто лучше меня не кинет вверх колец, чтобы они на лету сошлися;\r\nникто так не щёлкает языком, не строит рож, не плещет руками, и не митушует ногами, и не тростит головой.\r\n- И тебе это ремесло ещё не омерзело?\r\n- Нет, оно часто мне не нравится, особенно когда я вижу, как проводят у гетер время вельможи, которым надо бы думать о счастье народа,\r\nи когда в весёлые дома приводят цветущую юность, но я в этом воспитан и этим одним только умею добывать себе хлеб.\r\n- Бедный, бедный Памфалон! Смотри, вот уже и голова твоя забелелась, а ты всё до сей поры плещешь руками, и семенишь ногами, и тростишь головой у погибших блудниц.\r\nТы сам погибнешь с ними.\r\nА Памфалон отвечал:\r\n- Не жалей меня, что я выкручиваю ногами и верчусь у гетер. Гетеры грешницы, но бывают к нам, слабым людям, жалостливы.\r\nКогда их гости упьются, они сами ходят и сами для нас от гуляк собирают даянье, и даже порою с излишком и с ласкою для нас просят.\r\nИ заметив, что Ермий отвернулся, Памфалон тронул его ласково за плечо и молвил с уветом:\r\n- Верь мне, почтенный старик, что живое всегда живым остаётся, и у гетер часто бьётся в груди прекрасное сердце. А печально нам быть на пирах у богатых господ.\r\nВот там часто встречаются скверные люди; они горды, надменны и веселья хотят, а свободного смеха и шуток не терпят.\r\nТам требуют того, чего естество человеческое стыдится, там угрожают ударением и ранами, там щиплют мою разноперую птицу, там дуют и плюют в нос моей собаке Акре.\r\nТам ни во что вменяют все обиды для низших и наутро... ходят молиться для вида.\r\n- О горе! о горе! - прошептал Ермий, - вижу, что он даже совсем ещё далек от того, чтобы понимать, в чём погряз, но его ум и его естество, может быть, добры.\r\n.. Потому я, верно, для того к нему и послан, чтобы вывесть его одарённую душу на иную путину.\r\nИ сказал он ему вдохновенно: \n - Брось своё гадкое ремесло, Памфалон. \n А тот ему спокойно ответил:\r\n- Очень бы рад, да не могу. \n - Произнеси глагол к Богу, и он тебе поможет.\r\nПамфалон вздрогнул и упавшим голосом молвил: \n - Глагол!.. зачем ты читаешь в душе моей то, о чём я хочу позабыть!\r\n- Ага! ты, верно, уже давал обет и опять его нарушил? \n - Да, ты отгадал: я сделал это дурное дело - я давал обет. \n - Почему же ты называешь обет дурным делом?\r\n- Потому, что христианам запрещено клясться и обещаться, а я, какой ни есть, всё же христианин, и, однако, я давал обет и его нарушил.\r\nА теперь я знаю, что разве может слабый человек давать обет всемогущему, который предуставил, чем ему быть, и мнёт его, как горшечник мнёт глину на кружале?\r\nДа, знай, старичок, знай, что я имел возможность бросить скоморошество и не бросил.\r\n- И почему же ты не бросил? \n - Не мог. \n - Что у тебя за ответ: всё ты \"не мог\"! Почему ты и мог и не мог?","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Мещанское счастье автора Помяловский Н","role":"user"},{"content":"оторвать своего взгляда от земли. Но Леночка \n оправилась несколько; раз, другой взглянула прямо \n на Молотова, почти повисла на его руке и так\r\nблизко наклонилась к его плечу, что жар ее щеки\r\nохватил его лицо. - Очень скоро, - прошептала Леночка. Молотов еще ниже наклонился, точно \n каждое слово Леночки имело особую силу,\r\nсадилось на его спину и гнуло ее. - Теперь очень тихо, - сказала она. \n В душе Егора Иваныча совершалось\r\nнебывалое, никогда им не испытанное. Он со \n страхом прислушивался к трепещущему своему\r\nсердцу. Леночка нежно смотрела на Молотова, а \n его душа ныла от тоски; что-то неопределенное,\r\nсмутное, но тяжелое беспокоило его. Нехорошие \n мысли появлялись в голове. То краска выступала на\r\nлицо, то в глазах светилась грусть, а в то же время в \n крови жар, в голове туман; прохладный воздух \n душен для него. Пришли, сели... Сидит он молча,\r\nуйти ему не хочется, хотя он, долго не думая, и \n порывается соскочить и броситься бежать, но...\r\nхочется сидеть тут, взглядывать на Леночку, \n слушать шорох ее платья, ощущать жар близкой к\r\nлицу ее горячей щечки. Сердце расширяется, и \n тоскливое чувство, сухое и неласковое, переходит в\r\nробкое предчувствие еще незнаемого \n существования, в ожидание событий душевных,\r\nкоторых он никогда не знал и не понимал. На лице \n его было написано: \"Что со мной будет? случиться\r\nчто-то хочет\". Полумысли нехорошие, которые бог \n весть откуда выходили, из совести иль рассудка, -\r\nпропадают. Все становятся просто и понятно: и \n плеск реки, и киванье ивы, и долгий вздох Леночки, \n и птичья песня. Но вдруг он спрашивает себя: \"Что\r\nя делаю?\" - Егор Иваныч, - шепчет Леночка. Молотова лице серьезно. Он обдумал\r\nрешительный шаг. Он хочет встать... Леночка положила голову на его плечо... \n Молотов вздрогнул и закрыл лицо руками...\r\nЛеночка смотрела своими чудными, глазами в \n голубое небо задумчиво, мирно, кротко. Какая\r\nтихая, прекрасная жизнь горела в глазах ее. - Я в монастырь пойду, Егор Иваныч. - Зачем? - Спасаться буду... - Что за мысли, Елена Ильинишна?.. Егор Иваныч молчал, тоскливо глядя в\r\nвоздух. Леночка то ляжет ему на плечо, то опять \n приподнимет голову; разбирает его волосы; одна\r\nрука ее лежит в его руке; вздохнет, прищурится и \n опять откроет свои блестящие глаза. Вот щека ее \n так близко к щеке Молотова... Егор Иваныч\r\nвзглянул ей, в лицо, взоры их встретились, и- не \n знаем, кто из них кого поцеловал: губы их\r\nслились... У Егора Иваныча голова кружилась, в \n груди точно молоты стучат... Ветер отпахнул\r\nкисейный рукав Леночки и покрыл лицо \n Молотова... - Люби меня, Егорушка, - прошептала\r\nЛеночка. Молотов молчал. - Хоть не навсегда, хоть немного. Молотов молчал. Леночка поцеловала его в лоб. Молотов ни слова. И пели птицы тихие песни. Река в крутых\r\nберегах поднимала грудь свою; винтом прошел луч \n солнца до самого дна реки; летит мошка над водой;\r\nкузнечик трепещет в осоке; толпы комаров венчают \n свадьбу; по траве прошел мягкий ветер и стыдливо \n прокрался в сочные волны ее; горит медный крест\r\nколокольни... И поют легкие птицы тихие песни, и \n радуется мое оскопленное, старческое сердце, глядя\r\nна счастье молодых людей... Чужая любовь \n расшевелила его. Играйте, дети, играйте!.. Мы,\r\nстарые люди, будем любоваться на вас... Егор Иваныч встал. Лицо его озабочено. Он \n прислушивался к чему-то. На берегу показался\r\nВолодя. - Егор Иваныч, вас папа просит к себе. Молотов и Леночка пошли назад... - Егор Иваныч, - спросил Володя.\r\n- Что вам угодно? - Сделайте дудочку. - Пожалуйте, сделаю дудочку. Леночка с Аграфеной Митревной\r\nотправились домой. Все семейство Обросимовых \n было в кабинете, куда пригласили и Молотова. \n - Вам завтра ехать в город, Егор Иваныч, \n - объявил помещик...\r\n- Хорошо-с,- ответил Молотов; но \n первый раз в его всегда покорном \"хорошо-с\" \n слышалась досада, которой, впрочем, никто не \n заметил. - Кстати, Егор Иваныч, будьте так\r\nобязательны, не завезете ли письмо к Казаковой; к \n ней в сторону не больше четырех верст. - Хорошо-с,- ответил Молотов. - Мамаша, пусть Егор Иваныч купит\r\nбарабан; вы давно обещались. - Хорошо-с,-ответил Молотов. - Кстати, захватите фунта три табаку. - Хорошо-с.\r\n- Заверните на почту, нет ли писем? \n -Хорошо-с. \n - Не можете ли узнать, почем ходят \n сукна?\r\n- Хорошо-с. - Вы бы записали, а то забудете что- нибудь... - Я запишу-с. Молотов раскланялся и вышел. \"Черт знает \n что такое! - думал он. - На шею, что ли, хотят\r\nсесть? Не все же хорошо-с!.. Конца нет разным \n претензиям\". Но Молотову скоро совестно стало от\r\nсвоих мыслей. На него не смотрели как на \n наемщика; к нему обращаются, не стесняясь, не\r\nдумая, что у него есть задние мысли. Ему надобно и \n самому купить кое-что в городе; он ожидал письма\r\nот Негодящева. Он обязан ехать в город. Главное \n же то, что он любит Обросимовых, если у него\r\nявилась досада, так будто мы не досадуем на того, \n кого любим? Так наконец дошло и до того, что Егор\r\nИваныч любит Леночку? Она положила на \n широкое плечо Молотова свою милую головку с\r\nроскошной косой, с черными, страстными глазами, \n вишневыми устами и розовыми, горящими ярким\r\nрумянцем щечками... Он любит?.. Ему не заснуть \n сегодня спокойно, не усидеть дома. Он гуляет\r\nночью, и, значит, по всем признакам, он любит. \n Прощальный поцелуй горел на его щеке... Он\r\nощущает силу в сердце, полноту в теле... Вот он \n остановился у реки и смотрит в ее тихую воду;\r\nзабылся совершенно, прислушиваясь к голосу \n какой-то ночной птицы. \"Завтра в город поеду, -\r\nдумает он, - нет ли письма от Негодящева?\" Сел на \n берег и напевает что-то; бросил камень в воду и\r\nприслушался чутко к падению его и всплеску реки... \n Опять поцелуй загорел на его щеке; но вдруг сердце \n сжалось, он со страхом огляделся вокруг, но ничего\r\nне увидал среди темной ночи. Егор Иваныч быстро \n встал и крупными шагами пошел к дому. Новые\r\nмысли заходили в голове. \"Это слишком, это \n слишком! - прошептал он. - Боже мой! к чему же\r\nвсе это поведет?\" Поцелуи не горели на его щеках. \n \"Что я тут за роль играю?\" Егор Иваныч,\r\nнаклонивши голову, шел быстро. Если бы не ночь, \n можно бы рассмотреть сильное волнение во всей его\r\nфигуре. \"Ведь это значит\",-начал он вслух и не \n договорил, что \"это значит\", а неожиданно как\r\nвкопанный остановился на дороге. Егор Иваныч \n вслух говорит. Есть люди с сильно развитым\r\nвоображением, имеющие привычку разговаривать с \n самими собою : они остаются до старости детьми, \n играющими вслух. Егор Иваныч не по той причине\r\nзаговорил: по всем признакам, он любит... \"Боже \n мой!\" - прошептал он и двинулся большими\r\nшагами. Долго шагал он. Но вот... Молотов идет \n тише, дыхание ровнее, он видит что-то в воздухе,\r\nноздри дышат широко, раскрываются губы, и он \n целует воздух... Но, черт возьми, зачем это лезут в\r\nголову думы, смущающие мысли? Зачем \n припоминается та страстная ночь, фантастическая\r\nночь, когда он слышал плач и смех своей \"по гроб \n верной и любящей\" девы? Зачем старый образ\r\nтревожит душу? Иль он не старый, не пережитый, \n не забытый еще? \"Эва, ученость-то!\" - в ухе сам\r\nсобою возникает этот раздражающий нервы звук, \n дразнит его, и сердит, и тревожит совесть. Он \n хватается за голову руками, а в голове жар от\r\nприлившей крови. \"Неужели так любят? - \n раздумывает он. - Так ли?\" - разводит руками и\r\nшагает сердито. \"Говорят, кто любит, не стыдится \n своей любви... правда ли это?.. может быть, и все\r\nтак?\" Беспокойные, требующие ответа мысли не \n отстают от него. \"Ведь это не шутка, серьезное \n дело!\" Так, волнуясь, он дошел до дому, вошел в\r\nкомнату. Он зажег свечу и сел к окну. Мрак ночной \n увеличивался от комнатного света. Он долго \n смотрел в открытое окно: темно, ничего не видать;\r\nлишь слышно, как шепчутся листья и скрипит \n калитка. Он засмеялся вдруг... хорош ли его смех?\r\nТрудно разглядеть предметы... Навесившиеся \n березы чрез забор кажутся гигантами, качают\r\nголовой, наклоняются, приседают. Бездна мрачного \n воздуху... Из птиц одна только болотная птица\r\nкряхтит своим нехорошим голосом... В церкви \n ударило одиннадцать; дробью забили вдали\r\nкараульные... Не видно, не слышно, как волна идет \n по пашне. Но что это за крик несется с улицы? То \n мчится пьяный детина от кума; мчится он, стоя\r\nторчмя на телеге; намотал он толстую веревку на \n руку и дует со всего размаху по хребтам\r\nлошадиным. Кони, одурев, несутся, а пьяный \n детина только ухает, стонет да свистит. \"Эх вы.\r\nраспроклятые!.. ну!\" - и слышно, как влепилась \n веревка в спину лошадиную... Опять все стихло...\r\n\"Что, если заметил кто-нибудь? - думает Молотов, \n - ведь не трудно было заметить\", и он опять\r\nначинает волноваться... Петухи запели... Лениво \n помолился Молотов на икону и бросился в постель. Молотов вернулся из города с множеством\r\nпокупок и писем, но в этих письмах ни одного не\r\nбыло к нему. Друг его Негодящев не писал. Были \n письма к Обросимову, его дочери, даже Володе\r\nписали поклоны от других детей и сообщали ему \n интересные для него новости... Все бросились с\r\nжадностью к куче писем. Молотову стало грустно, \n что с ним редко случалось. Ему завидно было, зачем\r\nнет у него матери, сестры, досадно, зачем \n Негодящев ничего не пишет. \"Неужели он забыл\r\nменя? Вот уже вторая почта, и ни строки от него\". \n Молотов, отделавшись от вопросов, которыми \n закидали его, пошел в свою комнату, достал из\r\nшкатулки небольшую пачку писем и стал \n перебирать их - некоторые читал. \"Что старые\r\nписьма читать? - проговорил он. - Экой какой, \n ничего не написал\". Чувство одиночества охватило\r\nего душу. Ничего не было у него ни за собой, ни \n пред собой... ни родственников, ни покровителей, не \n было угла своего, он - скиталец, вольнонаемный\r\nработник. \"Обросимов - добрый человек? Но все- таки чужой!..\" К скуке присоединилась физическая\r\nусталость. Он был в дурном расположении духа и \n сидел как в воду опущенный, перебирая старые\r\nписьма. \"Может быть, и дружбе конец? - подумал \n Молотов. - Такие ли друзья расставались? Может\r\nбыть, он не хочет поддерживать старых \n отношений?\" Но вот ему попался на глаза\r\nдокумент, на котором значилось: \"по гроб верная и \n любящая\". - \"И забыл совсем!\" - сказал он и с\r\nдосадой спрятал шкатулку. Он пошел в сад. В \n природе все было кротко и тихо, а на душе\r\nМолотова досада, скука, утомление и чувство \n одиночества - состояние ненормальное для его \n натуры, редкое и потому особенно тяжелое. \"Кто это произнес мое имя?\" - подумал\r\nЕгор Иваныч. Он подошел к беседке. Ясно \n слышался разговор между Обросимовым и его\r\nженою. - Это клад достался нам,- говорил \n Аркадий Иваныч. - Признаться, я не совсем понимаю его, -\r\nответила жена. - Что же? - Что ни заставь, все сделает... - Это умнейший молодой человек,- \n ответил муж, - я все думаю, как бы приурочнть\r\nего к нашему гнезду. Я бы за жалованьем не \n постоял, но сама ты знаешь, какие у меня теперь\r\nрасходы. -Ах, душенька, поверь, он сам рад, что \n попал в нашу семью... сколько раз он об этом\r\nговорил! Этим людям кусок хлеба дай, и они что \n хочешь будут делать. - Что делать!.. бедность!-.сказал со \n вздохом Аркадий Иваныч. Аркадий Иваныч оставался верен себе; он\r\nвсегда и всех защищал и оправдывал. - Нет, не то, - сказала жена, - ты\r\nсогласись, что у них нет этого дворянского гонору... \n манер нет... - Что ж делать, мать моя! порода много\r\nзначит. - Они, я говорю, образованный народ,- \n продолжала жена,- но все-таки народ \n чернорабочий, и всё как будто подачки ждут... - Что же? можно сделать ему подарок\r\nкакой-нибудь. Он стоит того. - Я думаю, часы подарить... - Это привяжет его... А что ни говори,\r\nжена, - эти плебеи, так или иначе пробивающие \n себе дорогу, вот сколько я ни встречал их,\r\nудивительно дельный и умный народ... \n Семинаристы, мещане, весь этот мелкий люд -\r\nвсегда способные, ловкие господа. - Ах, душенька, все голодные люди \n умные... Ты дворянин, тебе не нужно было правдой\r\nи неправдой насущный хлеб добывать; а этот \n народец из всего должен выжимать копейку. И\r\nпосмотри, как он ест много. Нам, разумеется, не \n жаль этого добра; но... постоянный его аппетит\r\nобнаруживает в нем плебея, человека, воспитанного \n в черном теле и не видавшего порядочного блюда... \n Не худо бы подарить ему, душенька, голландского\r\nполотна, а то, представь себе, по будням манишки \n носит - ведь неприлично!.. - Я не замечал этого... - Где ж вам, мужчинам, заметить... - О, бедность, бедность! - сказал со\r\nвздохом Обросимов. - Мне кажется, душенька, ты очень много \n доверяешься ему... - Помилуй, жена, я не так прост, как ты \n думаешь. Нынче очень много развелось скромных\r\nлюдей с удивительно хорошей репутацией, \n которые, кажется, воды не замутят; но этих-то\r\nлюдей и надобно остерегаться. Скромные люди \n ныне в большом ходу, дослуживаются до чинов,\r\nнаживают именья и дома строят. Что ж? я ему \n желаю всякого добра... но надо быть осторожным\r\nда и осторожным. Выглядит такой невинной \n девушкой, а сам все видит, ничего не уйдет от его\r\nглаз. Вначале я говорил ему, чтобы он не очень \n хлопотал - деликатность того требует; а он точно\r\nне понял, в чем дело. Правда, займется наделю \n хорошо, а там, глядишь, день, другой, третий\r\nразгуливает. Я ему стороною стал намекать, что не \n худо бы вот эту или эту статью поскорее кончить, \n - догадался наконец и сел поплотнее... Или,\r\nдумаю, зачем он на фабрику так часто ходит? что \n же? - \" Я, говорит, займусь на фабрике с годик, \n так и сам, пожалуй, управлюсь с ней\". Догадайся, к \n чему это сказано?\r\n- К чему же? - Это он в управляющие метит... - Будто? - Честное слово!.. Он знает, что я\r\nуправляющим недоволен; но тот украдет какие- нибудь пустяки - у меня много не украдешь... но","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Салтыков-Щедрин М","role":"user"},{"content":"Наконец мужчины начинают посматривать на часы, и между присутствующими происходит движение. Все одновременно снимаются с мест и прощаются.\r\nЭтим исчерпываются мои воспоминания о дедушке. Воспоминания однообразные и малосодержательные, как и сама его жизнь.\r\nНо эта малосодержательность, по-видимому, служила ему на пользу, а не во вред.\r\nВместе с исправным физическим питанием и умственной и нравственной невозмутимостью, она способствовала долголетию: дедушка умер, когда ему уже исполнилось девяносто лет.\r\nЗавещания он, конечно, не сделал, так что дядя Григорий Павлыч беспрепятственно овладел его сокровищем.\r\nXIV. ЖИТЬЕ В МОСКВЕ\r\nМосква того времени была центром, к которому тяготело все неслужащее поместное русское дворянство.\r\nИгроки находили там клубы, кутилы дневали и ночевали в трактирах и у цыган, богомолыще люди радовались обилию церквей; наконец, дворянские дочери сыскивали себе женихов.\r\nНатурально, что матушка, у которой любимая дочь была на выданье, должна была убедиться, что как-никак, а поездки в Москву на зимние месяцы не миновать.\r\nСемья наша выезжала из деревни по первопутке.\r\nКлиматические условия в то время, сколько помнится, были постояннее, нежели нынче, и обыкновенно в половине ноября зима устанавливалась окончательно.\r\nСнимались мы целым домом, с большим количеством прислуги, с запасом мороженой провизии и даже с собственными дровами.\r\nДля всего этого требовалась целая вереница подвод, которые отправлялись заранее.\r\nУезжая, в господском доме приказывали заколотить оба крыльца, закрыть ставни, а остающуюся прислугу, с ключницей во главе, размещали как попало по флигелям.\r\nВ Москве у матушки был свой крепостной фактотум, крестьянин Силантий Стрелков, который заведовал всеми ее делами:\r\nнаблюдал за крестьянами и дворовыми, ходившими по оброку, взыскивал с них дани,\r\nходил по присутственным местам за справками, вносил деньги в Опекунский совет, покупал для деревни провизию и проч.\r\nЭто был честный и довольно зажиточный человек, ремеслом шорник, и даже имел собственную шорную мастерскую.\r\nНо жизнь его была, как говорится, чисто сибирная, потому что матушка не давала ему ни отдыху, ни сроку.\r\nС утра до вечера слонялся он по городу, разыскивая недоимщиков и выполняя разнообразнейшие комиссии.\r\nКогда матушка на короткое время приезжала в Москву, то останавливалась на постоялом дворе у Сухаревой, и тогда Стрелков только и делал, что приходил к ней или уходил от нее.\r\nДаже обед приносили ей от него и, разумеется, безвозмездно. Когда же мы стали ездить а Москву по зимам, то для него настал уже сущий ад.\r\nМатушка была нетерпелива и ежеминутно хотела знать положение дел, так что Стрелков являлся каждый вечер и докладывал.\r\nЗа все эти послуги ему никакого определенного жалованья не полагалось, разве изредка матушка подарит синенькую или ситцу на платье его жене.\r\nРазумеется, эти скудные подачки не окупали даже расхода на извозчиков.\r\nПоэтому Стрелков, постоянно отрываемый от собственного дела, никогда настоящим образом опериться не мог и впоследствии кончил тем, что должен был объявить себя несостоятельным.\r\nПеред нами, детьми, он не стеснялся и часто горько жаловался на матушку.\r\nСтрелков заранее нанимал для нас меблированную квартиру, непременно в одном из арбатских переулков поближе к дедушке.\r\nВ то время больших домов, с несколькими квартирами, в Москве почти не было, а переулки были сплошь застроены небольшими деревянными домами,\r\nпринадлежавшими дворянам средней руки (об них только и идет речь в настоящем рассказе,\r\nпотому что так называемая грибоедовская Москва, в которой преимущественно фигурировал высший московский круг, мне совершенно неизвестна,\r\nхотя, несомненно, что в нравственном и умственном смысле она очень мало разнилась от Москвы, описываемой мною).\r\nНекоторые из владельцев почему-нибудь оставались на зиму в деревнях и отдавали свои дома желающим, со всей обстановкой.\r\nЭто были особнячки, из которых редкий заключал в себе более семи-восьми комнат.\r\nВ числе последних только две-три \"чистых\" комнаты были довольно просторны; остальные можно было, в полном смысле слова, назвать клетушками.\r\nПарадное крыльцо выходило в тесный и загроможденный службами двор, в который въезжали с улицы через деревянные ворота.\r\nОб роскошной и даже просто удобной обстановке нечего было и думать, да и мы - тоже дворяне средней руки не претендовали на удобства.\r\nМебель большею частью была сборная, старая, покрытая засиженной кожей или рваной волосяной материей.\r\nВ этом крохотном помещении, в спертой, насыщенной миазмами атмосфере (о вентиляции не было и помина,\r\nи воздух освежался только во время топки печей), ютилась дворянская семья, часто довольно многочисленная.\r\nСпали везде - и на диванах, и вповалку на полу, потому что кроватей при доме сдавалось мало, а какие были, те назначались для старших.\r\nПрислуга и дневала и ночевала на ларях, в таких миниатюрных конурках, что можно было только дивиться, каким образом такая масса народа там размещается.\r\n\"Зиму как-нибудь потеснимся; в Москве и бог простит\", - утешали себя наезжие, забывая, что и в деревне, на полном просторе, большинство не умело устроиться.\r\nПрибавьте к этому целые вороха тряпья, которое привозили из деревни и в течение зимы накупали в Москве и которое, за неимением шкафов,\r\nвисело на гвоздиках по стенам и валялось разбросанное по столам и постелям, и вы получите приблизительно верное понятие о среднедворянском домашнем очаге того времени.\r\n- Хорошо еще, что у нас малых детей нет, а то бы спасенья от них не было! - говорила матушка.\r\n- Намеднись я у Забровских была, там их штук шесть мал мала меньше собралось - мученье! так между ног и шныряют! кто в трубу трубит, кто в дуду дудит, кто на пищалке пищит!\r\nПонятно, что в таком столпотворении разобраться было нелегко и недели две после приезда все ходили, как потерянные. Искали и не находили; находили и опять теряли.\r\nДля взрослых помещичьих дочерей - в в том числе для сестры Надежды - это было чистое мученье.\r\nОни рвались выезжать, мечтали порхать на балах, в театрах, а их держали взаперти, в вонючих каморках, и кормили мороженою домашнею провизией.\r\n- Да когда же наконец? - слышались с утра до вечера сестрицыны жалобы. - Хоть бы в театр съездили.\r\n- Нельзя в театр, надо сперва визиты сделать; коли дома скучно, ступай к дедушке.\n - Вот еще! что я там забыла!\n - Ну, жди.\r\nЕдинственные выезды, которые допускались до визитов, - это в модные магазины.\r\nВ магазине Майкова, в гостином дворе, закупались материи, в магазине Сихлер заказывались платья, уборы, шляпки.\r\nВвиду матримониальных целей, ради которых делался переезд в Москву, денег на наряды для сестры не жалели.\r\nНаконец все кое-как улаживается.\r\nК подъезду подают возок, четвернею навынос, в который садится матушка с сестрой - и очень редко отец (все знакомые сразу угадывали, что он \"никакой роли\" в доме не играет).\r\nНачинаются визиты.\r\nВ начале первой зимы у семьи нашей знакомств было мало, так что если б не три-четыре семейства из своих же соседей по именью,\r\nтоже переезжавших на зиму в Москву \"повеселиться\", то, пожалуй, и ездить было бы некуда;\r\nно впоследствии, с помощью дяди, круг знакомств значительно разросся, и визитация приняла обширные размеры.\r\nКогда все визиты были сделаны, несколько дней сидели по утрам дома и ждали отдачи. Случалось, что визитов не отдавали, и это служило темой для продолжительных и горьких комментариев.\r\nНо случалось и так, что кто-нибудь приезжал первый - тогда на всех лицах появлялось удовольствие.\r\nИз новых знакомств преимущественно делались такие, где бывали приглашенные вечера, разумеется, с танцами, и верхом благополучия считалось, когда можно было сказать:\r\n- У нас все вечера разобраны, даже в театр съездить некогда.\n Или:\r\n- Ах, эта Балкина! пристает, приезжай, к ней по середам.\r\nПомилуйте, говорю, Марья Сергевна! мы и без того по середам в два дома приглашены! - так нет же! пристала: приезжай да приезжай! Пренеотвязчивая.\r\nСловом сказать, машина была пущена в ход, и \"веселье\" вступало в свои права на целую зиму.\r\nУтро в нашем семействе начинал отец. Он ежедневно ходил к ранней обедне, которую предпочитал поздней, а по праздникам ходил и к заутрене.\r\nЕще накануне с вечера он выпрашивал у матушки два медных пятака на свечку и на просвиру, причем матушка нередко говаривала:\r\n- И на что тебе каждый день свечку брать! Раз-другой в неделю взял - и будет!\r\nЗамечание это, разумеется, полагало начало бурной домашней сцене, что, впрочем, не мешало ему повторяться и впредь в той же силе.\r\nВозвращается отец около осьми часов, и в это же время начинает просыпаться весь дом. Со всех сторон слышатся вопли:\r\n- Сашка! Анютка! где вы запропастились? куда вас черт унес! - кричит матушка.\n - Ариша! где моя кофта? - взывает сестра своей фрейлине.\r\n- Марфа! долго ли же мне не мыться? - жалуется Коля.\r\n- Ах, хамки проклятые! да убирайте же в зале! наслякощено, нахламощено. Где Конон? Чего смотрит? Степан где? Мы за чай, а они пыль столбом поднимать!\r\nПоднимается беготня. Девушки снуют взад и вперед, обремененные кофтами, юбками, умывальниками и проч. По временам раздается грохот разбиваемой посуды.\r\n- Бейте шибче! - слышится голос отца из кабинета, - что разбили?\r\n- Ничего, сударь!\n - Как ничего! сказывайте, кто разбил? Что? - допрашивает матушка.\n И так далее.\r\nНаконец, кой-как шум угомоняется. Семейство сбирается в зале около самовара. Сестра, еще не умытая, выходит к чаю в кофте нараспашку и в юбке.\r\nК чаю подают деревенские замороженные сливки, которые каким-то способом умеют оттаивать.\r\n- Вот белый хлеб в Москве так хорош! - хвалит матушка, разрезая пятикопеечный калач на кусочки, - только и кусается же!\r\nЧто, каково нынче на дворе? - обращается она к прислуживающему лакею.\r\n- Сегодня, кажется, еще лютее вчерашнего мороз.\r\n- Ах, прах побери! всех кучеров переморозили. Что Алемпий? как?\n - Гусиным жиром и уши, и нос, и щеки мазали. Очень уж шибко захватило.\r\n- А он бы больше дрыхнул на козлах. Сидит да носом клюет. Нет чтобы снегом потереть лицо. Как мы сегодня к Урсиловым поедем, и не придумаю!\r\n- Ах, маменька, непременно надо ехать! Я уж мазурку обещала! - настаивает сестра.\n - Знаю, что надо... Этот там будет... предмет-то твой...\n - Какой же это предмет... старик!\r\n- Ну, что за старик! Кабы он... да я бы, кажется, обеими руками перекрестилась! А какая это Соловкина - халда: так вчера и вьется около него, так и юлит.\r\nИз кожи для своей горбуши Верки лезет! Всех захапать готова.\r\n- Мне, маменька, какое платье сегодня готовить?\r\n- А барежевое диконькое... нечего очень-то рядиться! Не бог знает какое \"паре\" (pare), простой вечерок...\r\nПризнаться сказать, скучненько-таки у Урсиловых. Ужинать-то дадут ли? Вон вчера у Соловкиных даже закуски не подали. Приехали домой голодные.\r\n- По-моему, уж совсем лучше ужинать не подавать, чем намеднись у Голубовицких сосиски с кислой капустой!\n - Что ж, сосиски, ежели они...\r\n- Ну, нет! я и не притронулась. Да, чтоб не забыть; меня, маменька, вчера Обрящин спрашивал, можно ли ему к нам приехать? Я... позволила...\r\n- Пускай ездит. Признаться сказать, не нравится мне твой Обрящин. Так, фордыбака. Ни наследственного, ни приобретенного, ничего у него нет. Ну, да для счета и он сойдет.\r\nНачинают судачить вплотную. Перебирают по очереди всех знакомых и не обретают ни одного достойного. Наконец, отдавши долг темпераменту, расходятся по углам до часа.\r\nВ час или выезжают, или ожидают визитов.\r\nВ последнем случае сестра выходит в гостиную, держа в одной руке французскую книжку,\r\nа в другой - ломоть черного хлеба (завтрака в нашем доме не полагается), и садится, поджавши ноги, на диван.\r\nОна слегка нащипывает себе щеки, чтобы они казались румяными.\r\nЧу, кто-то приехал.\n Входит Конон и возглашает:\n - Петр Павлыч Обрящин!\r\nСестра поспешно прячет хлеб в ящик стола и оправляется.\n - А! мсьё Обрящин! садитесь! Marxian сейчас придет.\r\nОбрящин - молодой человек, ничем особенно не выдающийся. Он тоже принадлежит к среднему дворянству, а состояние имеет очень умеренное.\r\nНо так как он служит в канцелярии московского главнокомандующего (так назывался нынешний генерал-губернатор), то это открывает ему доступ в семейные дома.\r\nКак на завидную партию никто на него не смотрит, но для счета, как говорит матушка, и он пользуется званием \"жениха\".\r\nМногие даже заискивают в нем, потому что он, в качестве чиновника канцелярии, имеет доступ на балы у главнокомандующего;\r\nа балы эти, в глазах дворян средней руки, представляются чем-то недосягаемым.\r\nОдет чистенько, танцует все танцы и крошечку болтает по-французски.\r\n- Мсьё Обрящин! - восклицает, в свою очередь, матушка, появляясь в дверях, - вот обрадовали!\n Начинается светский разговор.\r\n- Не правда ли, как вчера у Соловкиных было приятно! - говорит матушка, - и какая эта Прасковья Михайловна милая! Как умеет занять гостей, оживить!\r\n- Помилуйте! дает вечера, а в квартире повернуться негде! - отвечает Обрящин.\r\n- Мы, приезжие, и все так живем. И рады бы попросторнее квартирку найти, да нет их. Но Верочка Соловкина - это очарование!\n - Горбатое!\r\n- Ах, какой вы критикан, сейчас заметите! Правда, что у нее как будто горбик, но зато личико, коса... ах, какая коса!\r\n- От цирульника Остроумова с Горохового-Поля. Волосы покупает у цирульника, а наряды шьет в Хамовниках у мадам Курышкиной.\r\n- Однако попасться к вам на язычок... А я так слышала, что Верочка и вы...\n Матушка грозит Обрящину пальчиком и шаловливо приговаривает:\r\n- Мовёшка!\n - Увольте, ради Христа! - отрекается молодой человек, - что называется, ни кожи...\r\n- Ах, оставьте! с вами просто опасно! Скажите лучше, давно вы были у нашего доброго главнокомандующего?\r\n- Не далее как на прошлой неделе, он вечерок давал. Были только свои... Потанцевали, потом сервировали ужин... Кстати: объясните, отчего Соловкина только через раз дает ужинать?\r\n- А вы и это заметили... Злой вы! Ну, зато в следующий раз покушаете. А на балах у главнокомандующего вы тоже бываете? Я слышала, это волшебство!\r\n- Особенной роскоши нет, напротив, все очень просто... Но эта простота!.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Карамзин Н","role":"user"},{"content":"- Между тем деятельный Мстислав изготовился и двинул рать свою, усиленную Половцами, к берегам Днестра.\r\nВоевода Андреев, гордый Фильний, не хотев подвергнуть юного Коломана опасностям битвы, оставил его в укрепленном Галиче и ждал Россиян в поле.\r\nЛяхи стояли на правом крыле: Венгры и Галичане на левом; легкое войско их находилось впереди. Россияне показались: шли медленно и стройно; за ними Половцы.\r\nВладимир Рюрикович предводительствовал одною частию войска, другою Мстислав, который, вдруг отделяся от полков, стал на высоком холме и долго смотрел на движения неприятелей,\r\nтак что Владимир, встревоженный его отсутствием, велел с неудовольствием напомнить ему, сколь время дорого и сколь нужно действовать, не теряя оного.\r\n\"Не забывай (говорил он), что ты военачальник, а не зритель. Твое бездействие может погубить нас\". Мстислав съехал с холма и спешил оживить храбрость воинов, именем Св.\r\nКреста обещая им победу. Уже битва началася. Владимир не устоял против Ляхов: они гнали Россиян, брали пленников, добычу и древними песнями отцов своих торжествовали победу.\r\nВенгры, Галичане также имели успех, и бедствие наших казалось совершенным.\r\nНо Мстислав в самое то время с отборною дружиною и с Половцами ударил в тыл неприятелю: изумленные, расстроенные Венгры падали мертвые целыми рядами;\r\nсам предводитель их отдался в плен, и скоро Ляхи к отчаянию своему увидели, что победа им изменила;\r\nокруженные Россиянами, не могли спастися ни мужественною обороною, ни бегством и все легли на месте.\r\nОдни Половцы брали пленников, ловили коней, обнажали мертвых: Россияне, исполняя волю Князя, старались только о совершенном истреблении неприятеля.\r\nЕще многие Ляхи оставались назади, не ведали о гибели своих и, видя издали государственное знамя Польское, толпами стремились к оному;\r\nно сие знамя, с изображением Белого орла, развевалось уже в руках победителя: они находили там смерть.\r\nКровопролитие было ужасно; вопль, стон несчастных жертв достигал до Галича; трупы лежали кучами на пространстве необозримом.\r\nРоссияне, торжествуя победу, все единодушно превозносили хвалами Мстислава храброго, называя его, по тогдашнему обыкновению, красным солнцем отечества.\r\nСей Князь осадил Галич.\r\nБоясь измены граждан (ибо жители всех окрестных мест с радостию принимали Мстислава), Венгры и Ляхи выгнали их из крепости, чтобы обороняться до последней возможности;\r\nно Россияне, ночью сделав подкоп, вошли в город.\r\nТогда Коломан заключился в укрепленном храме Богоматери и еще с гордостию отвергнул свидание, предложенное ему Мстиславом.\r\nЧрез несколько дней, изнуренные голодом и жаждою, Венгры сдалися. Князь Российский уже не хотел слышать о милосердии.\r\nЕму представили несчастного Коломана и юную супругу его, в слезах, в глубокой горести:\r\nон велел за крепкою стражею отвезти их в Торческ, а Баронов Венгерских с женами и детьми отдал, как пленников, своей дружине и Половцам, в награду за оказанное ими мужество.\r\nТолько славный Архиепископ Краковский, Летописец Кадлубко, и Канцлер Польский Ивон, бывшие в Галиче, успели заблаговременно спастися от неволи бегством.\r\nГерцог Лешко воспрепятствовал Даниилу соединиться с тестем до битвы: сей юноша славолюбивый успел только видеть свежие трофеи Россиян на ее месте.\r\nНовейшие Историки пишут, что гордый, счастливый Мстислав, торжествуя оную,\r\nпринял на себя имя Царя Галицкого и что Российские Епископы венчали его златым венцем Коломановым, доставшимся ему в руки.\r\nАндрей, Король Венгерский, был в отчаянии и немедленно отправил Вельможу своего, именем Яроша, сказать Мстиславу,\r\nчтобы он прислал к нему сына и всех пленников, или скоро увидит в России многочисленное победоносное войско Венгров.\r\nМстислав не испугался угрозы, но хладнокровно ответствовал, что победа зависит от Неба; что он ждет Короля, надеясь с Божиею помощию смирить гордость его.\r\nАндрей, изнуренный тогда в силах походом Иерусалимским, не имел желания воевать и прибегнул к доброхотствующим ему Боярам Галицким.\r\nОдин из них, Судислав, плененный вместе с Коломаном, умев снискать особенную доверенность Мстислава, склонил его к миру, неожиданно выгодному для Короля.\r\nСогласились, чтобы меньший сын Андреев, именем также Андрей, женился на дочери Мстислава, коей в приданое отец назначил спорную Галицию.\r\nСледственно, Мстислав освободил сию землю от иноплеменников единственно для того, чтобы добровольно уступить им оную, взяв, может быть, только меры для безопасности Церкви Греческой!\r\nНе любя тамошних Бояр мятежных и нелюбимый ими, он хотел сначала, как мы сказали, возвратить Галицию Даниилу, желаемому народом;\r\nно хитрые Вельможи, тайные друзья Венгрии, представили ему, что Даниил возьмет ее, как наследственное достояние Романовых детей,\r\nбез всякой особенной признательности и, с летами возрастая в силах, в честолюбии, не уважит благотворителя;\r\nа юный сын Андреев, всем обязанный милости тестя, не дерзнет ни в чем его ослушаться или в противном случае легко может быть лишен Княжения.\r\nМстислав - более воин, нежели политик - принял мнение Бояр и, с радостию назвав Андрея сватом, освободил Коломана.\r\nБрак отложили за малолетством жениха и невесты, с обеих сторон утвердив договор клятвами.\r\nМежду тем совесть Андреева находилась в затруднении: жених был прежде помолвлен на Царевне Арменской, единственной наследнице родительского престола.\r\nБоясь греха, Король требовал разрешения от Папы Гонория III.\r\nВероятно, что Герцог Лешко также писал в Рим и жаловался Папе на условия мира, заключенного Венграми с Россиянами:\r\nибо Гонорий (в 1222 году) ответствовал Андрею, что Галиция принадлежит Коломану, зятю Герцога Польского, возведенному на ее трон Апостольскою властию;\r\nчто обязательство несправедливое, вынужденное бедствием Коломановым, само собою уничтожается;\r\nчто малолетство жениха и невесты дает время отцам размыслить основательнее о выгодах или невыгодах такого союза; что надобно подождать, и проч.\r\nОднако ж Андрей не хотел нарушить договора, и Мстислав чрез некоторое время отдал будущему зятю Перемышль,\r\nк неудовольствию жителей и Герцога Лешка, который долженствовал, обманутый Венграми, сам примириться с Князьями Российскими.\r\nСей мир имел несчастные следствия для Александра, Князя Бельзского, взявшего сторону Венгров и ляхов во время их первого успеха.\r\nДаниил и Василько, озлобленные коварством Александра, омрачили добрую славу юности своей разорением окрестностей Бельза, где народ долго помнил оное и называл злою ночью:\r\nибо воины сыновей Романовых, свирепствуя там от заката до восхождения солнечного, не оставили камня на камне.\r\nОдно великодушие Мстислава спасло Александра:\r\nуважив ходатайство тестя, Даниил прекратил жестокое действие мщения и возвратился к матери, которая,\r\nвидя его уже способного править землею, обуздывать Вельмож, смирять неприятелей, удалилась от света в тишину монастырскую.\r\n[1221-1222 гг.] В сих происшествиях юго-западной России участвовали слабые тогда Ольговичи как союзники Мстислава.\r\nВеликий же Князь Георгий занимался единственно внутренним правлением собственной земли и внешнею безопасностию Новогородцев,\r\nпослав к ним осьмилетнего сына, Всеволода, на место Мстиславича, внука Романова, изгнанного народом.\r\nОпаснейшими их врагами были тогда Альбертовы Рыцари:\r\nНовогородцы требовали сильной помощи от Георгия и, с братом его, Святославом, вступив в Ливонию, опустошили берега реки Аа.\r\nЛетописец Немецкий говорит, что Россияне своими жестокостями возбудили тогда гнев Рижской Богоматери:\r\nизъявляя ненависть к ее новым храмам, разрушали Латинские церкви, монастыри, пленяли жен, детей и жгли хлеб на полях.\r\nСын Владимира Псковского, Ярослав, с войском Литовских союзников встретил Святослава близ Кеси, или нынешнего Вендена:\r\nРоссияне осадили сей город. С утра до вечера продолжалась кровопролитная битва.\r\nНемцы всего удачнее действовали пращами и тяжело ранили многих из наших Бояр под стеною.\r\nНа другой день, узнав, что сам великий магистр Ордена, Вольквин, ночью вошел в крепость и что к осажденным скоро прибудет новая помощь, Святослав отступил.\r\nНо военные действия не прекратились: Латыши, послушные Немцам, беспрестанно злодействовали в окрестностях Пскова и не могли насытиться кровию людей безоружных;\r\nоставив домы и работы сельские, жили в наших лесах, грабили, убивали путешественников, земледельцев, уводили женщин, лошадей и скот.\r\nДабы наказать сих разбойников, граждане псковские ходили осенью в землю Латышей, где истребили все, что могли.\r\n- Несмотря на мирные, весьма неискренние предложения с обеих сторон, Немцы и Россияне не давали покоя друг другу.\r\nПервые, собрав Ливь и Латышей, дерзнули вступить в собственные наши пределы:\r\nобошли Псков и в окрестностях Новагорода, по сказанию Ливонского Летописца, обратили в пепел несколько деревень.\r\nЛатыши ограбили церковь близ самого предместия столицы, взяв иконы, колокола и другие вещи.\r\nДовольные сею местию, Немцы спешили уйти без сражения и, боясь Россиян, старались укрепиться в восточной Ливонии:\r\nстроили замки, рыли в них колодези на случай осады, запасались хлебом, а всего более оружием и пращами.\r\nВозбуждаемые Рыцарями, толпы Чуди два раза зимою приходили внезапно из-за реки Наровы в Ижорскую землю, издавна область Новогородскую;\r\nпленили множество людей и побили весь скот, которого не могли взять с собою.\r\nВ то время малолетний сын Георгиев, по желанию своих Бояр, не находивших для себя ни выгод, ни удовольствия в Новегороде, тайно собрался ночью и со всем двором уехал к отцу.\r\nНарод опечалился; сиротствуя без главы, желал иметь Князем хотя брата Георгиева;\r\nзабыл свою прежнюю, отчасти справедливую ненависть к Ярославу-Феодору и принял его с живейшими знаками удовольствия: ибо надеялся, что он будет грозою внешних неприятелей.\r\nЯрослав, выгнав хищных Литовцев из южных пределов Новогородских и Торопецкой области,\r\nхотел отличить себя важнейшим подвигом и быть защитником северных Ливонцев, утесненных тогда новыми пришельцами.\r\nВальдемар II, мужественный Король Датский, желая (как говорит современный Летописец) \"очиститься от грехов своих и доказать усердие к Рижской Богоматери\",\r\nвысадил многочисленное войско на берега Эстонии, заложил Ревель и в кровопролитной битве одержал над жителями победу, которая служила поводом к основанию Данеброгского Ордена:\r\nибо рассказывают басню, что во время сражения красное знамя с белым крестом упало из облаков в руки к Датчанам и что Небо сим чудом оживило их мужество.\r\nКороль возвратился в Данию, но оставил в Ревеле воинов и Епископов, чтобы утвердить там Христианскую Веру и власть свою,\r\nк неудовольствию Рижских Немцев, которые считали себя господами Эстонии.\r\nШведы также прибыли в сию несчастную землю, также хотели крестить язычников.\r\nБедные жители не знали, кого слушаться:\r\nибо их мнимые просветители ненавидели друг друга, и Датчане повесили одного Чудского старейшину за то, что он дерзнул принять крещение от Немцев!\r\nВ сей крайности народ Эзельский вооружился, побил Шведов, взял приступом новую крепость, основанную Датчанами на Эзеле.\r\nСкоро мятеж сделался общим в разных областях Ливонских: граждане Феллина, Юрьева, Оденпе согласно изъявляли ненависть к Немцам;\r\nумертвили многих Рыцарей, Священников, купцов, и мечи, обагренные их кровию, были посылаемы из места в место в знак счастливого успеха.\r\nУже все жители северной Ливонии торжественно отреклись от Христианства, вымыли свои домы, как будто бы оскверненные его обрядами,\r\nразрушили церкви и велели сказать Рижскому Епископу, что они возвратились к древней Вере отцев и не оставят ее, пока живы.\r\nВ сих обстоятельствах старейшины их призвали Россиян в города свои, уступили им часть богатства, отнятого у Немцев, и послали дары к Новогородскому Князю, моля его о защите.\r\nЯрослав, собрав около 20 000 воинов, вступил в Ливонию.\r\nЖители встретили его с радостию, выдавали ему всех Немцев, заключенных ими в оковы, и приняли Россиян как друзей в Юрьеве, Оденпе и других местах.\r\nКнязь Новогородский хотел идти к Риге; но убежденный Послами Эзельскими, обратился к Эстонии, чтобы освободить сию землю от ига Датчан.\r\nБлиз Феллина он к изумлению своему увидел трупы многих Россиян повешенных:\r\nРыцари, предупредив его, снова завладели сею крепостию и бесчесловечно умертвили бывших там Новогородских воинов.\r\nОгорченный Ярослав клялся жестоким образом отмстить за такое злодейство, но вместо Рыцарей наказал одних невинных жителей Феллинской области: лил их кровь, жег домы;\r\nдовершил бедствие сих несчастных, которые искали убежища в диких лесах, стеная от Немцев, Россиян и болезней.\r\n- Удовлетворив своему гневу, Ярослав соединился с приморскими жителями Эстонии, осадил Ревель, или Колывань, и стоял под его стенами четыре недели без всякого важного успеха.\r\nДатчане оборонялись мужественно, столь искусно действуя пращами,\r\nчто утомленный бесполезными приступами Князь снял осаду и возвратился в Новгород, хотя без славы, однако ж с пленниками и добычею.\r\nВ летописи именно сказано, что наши воины принесли тогда с собою немало золота.\r\n[1224 г.\r\n] Народ охотно повиновался Ярославу: но сей Князь - не известно для чего - сам не захотел остаться в Новегороде, и Георгий вторично прислал на его место юного сына своего, Всеволода.\r\nНадлежало обуздывать Литву, бороться с властолюбивыми Немцами в Ливонии, наблюдать Датчан: а Князь Новогородский был десятилетний отрок!\r\nего именем правили чиновники:\r\nчтобы удержать за Россиею Дерпт, они уступили сей город одному из Владетелей Кривских, мужественному Вячку, который начальствовал прежде в двинском замке Кукенойсе.\r\nИмея у себя не более двух сот воинов, он утвердил свое господство в северной Ливонии:\r\nбрал дань с жителей, строго наказывал ослушников, беспрестанно тревожил Немцев и счастливо отразил приступ их к Юрьеву.\r\nТогда Епископ Альберт созвал всех Рыцарей, странствующих богомольцев, купцов, Латышей и сам выступил из Риги, окруженный Монахами, Священниками.\r\nСие войско расположилось в шатрах около Юрьева, и Вячко равнодушно смотрел на все приготовления Немцев.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Дневник провинциала в Петербурге автора Салтыков-Щедрин М","role":"user"},{"content":"Не украли ли мы в \"Пекине\" серебряную ложку? не убили ли мы на скорую руку полового? не вели ли нас на веревочке? - вот этого-то именно я и не мог восстановить в своей памяти.\r\nЯ припоминал, что со мною уже был почти такой же случай в молодости.\r\nВ то время я был студентом Московского университета и охотно беседовал об искусстве (святое искусство!) в трактире \"Британия\".\r\nОднажды, находясь в хорошей компании, я выпил, рюмку за рюмкой, рублей на двадцать ассигнациями водки и, совершивши этот подвиг, исчез.\r\nГде я был? этого я совершенно не помню, но дело в том, что через какие-нибудь полчаса я опять воротился в \"Британию\", но воротился...\r\nбез штанов! Можно себе представить, как изумило меня это обстоятельство, когда я, переночевав в \"Британии\" на бильярде, на другой день проснулся! И что ж оказалось?\r\n- что штаны мои преспокойно лежат у меня дома! Что я нарочно приходил домой, чтобы их снять, и, совершивши этот подвиг, отправился назад в \"Британию\"!\r\n- Да каким же образом это случилось? Я говорил что-нибудь? Приказывал? - допрашивал я своего слугу.\n - Ничего не изволили приказывать. Изволили прийти, сняли и опять ушли-с.\r\n- Да что же я еще-то делал?\n - Изволили прийти-с, сняли и опять ушли-с. Так вот на какие подвиги я способен...\r\nИ вдруг, в ту самую минуту, когда мне все это припоминалось, дверь нашей комнаты отворилась, и перед нами очутился расторопный малый в мундире помощника участкового надзирателя.\r\nОказалось, что мы находимся у него на квартире, что мы ничего не украли, никого не убили, а просто-напросто в безобразном виде шатались ночью по улице.\r\n- Каким же образом у вас-то мы очутились? - полюбопытствовал Прокоп.\r\n- Да просто шел я, по должности, дозором-с; ну, вижу, благородные люди... не могут объяснить место жительства-с...\n Никогда не бывало мне до такой степени стыдно...\n\n III\r\nПользуясь моею нравственною рыхлостью, Прокоп завалил меня проектами, чтение которых чуть-чуть не нацело меня на мысль о самоубийстве.\r\nИстинно, только бог спас мою душу от конечной погибели... Но буду рассказывать по порядку.\r\nПрежде всего, при одном воспоминании о моем последнем приключении мне было так совестно, что я некоторое время не мог подумать о себе, не покрасневши при этом.\r\nПосудите сами:\r\nприехать в Петербург, в этот, так сказать, центр российской интеллигенции, и дебютировать тем, что,\r\nпо истечении четырех недель, очутиться, неведомо каким образом, в квартире помощника участкового надзирателя Хватова!\r\nЯ взглянул на себя в зеркало - и ужаснулся: лицо распухло, глаза заплыли и даже потеряли способность делаться круглыми.\r\nС каким-то щемящим чувством безнадежности бродил я в халате из угла в угол по моему номеру и совершенно явственно чувствовал, как меня сосет. Именно \"сосет\" - и ничего больше.\r\nЕсли б кто-нибудь спросил меня, что со мною делается, я положительно ничего другого не нашелся бы ответить, кроме этого странного слова \"сосет\".\r\nНе то тоска, не то смутное напоминание об адмиральском часе.\r\nК довершению позора, в течение целой недели, аккуратно изо дня в день, меня посещал расторопный поручик Хватов и с самою любезною улыбкой напоминал мне о моем грехопадении.\r\nПридет, сядет, закурит папироску и начнет:\r\n-Иду, знаете, дозором, и вдруг вижу - благородные люди! И можно сказать, даже в очень веселом виде-с! Время, знаете, ночное-с...\r\nместожительства объявить не могут... Ну-с, конечно, как сам благородный человек... по силе возможности-с... Сейчас к себе на квартиру-с... Диван-с, подушки-с...\r\n- То есть так я вам благодарен! так благодарен! - заверял я, в свою очередь, весь пунцовый от стыда, - кажется, умирать стану, а услуги вашей не забуду!\r\n- Помилуйте! что же-с! благородные люди... время ночное-с... местожительства объявить не могут... диван, подушки-с...\r\nИ таким образом целых семь дней сряду. Придет, выкурит три-четыре папиросы, выпьет рюмку водки, закусит и уйдет. Под конец даже так меня полюбил, что начал говорить мне ты.\r\n\"Дедушка Матвей Иваныч! - думалось мне в эти минуты, - воображал ли ты когда-нибудь, чтоб твой потомок мог покрыть себя подобным позором!\r\nТы, который, выходя грузным из рязанско-козловско-тамбовского клуба, не торопясь влезал в экипаж, подсаживаемый верными слугами,\r\nи затем благополучно следовал до постоялого двора, где ожидали тебя и взбитая перина, и теплое пуховое одеяло!\r\nТы, который о самом имени полиции знал только потому, что от времени до времени приходилось посылать какого-нибудь Андрюшкупьяницу или Ионку-подлеца в часть!\r\nМог ли ты представить себе, что твой родной внук, как какой-нибудь беспаспортный мещанин,\r\nпроведет целую ночь в самом сердце той самой полиции, о которой ты знал только понаслышке, как о вместилище клопов, блох и розог!\r\nЧто этот внук будет поднят на улице (позор! у него нет ни экипажа, ни верных слуг, ни цуга лошадей!\r\n) и призрен, буквально призрен расторопным полицейским поручиком Хватовым! Что этот самый Хватов будет заявлять претензию на вечную признательность сердца со стороны твоего внука!\r\nчто он будет прохаживаться с ним по водочке, и наконец, в минуту откровенности, скажет ему \"ты\"!\r\nПозор!!\n И вот, о реформы, горькие ваши плоды!\r\nКаким же образом, после всего этого, утишить негодующее сердце? каким образом сдержать благородные порывы? Реформы!!\r\nВот Прокоп - так тот мигом поправился. Очевидно, на него даже реформы не действуют.\r\nГолова у него трещала всего один день, а на другой день он уже прибежал ко мне как ни в чем не бывало и навалил на стол целую кипу проектов.\r\n- Читать ли? - молвил я робко, - как бы опять не запить!\r\n- Как не читать! надо читать! зачем же ты приехал сюда! Ведь если ты хочешь знать, в чем последняя суть состоит, так где же ты об этом узнаешь, как не тут!\r\nВот, например, прожект о децентрализации - уж так он мне понравился! так понравился! И слов-то, кажется, не приберешь, как хорошо!\r\n- А что?\r\n- Да чтобы, значит, везде, по всему лицу земли... по зубам чтоб бить свободно было... вот это и есть самая децентрализация!\r\nПрокоп, по обыкновению своему, залился смехом.\r\nИ черт его знает, что это за смех у Прокопа - никак понять не могу! Действительно ли звучит в нем ирония, или это только так, избыток веселонравия, который сам собой просится наружу?\r\nВот, кажется, и хохочет человек над децентрализацией с точки зрения беспрепятственного и повсеместного битья по зубам,\r\nа загляните-ка ему в нутро - ан окажется, что ведь он и впрямь ничего, кроме этой беспрепятственности, не вожделеет!\r\nВот и поди разбери, как это в нем разом укладывается: и тоска по мордобитию, и несомненнейшая язвительнейшая насмешка над этою самою тоской!\r\n- А уж ежели, - продолжал между тем Прокоп, - ты от этих прожектов запьешь, так, значит, линия такая тебе вышла.\r\nОно, по правде сказать, трудно и не запить. Все бить да сечь, да стрелять...\r\nколи у кого чувствительное сердце - ну просто невозможно не запить! Ну, а ежели кто закалился - вот как я, например, - так ничего.\r\nБольшую даже пользу нахожу. Светлые мысли есть - ей-богу!\r\nОпять хохот, этот загадочный, расстраивающий нервы хохот!\r\nНо так как у меня голова все еще была несвежа, то я два дня сряду просто-напросто пробродил из угла в угол и только искоса поглядывал на кипу писаной бумаги.\r\nА в груди между тем сосало, и бог знает каких усилий мне стоило, чтоб не крикнуть: водки и закусить!\r\nВоздержаться от этого клича было тем труднее, что у лакеев chambres garnies {меблированные комнаты.\r\n} есть привычка, и притом препоганая: поминутно просовывает, каналья, голову в дверь и спрашивает: что прикажете? Ну, что я могу приказать?\r\nЧто могу я ответить на его вызывающий вопрос, кроме: водки и закусить! Вот дедушка Матвей Иваныч - тот точно мог разные приказания отдавать, а я - что я могу?!\r\nОднако, повторяю, бог спас, и, может быть, я провел бы время даже не совсем дурно, если б не раздражали меня,\r\nво-первых, периодические визиты поручика Хватова и, во-вторых, назойливость Прокопа.\r\nПомимо этих двух неприятностей, право, все было хорошо.\r\nЯ находился в том состоянии, когда голова, за несколько времени перед тем трещавшая, начинает мало-помалу разгуливаться.\r\nНастоящим образом еще ничего не понимаешь, но кое-какие мысли уж бродят.\r\nПодойдешь к печке - и остановишься; к окну подойдешь - и посмотришь.\r\nЧто в это время бродит в голове - этого ни под каким видом не соберешь, а что бродит нечто - в том нет ни малейшего сомнения.\r\nПо временам даже удается иное схватить. Вот сейчас мелькнуло: хорошо бы двести тысяч выиграть - и ушло.\r\nПотом: какое это в самом деле благодеяние, что откупа уничтожены, - и опять ушло.\r\nВообще, все приходит и уходит до такой степени как-то смутно, что ни встречать, ни провожать нет надобности. И вдруг канальская мысль: не приказать ли водки?\r\n- Ну, нет, брат, шалишь! водка - это, брат, яд! Вспомни, как ты в \"Старом Пекине\" чуть-чуть полового не ушиб и как потом в квартире у поручика Хватова розоперстую аврору встречал!\r\nУшло.\r\nИ проходят таким образом часы за часами спокойно, безмятежно, даже почти весело! Все бы ходил да мечтал, а о чем бы мечтал - и сам не знаешь!\r\nВот, кажется, сейчас чему-то блаженно улыбался, по поводу чего-то шевелил губами, а через мгновенье - смотришь, забыл! Да и кто знает? может быть, оно и хорошо, что забыл.\r\n..\r\nВот что совсем уж нехорошо - это Прокоп, который самым наглым образом врывается в жизнь и отравляет лучшие, блаженнейшие минуты ее.\r\nКаждый день, утром и вечером, он влетает ко мне и начинает приставать и даже ругаться.\r\n- Ну что, прочел?\r\n- Да, право, душа моя, боюсь я...\n - Что же ты после этого за патриот, коли не хочешь знать, в чем нынешняя суть состоит!\n - Да запью я! чувствует мое сердце, что запью!\r\n- Так ты помаленьку, не вдруг! Сперва \"о децентрализации\", потом \"о необходимости оглушения, в смысле временного усыпления чувств\", потом \"о переформировании де сиянс академии\".\r\nЕсть даже прожект \"о наижелательнейшем для всех сторон упразднении женского вопроса\".\r\nЧестью тебе ручаюсь: начни только! Пригубь! Не успеешь и оглянуться, как сам собой, без масла, всю груду проглотишь!\r\nИ я начал.\r\nНо я приступил не вдруг. Сначала произвел наружный осмотр, причем оказалось, что все прожекты были коротенькие, на одном, много на двух листах.\r\nПотом перечитал заглавия и убедился, что везде говорилось об упразднении и уничтожении,\r\nи только один прожект трактовал о расширении, но и то - о расширении области действия квартальных надзирателей.\r\nЗатем мною овладела моя обычная привычка резонировать по поводу выеденного яйца, и я уже на целые сутки сделался неспособным ни к каким дальнейшим исследованиям.\r\nОдни названия навели на меня какие-то необыкновенно тоскливые мысли, от которых я не мог отделаться ни насвистыванием арий из \"Герцогини Герольштейнской\",\r\nни припоминанием особенно характерных эпизодов из последних наших трактирных похождений,\r\nни даже закусыванием соленого огурца, каковое закусывание, как известно, представляет, во время загула, одно из самых дивных, восстановляющих средств (увы!\r\nдаже и это средство отыскано не мною, непризнанным Гамлетом сороковых годов, а все тем же дедушкой Матвеем Иванычем!).\r\nВо имя чего, думалось мне, волнуются и усердствуют из глубины своих усадьб отставные прапорщики, ротмистры, полковники? из-за чего напрягают мозги выгнанные из службы подьячие?\r\nчто породило это ужаснейшее творчество, которым заражены российские грады и веси и печальный плод которого - вот эта груда прожектов, которую мне предстоит перечитать?\r\nВникните пристальнее в процесс этого творчества, и вы убедитесь, что первоначальный источник его заключается в неугасшем еще чувстве жизни,\r\nтой самой \"жизни\", с тем же содержанием и теми же поползновениями, о которых я говорил в предыдущих моих дневниках.\r\nВсе мы:\r\nпоручики, ротмистры, подьячие, одним словом, все, причисляющие себя к сонму представителей отечественной интеллигенции,\r\n- все мы были свидетелями этой \"жизни\", все воспитывались в ее преданиях,\r\nи как бы мы ни открещивались от нее, но не можем, ни под каким видом не можем представить себе что-либо иное,\r\nчто не находилось бы в прямой и неразрывной связи с тем содержанием, которое выработано нашим прошедшим.\r\nВсе мы хотим жить именно тем самым способом, каким жил дедушка Матвей Иваныч, то есть жить хоть безобразно (увы!\r\nдо других идеалов редкие из нас додумались), но властно, а не слоняться по белу свету, выпуча глаза.\r\nЭта перспектива \"слоняния\" раздражает нас.\r\nБыл момент, когда мы искренно поверили, что в раскладывании гранпасьянса заключается единственно возможная, так сказать, провиденциальная роль наша в будущем.\r\nБыл момент, когда мы не шутя ощутили, что почва ушла из-под ног наших и что нам остается только бежать, бежать и бежать.\r\nИ теперь, при одном воспоминании об этом ужасном времени, скверно делается во рту. Но инстинкт самосохранения спас нас.\r\nОн заставил нас оглянуться и подумать. Оглянулись, подумали - видим: мы те же, да и кругом нас все то же.\r\nИ мы \"dansons, chantons et buvons\", и кругам нас \"chantons, dansons et buvons\".\r\nКонечно, некоторые подробности изменились, но разве подробности когда-нибудь составляли что-нибудь существенное? Сегодня они имеют один вид, завтра - будут иметь другой.\r\nЕсли главная основа жизни не поколеблена, то нет ничего легче, как дать подробностям ту или другую форму - какую хочешь.\r\nСегодня у нас - la grandeur d'ame est a l'ordre du jour {величие души поставлено в порядок дня.\r\n}, а завтра - alea jacta est! {жребий брошен!} - на очереди будут: натиск и быстрота!\r\nСтало быть, ежели нам, отставным корнетам, ротмистрам и подьячим, показалось на минуту, что почва ускользает из-под наших ног,\r\nто это именно только показалось, а на самом деле ничего нового не произошло, кроме кавардака, умопомрачения, труса и т.\r\nд. Стало быть, надо только разъяснить, рассеять и затем - настоять.\r\nМы струсили, как дети, сами не зная чего; мы призрачную жизнь, простую взбалмошлую накипь, признали за нечто реальное и устойчивое.\r\nНет! шалишь!\r\nМы докажем миру, что все эти призраки можно рассеять совершенно просто и легко:","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Толстой Л","role":"user"},{"content":"Поглядев на портрет с минуту, Алексей Александрович вздрогнул так, что губы затряслись и произвели звук \"брр\", и отвернулся.\r\nПоспешно сев в кресло, он раскрыл книгу.\r\nОн попробовал читать, но никак не мог восстановить в себе весьма живого прежде интереса к евгюбическим надписям. Он смотрел в книгу и думал о другом.\r\nОн думал не о жене, но об одном возникшем в последнее время усложнении в его государственной деятельности, которое в это время составляло главный интерес его службы.\r\nОн чувствовал, что он глубже, чем когда-нибудь, вникал теперь в это усложнение и что в голове его нарождалась - он без самообольщения мог сказать - капитальная мысль,\r\nдолженствующая распутать все это дело, возвысить его в служебной карьере, уронить его врагов и потому принести величайшую пользу государству.\r\nКак только человек, установив чай, вышел из комнаты, Алексей Александрович встал и пошел к письменному столу.\r\nПодвинув на середину портфель с текущими делами,\r\nон с чуть заметною улыбкой самодовольства вынул из стойки карандаш и погрузился в чтение вытребованного им сложного дела, относившегося до предстоящего усложнения.\r\nУсложнение было такое.\r\nОсобенность Алексея Александровича, как государственного человека, та, ему одному свойственная,\r\nхарактерная черта, которую имеет каждый выдвигающийся чиновник, та, которая вместе с его упорным честолюбием,\r\nсдержанностью, честностью и самоуверенностью сделала его карьеру, состояла в пренебрежении к бумажной официальности,\r\nв сокращении переписки, в прямом насколько возможно, отношении к живому делу и в экономности.\r\nСлучилось же, что в знаменитой комиссии 2 июня было выставлено дело об орошении полей Зарайской губернии,\r\nнаходившееся в министерстве Алексея Александровича и представлявшее резкий пример неплодотворности расходов и бумажного отношения к делу.\r\nАлексей Александрович знал, что это было справедливо. Дело орошения полей Зарайской губернии было начато предшественником предшественника Алексея Александровича.\r\nИ действительно, на это дело было потрачено и тратилось очень много денег и совершенно непроизводительно, и все дело это, очевидно, ни к чему не могло привести.\r\nАлексей Александрович, вступив в должность, тотчас же понял это и хотел было наложить руки на это дело;\r\nно в первое время, когда он чувствовал себя еще нетвердо, он знал, что это затрогивало слишком много интересов и было неблагоразумно;\r\nпотом же он, занявшись другими делами, просто забыл про это дело.\r\nОно, как и все дела, шло само собою, по силе инерции.\r\n(Много людей кормилось этим делом, в особенности одно очень нравственное и музыкальное семейство: все дочери играли на струнных инструментах.\r\nАлексей Александрович знал это семейство и был посаженным отцом у одной из старших дочерей.\r\n) Поднятие этого дела враждебным министерством было, по мнению Алексея Александровича, нечестно,\r\nпотому что в каждом министерстве были и не такие дела, которых никто, по известным служебным приличиям, не поднимал.\r\nТеперь же, если уже ему бросали эту перчатку, то он смело поднимал ее и требовал назначения особой комиссии для изучения и поверки трудов комиссии орошения полей Зарайской губернии;\r\nно зато уже он не давал никакого спуску и тем господам.\r\nОн требовал и назначения еще особой комиссии по делу об устройстве инородцев.\r\nДело об устройстве инородцев было случайно поднято в комитете 2 июня и с энергиею поддерживаемо\r\nАлексеем Александровичем как не терпящее отлагательства по плачевному состоянию инородцев.\r\nВ комитете дело это послужило поводом к пререканию нескольких министерств.\r\nМинистерство, враждебное Алексею Александровичу, доказывало, что положение инородцев было весьма цветущее и что предполагаемое переустройство может погубить их процветание,\r\nа если что есть дурного, то это вытекает только из неисполнения министерством Алексея Александровича предписанных законом мер.\r\nТеперь Алексей Александрович намерен был требовать: во-первых, чтобы составлена была новая комиссия, которой поручено бы было исследовать на месте состояние инородцев;\r\nво-вторых, если окажется, что положение инородцев действительно таково, каким оно является из имеющихся в руках комитета официальных данных,\r\nто чтобы была назначена еще другая, новая ученая комиссия для исследования причин этого безотрадного положения инородцев с точек зрения:\r\nа) политической, б) административной, в) экономической, г) этнографической, д) материальной и е) религиозной;\r\nв-третьих, чтобы были затребованы от враждебного министерства сведения о тех мерах,\r\nкоторые были в последнее десятилетие приняты этим министерством для предотвращения тех невыгодных условий, в которых ныне находятся инородцы, и, в-четвертых, наконец,\r\nчтобы было потребовано от министерства объяснение о том, почему оно, как видно из доставленных в комитет сведений за NN 17015 и 18308,\r\nот 5 декабря 1863 года и 7 июня 1864, действовало прямо противоположно смыслу коренного и органического закона, т.\r\n.., ст. 18, и примечание к статье 36. Краска оживления покрыла лицо Алексея Александровича, когда он быстро писал себе конспект этих мыслей.\r\nИсписав лист бумаги, он встал, позвонил и передал записочку к правителю канцелярии о доставлении ему нужных справок.\r\nВстав и пройдясь по комнате, он опять взглянул на портрет, нахмурился и презрительно улыбнулся.\r\nПочитав еще книгу о евгюбических надписях и возобновив интерес к ним, Алексей Александрович в одиннадцать часов пошел спать,\r\nи когда он, лежа в постели, вспомнил о событии с женой, оно ему представилось уже совсем не в таком мрачном виде.\r\nXV\r\nХотя Анна упорно и с озлоблением противоречила Вронскому, когда он говорил ей, что положение ее невозможно,\r\nи уговаривал ее открыть все мужу, в глубине души она считала свое положение ложным, нечестным и всею душой желала изменить его.\r\nВозвращаясь с мужем со скачек, в минуту волнения она высказала ему все; несмотря на боль, испытанную ею при этом, она была рада этому.\r\nПосле того как муж оставил ее, она говорила себе, что она рада, что теперь все определится, и по крайней мере не будет лжи и обмана.\r\nЕй казалось несомненным, что теперь положение ее навсегда определится. Оно может быть дурно, это новое положение, но оно будет определенно, в нем не будет неясности и лжи.\r\nТа боль, которую она причинила себе и мужу, высказав эти слова, будет вознаграждена теперь тем, что все определится, думала она.\r\nВ этот же вечер она увидалась с Вронским, но не сказала ему о том, что произошло между ею и мужем, хотя, для того чтобы положение определилось, надо было сказать ему.\r\nКогда она проснулась на другое утро, первое, что представилось ей, были слова, которые она сказала мужу, и слова эти ей показались так ужасны,\r\nчто она не могла понять теперь, как она могла решиться произнести эти странные грубые слова, и не могла представить себе того, что из этого выйдет.\r\nНо слова были сказаны, и Алексей Александрович уехал, ничего не сказав. \"Я видела Вронского и не сказала ему.\r\nЕще в ту самую минуту, как он уходил, я хотела воротить его и сказать ему, но раздумала, потому что было странно, почему я не сказала ему в первую минуту.\r\nОтчего я хотела и не сказала ему?\" И в ответ на этот вопрос горячая краска стыда разлилась по ее лицу. Она поняла то, что ее удерживало от этого; она поняла, что ей было стыдно.\r\nЕе положение, которое казалось уясненным вчера вечером, вдруг представилось ей теперь не только не уясненным, но безвыходным.\r\nЕй стало страшно за позор, о котором она прежде и не думала. Когда она только думала о том, что сделает ее муж, ей приходили самые страшные мысли.\r\nЕй приходило в голову, что сейчас приедет управляющий выгонять ее из дома, что позор ее будет объявлен всему миру.\r\nОна спрашивала себя, куда она поедет, - когда ее выгонят из дома, и не находила ответа.\r\nКогда она думала о Вронском, ей представлялось, что он не любит ее, что он уже начинает тяготиться ею, что она не может предложить ему себя, и чувствовала враждебность к нему за это.\r\nЕй казалось, что те слова, которые она сказала мужу и которые она беспрестанно повторяла в своем воображении, что она их сказала всем и что все их слышали.\r\nОна не могла решиться взглянуть в глаза тем, с кем она жила. Она не могла решиться позвать девушку и еще меньше сойти вниз и увидать сына и гувернантку.\r\nДевушка, уже давно прислушивавшаяся у ее двери, вошла сама к ней в комнату. Анна вопросительно взглянула ей в глаза и испуганно покраснела.\r\nДевушка извинилась, что вошла, сказав, что ей показалось, что позвонили. Она принесла платье и записку.\r\nЗаписка была от Бетси. Бетси напоминала ей, что нынче утром к ней съедутся Лиза Меркалова и баронесса Шгольц с своими поклонниками, Калужским и стариком Стремовым, на партию крокета.\r\n\"Приезжайте хоть посмотреть, как изучение нравов. Я вас жду\", - кончала она.\r\nАнна прочла записку и тяжело вздохнула.\r\n- Ничего, ничего не нужно, - сказала она Аннушке, перестанавливавшей флаконы и щетки на уборном столике. - Поди, я сейчас оденусь и выйду. Ничего, ничего не нужно.\r\nАннушка вышла, но Анна не стала одеваться, а сидела в том же положения, опустив голову и руки,\r\nи изредка содрогалась всем телом, желая как бы сделать какой-то жест, сказать что-то и опять замирая.\r\nОна беспрестанно повторяла: \"Боже мой! Боже мой!\" Но ни \"боже\", ни \"мой\" не имели для нее никакого смысла.\r\nМысль искать своему положению помощи в религии была для нее, несмотря на то, что она никогда не сомневалась в религии,\r\nв которой была воспитана, так же чужда, как искать помощи у самого Алексея Александровича.\r\nОна знала вперед, что помощь религии возможна только под условием отречения от того, что составляло для нее весь смысл жизни.\r\nЕй не только было тяжело, но она начинала испьтывать страх пред новым, никогда на испытанным ею душевным состоянием.\r\nОна чувствовала, что в душе ее все начинает двоиться, как двоятся иногда предметы в усталых глазах. Она не знала иногда, чего она боится, чего желает.\r\nБоится ли она и желает ли она того, что было, или того, что будет, и чего именно она желает, она не знала.\r\n\"Ах, что я делаю!\" - сказала она себе, почувствовав вдруг боль в обеих сторонах головы.\r\nКогда она опомнилась, она увидала, что держит обеими руками свои волосы около висков и сжимает их. Она вскочила и стала ходить.\r\n- Кофей готов, и мамзель с Сережей ждут, - сказала Аннушка, вернувшись опять и опять застав Анну в том же положении.\r\n- Сережа? Что Сережа? - оживляясь вдруг, спросила Анна, вспомнив в первый раз за все утро о существовании своего сына.\r\n- Он провинился, кажется, - отвечала, улыбаясь, Аннушка.\n - Как провинился?\n - Персики у вас лежали в угольной; так, кажется, они потихонечку один скушали.\r\nНапоминание о сыне вдруг вывело Анну из того безвыходного положения, в котором она находилась.\r\nОна вспомнила ту, отчасти искреннюю, хотя и много преувеличенную, роль матери, живущей для сына, которую она взяла на себя в последние годы,\r\nи с радостью почувствовала, что в том состоянии, в котором она находилась, у ней есть держава, независимая от положения, в которое она станет к мужу и к Вронскому.\r\nЭта держава - был сын. В какое бы положение она ни стала, она не может покинуть сына.\r\nПускай муж опозорит и выгонит ее, пускай Вронский охладеет к ней и продолжает вести свою независимую жизнь (она опять с желчью и упреком подумала о нем), она не может оставить сына.\r\nУ ней есть цель жизни. И ей надо действовать, действовать, чтоб обеспечить это положение с сыном, чтобы его не отняли у ней.\r\nДаже скорее, как можно скорее надо действовать, пока его не отняли у ней. Надо взять сына и уехать. Вот одно, что ей надо теперь делать.\r\nЕй нужно было успокоиться и выйти из этого мучительного положения. Мысль о прямом деле, связывавшемся с сыном, о том, чтобы сейчас же уехать с ним куда-нибудь, дала ей это успокоение.\r\nОна быстро оделась, сошла вниз и решительными шагами вошла в гостиную, где, по обыкновению, ожидал ее кофе и Сережа с гувернанткой.\r\nСережа, весь в белом, стоял у стола под зеркалом и, согнувшись спиной и головой, с выражением напряженного внимания,\r\nкоторое она знала в нем и которым он был похож на отца, что-то делал с цветами, которые он принес.\r\nГувернантка имела особенно строгий вид.\r\nСережа пронзительно, как это часто бывало с ним, вскрикнул: \"А,мама!\r\n\" - и остановился в нерешительности: идти ли к матери здороваться и бросить цветы, или доделать венок и с цветами идти.\r\nГувернантка, поздоровавшись, длинно и определительно стала рассказывать проступок, сделанный Сережей, но Анна не слушала ее; она думала о том, возьмет ли она ее с собою.\r\n\"Нет, не возьму, - решила она. - Я уеду одна, с сыном\".\r\n- Да, это очень дурно, - сказала Анна и, взяв сына за плечо, не строгим, а робким взглядом, смутившим и обрадовавшим мальчика, посмотрела на него и поцеловала.\r\n- Оставьте его со мной, - сказала она удивленной гувернантке и, не выпуская руки сына, села за приготовленный с кофеем стол.\r\n- Мама! Я... я... не... - сказал он, стараясь понять по ее выражению, что ожидает его за персик.\r\n- Сережа, - сказала она, как только гувернантка вышла из комнаты, - это дурно, но ты не будешь больше делать этого? Ты любишь меня?\r\nОна чувствовала, что слезы выступают ей на глаза. \"Разве я могу не любить его? - говорила она себе, вникая в его испуганный и вместе обрадованный взгляд.\r\n- И неужели он будет заодно с отцом, чтобы казнить меня? Неужели не пожалеет меня?\" Слезы уже текли по ее лицу, и, чтобы скрыть их, она порывисто встала и почти выбежала на террасу.\r\nПосле грозовых дождей последних дней наступила холодная, ясная погода. При ярком солнце, сквозившем сквозь отмытые листья, в воздухе было холодно.\r\nОна вздрогнула и от холода и от внутреннего ужаса, с новою силою охвативших ее на чистом воздухе.\r\n- Поди, поди к Mariette, - сказала она Сереже, вышедшему было за ней, и стала ходить по соломенному ковру террасы.\r\n\"Неужели они не простят меня, не поймут, как это все не могло быть иначе?\" - сказала она себе.\r\nОстановившись и взглянув на колебавшиеся от ветра вершины осины с отмытыми, ярко блистающими на холодном солнце листьями,","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Полунощники автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"Я искал облегчения от тоски и томления духа и явился просто в чине ожидателя.\r\nКак человек средний, я был помещен по непосредственному усмотрению дам в маленькой комнате верхнего этажа.\r\nНе зная, как здесь лучше вести себя, я присматривался во всем к другим и старался делать то, что делают опытные люди.\r\nТолько таким - образом я и мог попасть в господствующий тон приютившего меня учреждения, что было необходимо.\r\nЯ не хотел обнаруживать никакого диссонанса в чувствах и настроении группы необыкновенных людей, по лицам которых было видно,\r\nчто все они прибыли сюда с очень большими и смелыми надеждами и хотят во что бы то ни стало получить, что кому нужно.\r\nЯ \"припадал\" с ними везде, где они припадали, и держался сколь можно ближе всех их обычаев, и скоро ощутил, что это невыразимо тяжело и неописуемо скучно.\r\nПритом мне казалось, что здесь все особенно друг друга остерегаются и боятся и что я приехал,\r\nочевидно, напрасно, потому что пребывание здесь не может мне представить ничего интересного.\r\nЯ ошибался.\r\nВечером я погулял немножко в одиночестве по городу и это произвело на меня еще более удручающее впечатление:\r\nизобилие портерных и кабаков, группы солдат, испитые тени какой-то бродяжной рвани и множество снующих по тротуарам женщин известной жалкой профессии.\r\nЯ должен бы помнить, что благодать преобладает там, где преизбыточествует грех, но я это забыл и возвратился домой подавленный и с окончательно расстроенными нервами;\r\nя наскоро напился чаю в \"беседной\" и потом вышел постоять на крыльцо, но, кажется, потревожил кухарку в тальме.\r\nОна разговаривала с какою-то военною особою и все повторяла: \"Ну так что!.. А мне хоть бы чтошеньки\".\r\nЧтобы не сердить ее, я ушел в свой номер с решительным намерением уснуть как можно крепче до утра, а завтра встать пораньше и уехать восвояси утром же, ничего не дожидаясь.\r\nУсталость и скука сильно клонили меня к изголовью довольно сносной постели, которую я, впрочем, на всякий случай посыпал порядком порошком персидской ромашки.\r\nНамерение хорошо спать, однако, не удалось.\r\nСначала мне все страшно казалось:\r\nнет ли в кровати клопов, с которыми я в моей кочевой жизни имел много неприятных столкновений на русских ночлегах, а потом стало лезть в голову желание определить себе:\r\nв какую это я попал компанию, что это за люди - больше дурные или больше хорошие, больше умные или больше глупые, простаки или надувалы?\r\nИ никак я этого не мог разобрать и не знал, как их назвать и к какой отнести категории.\r\nА между тем сон развеялся, и мне вместо отдыха угрожала раздражающая тоска бессонной ночи.\r\nНо, по счастию, едва все стихло в коридорах, как по обе стороны моей комнаты пошли ночные звуки.\r\nУ меня оказалось разговорчивое соседство, на которое я сначала сердился, а потом увлекся и начал слушать.\r\nСправа пришлись у меня соседи только досадительные и даже, кажется, не совсем с чистою совестью.\r\nПо говору слышно было, что тут, должно быть, помещены какой-то старичок со своею старушкою.\r\nОни все что-то перекладывали и бурчали, причем старик употреблял букву ш вместо с и ж вместо з, а также он употреблял что-то и из \"штакана\" и называл это \"анкор\".\r\nУ них, очевидно, было какое-то беспокойное домашнее обстоятельство, которое они приехали уладить и кому-то угрожать, но при этом они и сами ощущали какой-то большой страх за себя.\r\nВпрочем, больше беспокоилась одна старуха, которая была, очевидно, довольно трусливого десятка, а старик был отважен.\r\n- Ничего, мама, - говорит он старушке, - ничего, \"не робей, воробей\". Это штарая наша кавкажская поговорка.\r\nТы увидишь, что он нам дашт - непременно дашт... плохо-плохо, что четвертную дашт. Меньше ехать не штоило.\r\n- Хорошо, если даст!\r\n- Дашт, нельзя, чтобы не дал, я уж шамую жадобрил, и ключницу тоже.\r\nШама-то вше поняла, как я могу ей и вред и польжу шделать, - могу штаратьша вше ужнавать, и она будет жа наш штаратьша,\r\n- Очень ты ей нужен!\r\n- Нет, мамка, нужен. Ей надо жнать, кто ш какими мышлями приежжает, а я, жнаешь... я вше што ешть в человеке - вше это могу ужнать и шкажать.\r\nЯ буду чашто шуда публику шопровождать и шо вшеми ражговаривать и от каждого его прошлую жижть ужнавать, а они потом будут их этим удивлять, что вше жнают.\r\nЯ им хорошо придумал. Я надобный! Ну, давай же анкор!\r\n- А ты теперь как ей сказался?\n - Как? Как мы ш тобой решили, так я и шкажался:\r\nиж благородных, кавкажшкой армии, брошены - непочтительный шын - шкажок начиталша... Ну, давай анкор!\r\n- Что он богу не молится, ты это сказал?\r\n- Да, шкажал: шкажал, что и богу не молитша и что шлужить не жахотел, а шапоги шьет... и у жидов швечки пошле шабаша убирает, Я вше шкажал и дай мне жа это шомужки и анкор!\r\nА старушка отвечала:\n - Семужки на, а анкор не надо.\n - Отчего же не надо? Я именно хочу анкор.\n - Так, нельзя анкор.\r\n- Что жа так! что жа нельжа!.. Налей, налей мне, мама, штаканчик! Я умно, хорошо вждумал, - мы теперь уштроимша.\r\nОна налила, а он выпил и крякнул.\n - Тише! - остерегла его старушка.\n - Чего ты вше так боишьша?\n - Всего боюсь.\n - Не бойша, вше пуштаки... ничего не бойша.\r\n- Скандал может выйти.\n - Какой шкандал? Отчего?\n - Еще спрашивает: отчего? будто не знает.\n - Да, не жнаю.\n - Ведь мы с чужою рекомендациею приехали.\r\n- Да, ну, так што ж такое?\n - Те, соседние жильцы, ее теперь небось ведь хватились - своей рекомендации-то.\n - Может быть, и хватилишь...\r\n- Ну, они сюда и придерут,\n - АН не придерут,\n - Почему?\n - Дай анкор, тогда шкажу-почему.\n - Пьяница!\n - Шовшем нет, а я умный человек. Дай анкор,\r\n- Отчего же жильцы не могут приехать?\n - Налей анкор, так шкажу.\r\nОна налила, а он выпил и сказал, что подал вчера \"подозрение\" на каких-то своих соседних жильцов,\r\nу которых этими супругами, надо думать, была похищена какая-то блистательная рекомендация.\r\nСтарушка промолчала: очевидно, средство это показалось ей годным и находчивым.\r\nЧерез минуту она спросила его: советовался ли он с кем-то насчет какого-то придуманного сновидения и что ему сказали?\r\nСтаричок отвечал, что советовался, и тотчас же понизил голос и добавил:\n - Она меня отлично научила, как про шон говорить.\n - А как?\r\n- Шмотреть на него, как он шлушает, и ешли он вожмет шебе руку в бок, то тогда шейчаш перештать и больше не шкаживать.\r\nЕшли вжал руки в бок по-офицершки - жначит шердитша. А что ж ты мне анкор? Ведь я беш того не ушну.\r\nЯ закрыл голову подушкой и пролежал так минут двадцать. Стало душно. Я опять раскрыл голову и прислушался. Разговор не то продолжается, не то кончен, и старички даже, кажется, спят.\r\nТак и есть: слышны два сонные дыхания: одно как будто задорится вырабатывать \"анкор\", а другое пускает в ответ тоненькое \"плипли\".\r\n- Encore! {Еще! (франц.).}\n - Пли-пли...\n Травят кого-то или даже, может быть, казнят-расстреливают, что ли, кого-то во сне.\r\nБудь наше место свято!\n Я тихо встал с постели и поскорее завесил своим пледом дверь, из-за которой до слуха моего доползала эта затея.\r\nЖадный тарантул и его ехидна, обнявшиеся на супружеском ложе, для меня исчезли.\n\n III\n\n Зато, чуть стихла эта сцена справа, совсем другая начала обнаруживаться за стеною слева.\r\nГоворили две дамы; одна, младшая, называла старшую: Марья Мартыновна; а другая, старшая, звала эту: - Аичка.\r\n(По купечеству в Москве \"Аичка\" делают в ласкательной форме из имени Раиса).\r\nОни говорили тихо и так мирно и обстоятельно, что я сразу мог понять даже, как они теперь размещены в своей комнате и как друг к другу относятся.\r\nСтаршая, то есть Марья Мартыновна, вкрадчивым, медовым голосом говорила младшей, Аичке:\r\n- Вот мой ангел, я и рада, что вы у меня улеглись на покой в постельку. Эта комнатка своей чистотой здесь из всех выдающаяся, и постелька мякенькая. И вы понежьтесь, моя милочка.\r\nВы должны хорошенько отдохнуть, иначе вам немыслимо. Вставать вам ни за чем не нужно.\r\nЯ ваши глазурные очи при лампадочке прекрасно вижу, и что только вы подумаете - я сейчас замечу и все вам подам на постельку.\r\n- Нет, я сама встану и лампад закрою, - отвечала Аичка молодым голосом с московской оттяжкой.\n - Ан вот же и не встанете, - вот я лампад уж книжкой и загородила.\r\n- Да уж вы известная - пожилая, да скорая.\n - Да, я и не могу иначе: у меня ведь игла ходит в теле.\r\n- Какая игла в теле?\n - Самая тонкая, одиннадцатый нумер.\n - Зачем же она вам в тело попала?\r\n- По моей скорости: шила и в ладонь ее воткнула - она и ушла в тело. Лекаря ловили, да не поймали.\r\nСказали: \"Сама выйдет\", а она уж тридцать лет во мне по всем местам ходит, а вон не выходит.\r\n.. Вот теперь вашим глазурным очам не больно, и я покойна и буду здесь же у ваших ножек сидеть и потихоньку вас гладить, а сама буду что-нибудь вам рассказывать.\r\n- Нет, не надо меня гладить, я это не люблю! Садитесь в кресло и из кресла мне что-нибудь рассказывайте, - отвечала Аичка.\r\n- А я непременно здесь хочу! Это мое самое любимое - услужить милой даме, в чем приятно, и у ее ножек посидеть и помечтать с ней о каких-нибудь разностях!\r\nВспоминается, как еще, бывало, сами мы молоденькими девушками, до невестинья,\r\nвсе так-то по ночам друг с другом шу-шу про все свои тайности по секрету шушукались, и так, бывало, расшалимся, что и заснем вместе, обнявшись.\r\n- А по-моему, женщине с женщиной обнявшись ласкаться никакой и особенной радости нет, даже и мечтать не о чем.\r\n- Ласки, мой ангел, сами и мечты привлекут, и которые дружные, те для того, уединясь, и мечтают.\r\nРазумеется, не со всякой такая дружба возможна, но если у которой есть настоящий друг, выдающийся, то \"сколько счастья, сколько муки\"!.. Это испытать и не позабыть!\r\n- Ничего не понимаю.\r\n- Удивляюсь! Но я понимаю: у меня в девушках был такой заковычный друг, Шура.\r\nАх, какая была прелесть приятненькая, и зато уж мы любили друг друга!\r\nМамаша, бывало, сердится и говорит: \"Не расточайте вы, дурочки, попусту свои невинные нежности - мужьям ласки оставьте\".\r\nА мы и замуж не хотели, да и что еще ждет замужем-то! Я только и свету видела, что до замужства, а уж как двум Пентефриям в жертву досталась, так и не обрадовалась.\r\n- Как же вы это двум достались? Это интересно.\n - Одного закопала, а за другого вышла.\n - Ах... так!.. Вы за одного после другого вышли!\n - Да, а то как же?\r\n- Вы сказали, что \"двум досталась\".\n - А уж ты подумала, что я вместе была за двумя разом!\n Марья Мартыновна рассмеялась дробным горошком и весело проговорила:\r\n- Ах ты, шалуша, шалуша! Ты думала, что у меня один муж был праздничный, а другой для будни?\r\n- Да ведь это ж тоже бывает.\n - Бывает, мой друг, бывает. В нынешнем свете чего не бывает, но со мной не было.\r\n- Иные ведь обманывают: женатый, да скроет про первую жену, и еще раз женится. Ему за это достанется, а второй женщине ничего.\r\n- Да, если она отведет от себя, что не знала, то тогда ей особенно выдающегося наказания нет,\r\nно только все-таки в суде ее защитники-то процыганят, и прокурор о постыдных вещах расспрашивать будет.\r\n- А какая беда, что спрашивают? через это женщина-то, когда о себе расскажет, так после еще всем интереснее делается; да и с тем же, с кем разведут, после опять жить можно.\r\n- Да, но только уж придется жить все равно как невенчанные.\r\n- Извините-с, настоящий развод пред престолом нынче не делают, в церкви венцов не снимают, а только и всего, что в суде прочитают.\r\n- А все уж по отдельному виду надо прописываться\"\n - Это не важность!\n - Да; по полицейским правилам это все равно, но прислуга меньше уважает.\r\n- Платите больше, и отлично уважать будет.\n - Все - как при законе - так жить нельзя.\n - А при капитале как хочешь жить можно, так это еще и лучше.\r\n- Разумеется, при твоем капитале, как выдающемся, и ты молодая вдова, в двадцать четыре года, так тебе все пути не заказаны, делай что хочешь.\r\nИ я тебе совет дам: не губи время и делай.\r\n- Советуете?\n - От всей моей души советую. Век молодой надо чем помянуть; тоже ведь за стариком-то ты пять лет промучилась - это не шутка.\n - Не вспоминайте мне про него!\r\n- Прости, милуша, прости! Я не знала, что ты про покойников вспоминать боишься.\n - Я его не боюсь, а... мне противно вспомнить, как он храпел ночью.\r\n-Да, уж, мужчина, который если храпит, - это немыслимая гадость.\r\n- Я, бывало, целые ночи не сплю, заверну голову одеялом и сижу в постели, да и плачу. А теперь если приснится, как он храпел, сразу весь сон и пропадет.\r\n- Да, кто храпит, им и не стоит жениться, тем больше что это при твоей молодости и при капитале, да еще и при выдающейся красоте...\r\n- Ну, вы мне про мою красоту много не льстите, - я ведь сама себя в зеркало видывала... Разумеется, я так себе - не урод, но аляповата.\n - А чем же вы нехороши?\r\n- Не о том, что нехороша, а я не люблю, если ко мне с лестью подъезжают. Это ведь не ко мне, а все к капиталу.\r\n- Ну, мой друг, я ведь у вас сколько живу, а вы мне про свой капитал до сих пор никогда ничего не объясняли.\r\n- И не обязана. Я и никому никогда о капитале ничего не скажу. Капитал - дело скрытное.\r\n- Я и знать не стараюсь.\r\nЯ взялась быть при вас компанионкою и по хозяйству - в том и состою, и что вы хотите, я то и делаю:\r\nв сад - так провожаю в сад, в театр - так в театр, а сюда захотели ехать - я и здесь пригодна, потому что я и здешние порядки знаю;\r\nа о чем ваше сердечное прошение и желание совершения завтрашней успешной молитвы-этого я не знаю.\r\n- И тоже и это вы никогда не узнаете. О чем я хочу молить - это мое одно дело.\n - Да я и не любопытствую.\r\n- Конечно! И если не будете любопытничать, то вам же спокойней у меня жить будет. А вы мои мечты оставьте - лучше что-нибудь про себя мне рассказывайте.\n - Что же, мой ангел?\r\n- Что-нибудь \"выдающееся\".\n - Ишь, шалуша, как мое слово охватила!\n - Да, я люблю, как вы рассказываете.\n - Нравится?\r\n- Не то что нравится, а как-то... так, бывало, у нас в доме одна монахиня про Гришку Отрепьева рассказывала... сейчас смешно и сейчас жалостно.\r\n- Да, я говорю грамматически. Это многие находили.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Степняк-Кравчинский С","role":"user"},{"content":"В залитой ярким светом комнате, вокруг большого стола, на котором сверкал кипящий самовар, сидело несколько человек -- вся семья Серова и два-три близких приятеля.\r\nПри моем появлении хозяин дома встал мне навстречу и радушно протянул мне обе руки.\r\nБорис Серов был человек уже пожилой. Его длинные густые волосы были почти совершенно белы.\r\nНо не годы посеребрили эту львиную голову, так как Серову едва перевалило за пятый десяток. Он был замешан еще в движении первых лет царствования Александра II.\r\nОколо 1861 года, занимая пост военного врача в Казани,\r\nон принял деятельное участие в военном заговоре Иваницкого и Черняка -- этом замечательном эпизоде русского революционного движения, к сожалению почти позабытом нынешним поколением.\r\nСерову, который только каким-то чудом спасся сам, суждено было видеть собственными глазами беспощадную расправу правительства над всеми его товарищами.\r\nВскоре после этого он переехал в Петербург.\r\nОднако с тех пор он навсегда остался на примете у полиции, которая почти ежегодно являлась к нему с обыском.\r\nРаз десять его арестовывали и сажали в крепость, но арест всегда ограничивался несколькими днями.\r\nСеров был травленый волк, и жандармам никогда не удавалось найти каких-нибудь улик против него.\r\nПравда, он больше не принимал активного участия в движении, так как годы постоянных попыток,\r\nоканчивавшихся неудачами, погасили в нем то, что составляет душу всякой революционной деятельности, -- веру.\r\nОт пылкого энтузиазма юных лет он перешел к тому разъедающему скептицизму,\r\nкоторый является язвой образованных людей в России, где поэтому так мало зрелых людей, а все -- либо юноши, либо старики.\r\nНо никакой скептицизм не мог вытравить из сердца Бориса Серова горячей любви и своего рода культа к тем, кому посчастливилось удержаться в рядах борцов.\r\nЭто чувство, при его рыцарской, безгранично отважной натуре, заставляло его оказывать всякого рода услуги революционерам.\r\nБлагодаря долголетнему опыту он прекрасно овладел всей техникой конспирации.\r\nОн умел превосходно организовать корреспонденцию, отыскивал места для хранения запрещенных изданий, собирал пожертвования, подписки и месячные взносы.\r\nНо в чем ему не было равных, это -- в трудной и важной роли \"укрывателя\".\r\nОн подвизался в ней много лет и раз даже устроил маленькую пирушку, чтобы отпраздновать десятилетний юбилей своего благополучного пристанодержательства.\r\nБудучи человеком в полном смысле слова бесстрашным, он ничего не преувеличивал, никогда не принимал созданные чьим-нибудь живым воображением миражи за действительную опасность.\r\nНо где опасность существовала, там уж он ее не просмотрит.\r\nОн издали чуял приближение жандармов и даже, подобно хорошей охотничьей собаке, обнаруживал следы их пребывания, когда их самих уже не было на месте.\r\nПо осанке стоявшего на углу городового он угадывал, было ли ему приказано следить за его домом или нет.\r\nПо некоторым едва уловимым интонациям в голосе дворника, по тому виду, с каким он снимал шапку при встрече с ним,\r\nСеров решал безошибочно, был ли у того разговор с полицией и в каком смысле.\r\nНа основании каких-то таинственных признаков он мог определить, грозит ли дому обыск или нет.\r\nТот, кого он брал под свое покровительство, был поэтому как у Христа за пазухой.\r\nЧтобы дать понятие о его репутации как \"укрывателя\", достаточно сказать, что именно у него поместили Веру Засулич после суда,\r\nв то время как жандармы рыскали по всему городу, разыскивая ее, и когда для партии было в некотором роде вопросом чести не дать ее им в руки.\r\nСофья Перовская, большая приятельница Серова, говаривала, что раз она видит в окне его квартиры сигнал безопасности,\r\nона входит туда с гораздо большей уверенностью, чем император -- в свой дворец.\r\nТаков был человек, на попечение которого я переходил теперь.\r\nПрисоединившись к компании, сидевшей вокруг стола, я очень весело провел вечер, как и все остальное время, которое пробыл там.\r\nЭто было не только самое безопасное, но и самое приятное из убежищ.\r\nСеров никогда не налагал на человека излишних стеснений, которые бывают столь тягостны, а иногда просто невыносимы.\r\nДнем я обыкновенно работал в одной из задних комнат, чтоб не попасться на глаза кому-нибудь из случайных посетителей или пациентов Серова;\r\nпо вечерам мне разрешалось даже выходить из дому.\r\nНо чаще я проводил вечера дома, среди его семьи, которой украшением были две милые девушки, его дочери;\r\nс ними у меня очень скоро завязалась самая тесная дружба, явление столь обычное у нас в России и столь естественное в данном случае,\r\nпринимая во внимание наши относительные роли -- покровительствуемого и покровительниц.\r\nОднако мое пребывание здесь продлилось не больше недели.\r\nРаз как-то, вернувшись домой к обеду, Серов обратился ко мне и, улыбаясь, произнес с легким кивком головы свое обычное: \n -- Что-то пахнет!\r\n-- Что такое? что такое? -- воскликнули в один голос дамы. \n -- Пока еще ничего особенного, но -- что-то пахнет. \n -- Ждете обыска или что? -- спросил я.\r\n-- Как бы вам сказать, -- ответил Серов задумчиво, точно взвешивая что-то про себя.\r\n-- Немедленного обыска я не жду, а на днях, вероятно, заглянут. Во всяком случае, вам следовало бы перекочевать отсюда.\r\nВозражать было нечего: Серов знал, что говорит.\r\nПосле обеда он отправился предупредить наших, и в тот же вечер я с огорчением распрощался с его радушной семьей и в сопровождении одного приятеля снова пошел колесить по городу.\r\nЧерез несколько дней я узнал, что у Серова действительно был обыск -- \"санитарный визит\", как он называл эти периодические нашествия полиции;\r\nно, ничего не найдя, жандармы принуждены были убраться, как всегда несолоно хлебавши.\r\nIII\r\nОттилия Густавовна Горн была старуха лет семидесяти. Она была датчанка родом и даже плохо говорила по-русски.\r\nВо всяком случае, ей не было никакого дела до наших \"проклятых\" вопросов. И тем не менее это была \"нигилистка\", мало того -- ярая террористка.\r\nИстория ее обращения в нигилизм настолько оригинальна, что заслуживает того, чтобы рассказать о ней.\r\nЕще молодой женщиной Оттилия Густавовна перебралась с первым мужем в Ригу, где вскоре осталась вдовою.\r\nСпустя некоторое время она сочеталась законным браком с одним русским и переехала в Петербург, где ее новый супруг получил какое-то местечко при полиции.\r\nБез сомнения, она мирно дожила бы здесь свои дни, ни разу даже не задумавшись о нигилизме, терроризме и т.\r\nпод., если бы судьбе не было угодно сделать датскую принцессу Дагмару женой наследника русского престола.\r\nКак это ни странно, именно это обстоятельство толкнуло Оттилию Густавовну в ряды недовольных. Вот как это случилось.\r\nКак датчанка и женщина довольно фантастическая, она задалась честолюбивой мечтою доставить своему благоверному одну из многочисленных придворных должностей в штате цесаревны.\r\nДля приведения в исполнение своего проекта Оттилия Густавовна отправилась лично к датскому посланнику, прося его употребить свое влияние в пользу ее мужа на том основании,\r\nчто ее первый супруг с полстолетия тому назад был не то поставщиком чего-то, не то маленьким чиновником при копенгагенском дворе.\r\nКак и следовало ожидать, посланник попросту выпроводил ее. Но Оттилия Густавовна не так-то скоро расставалась с однажды засевшей ей в голову мыслью.\r\nЧерез некоторое время она снова явилась в посольство с теми же приставаниями. На этот раз посланник оказался настолько неучтивым, что расхохотался ей прямо в лицо.\r\nТакая кровная обида возбудила в пылком сердце Оттилии Густавовны чувство неумолимой ненависти к злополучному дипломату.\r\nНо как отплатить ему за оскорбление? К сожалению, ничего не оставалось, как хранить в глубочайших тайниках души свои планы мести без малейшей надежды когда-либо осуществить их.\r\nТак прошли годы.\r\nМежду тем началось революционное движение, и первые террористические акты как громом поразили умы благополучных россиян.\r\nТогда блестящая мысль внезапно осенила голову пылкой старухи.\r\n\"Вот, вот что нужно\", -- повторяла она себе изо дня в день и кончила тем, что воспылала безграничным энтузиазмом к нигилистам.\r\nБыть может, она надеялась, что, начавши с Трепова, Мезенцова и Кропоткина,\r\nони доберутся наконец и до ее смертельного врага и уж наверное величайшего негодяя в мире, датского посланника;\r\nа может быть, и попросту ненависть к одному из представителей высших сословий мало-помалу распространилась на всех ему равных по положению.\r\nТрудно разгадать психологию взбалмошной семидесятилетней старухи. Одно только не подлежало сомнению: Оттилия Густавовна стала ярой террористкой.\r\nОна держала меблированные комнаты, занимаемые преимущественно студентами, которые все почти были более или менее \"сочувствующими\", если не прямо членами партии.\r\nСначала они посмеивались над несколько запоздалым политическим пылом своей хозяйки. Но понемногу они стали относиться к ней серьезнее.\r\nВо время обысков, которых не избегает ни одна почти студенческая квартира, Оттилия Густавовна обнаруживала редкую смелость и находчивость.\r\nОна уносила из-под самого носа жандармов разные компрометирующие бумаги, письма, книги, пользуясь тем, что ее преклонный возраст ставил ее вне всяких подозрений.\r\nА на допросах всегда держала себя с тактом и осторожностью, достойными всяческой похвалы.\r\nСтуденты познакомили ее с некоторыми из членов организации, и, таким образом, она начала свою революционную карьеру хранением у себя запрещенных изданий, конспиративной переписки и т.\r\nд.\r\n, пока наконец не сделалась одной из лучших укрывательниц нелегального люда.\r\nДоверять ей можно было безусловно, так как она была воплощением честности и осторожности, что доказала не раз.\r\nВсе эти черты из ее биографии и характеристики мне сообщил мой спутник, пока мы шагали с ним по улицам столицы,\r\nнаправляясь к маленькому домику на Каменноостровском проспекте, принадлежавшему Оттилии Густавовне.\r\nХозяйка уже поджидала нас. Это была высокая, крепко сложенная женщина, с энергической, почти воинственной осанкой; на вид вы бы дали ей не больше 55-60 лет.\r\nХотя мы виделись в первый раз, она приняла меня с распростертыми объятиями, как родственника, возвратившегося после долгого отсутствия.\r\nТотчас появился на столе самовар с целым подносом всевозможных булочек и печений.\r\nОна показала мне мою комнату, где я нашел решительно все, что мне могло понадобиться для моего удобства и комфорта.\r\nЗа чаем Оттилия с живостью осведомилась о двух-трех из моих приятелей, которым пришлось пользоваться ее гостеприимством.\r\nОчевидно, познакомившись лично с террористами, которыми вначале она восторгалась только издали, она полюбила их с материнской нежностью.\r\nКстати же сказать, она была бездетна. Но вся сила ее привязанности сосредоточивалась на тех, кто находился в данную минуту на ее попечении.\r\nМне стоило большого труда уговорить ее не тормошиться из-за меня без всякой нужды. Но с мужем она решила познакомить меня во что бы то ни стало.\r\nСтарик уже разделся и лежал в постели, но Оттилия Густавовна приказала ему встать,\r\nи через несколько минут он со смущенным видом вошел в мою комнату, наскоро натянув на сухие плечи изорванный халат и шаркая истоптанными туфлями.\r\nС виноватой, кроткой улыбкой на беззубом рте он протянул мне руку, кивая своей лысой головкой.\r\nПочтенный старик был в полном послушании у грозной супруги. \n -- Если нужно, -- сказала Оттилия, сверкнув очами, -- я пошлю его завтра в полицию навести кой-какие справки.\r\nСтаричок, улыбаясь, продолжал кивать головой. \n Энергическая Оттилия и его совратила в нигилизм.\r\nУ этой-то доброй женщины провел я все время, пока не прошла гроза и полиция, погнавшись за другими,\r\nне позабыла наконец обо мне, после чего я мог снова вынырнуть на волю под другим именем и в другой части города.\r\nТАЙНАЯ ТИПОГРАФИЯ\r\nУстроить тайную типографию, дать свободной мысли, борющейся против деспотизма, такое могучее орудие, как печатный станок,\r\n-- это было страстным желанием всех организаций, лишь только они чувствовали себя в силах предпринимать что-нибудь серьезное.\r\nЕще с 1860 года, когда стали появляться первые тайные общества, имевшие целью вызвать крестьянскую революцию, как \"Земля и воля\",\r\n\"Молодая Россия\", мы встречаем у них в зачаточной форме нечто вроде типографий, которые держались, однако, всего лишь по нескольку недель.\r\nЯсно, что вольная пресса, существовавшая в ту пору за границей, даже с таким писателем во главе, как Герцен, уже не удовлетворяла партии действия в России.\r\nЗа последние десять или пятнадцать лет, когда движение приобрело небывалые дотоле размеры и силу, недостаточность вольных станков, работавших в Швейцарии и Лондоне,\r\nдень ото дня становилась очевиднее, и потребность в местной подпольной печати, которая бы могла немедленно отвечать на всякие злобы дня, делалась все более и более настоятельной.\r\nВот почему все быстро сменявшие друг друга революционные организации старались иметь свои типографии.\r\nНо, казалось, какой-то злой рок тяготел над попытками этого рода: все они оказывались крайне недолговечными.\r\nПолиция открывала типографии, лишь только они успевали чем-нибудь заявить о своем существовании.\r\nТак, типография каракозовцев продержалась всего лишь несколько месяцев.\r\nНечаевцы также завели свой печатный станок, но должны были держать его все время закопанным где-то, и только полиция после разгрома организации вынесла его на свет божий.\r\nТипография долгушинцев была захвачена немедленно после выпуска двух первых и единственных листков.\r\nЧайковцы тоже не раз пытались устроить типографию и уже приобрели шрифт и превосходный станок.\r\nНо приступить к работе им не удалось, и пять лет все типографские принадлежности валялись без употребления где-то на чердаке.\r\nДействительно, трудности, с которыми сопряжено устройство тайной типографии в стране, где следят за каждым шагом,\r\nказались непреоборимыми, потому что они связаны с самим характером типографской работы.\r\nМожно прятать книги, газеты, людей;\r\nно как скрыть печатный станок, когда он сам дает о себе знать, во-первых, шумливой и сложной работой,","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги 2 Золото автора Мамин-Сибиряк Д","role":"user"},{"content":"Это уж мамынькино дело: она с ним дружит. Ха-ха...\r\nАх, андел ты мой, Андрон Евстратыч! Пряменько тебе скажу: вдругорядь нашу Фотьянку с праздником делаешь, - впервой, когда россыпь открыл, а теперь - словечком своим озолотил.\r\nОни расстались большими друзьями. Петр Васильич выскочил провожать дорогого гостя на улицу и долго стоял за воротами, - стоял и крестился, охваченный радостным чувством.\r\nЧто же, в самом-то деле, достаточно всякого горя та же Фотьянка напринималась: пора и отдохнуть.\r\nОдна казенная работа чего стоит, а тут компания насела и всем дух заперла. Подшибся народ вконец...\r\nВ свою очередь Кишкин возвращался домой тоже радостный и счастливый, хотя переживал совершенно другой порядок чувств. \n\n\n III\r\nТечением реки Балчуговки завод Балчуговский делился на две неравные части, - правая Нагорная и левая Низменная - Низы.\r\nНазвание завода сохранилось здесь от стародавних времен, когда в Нагорной стоял казенный винокуренный завод, на котором все работы производились каторжными.\r\nВпоследствии, когда открылось золото, Балчуговка была запружена, а при запруде поставлена так называемая золотопромывальная мельница, в течение времени превратившаяся в фабрику.\r\nДругая золотопромывальная мельница была устроена в Фотьянке - месте поселения отбывших каторжные работы.\r\nСамое селение поэтому долгое время было известно под именем Фотьянской мельницы.\r\nНагорная сторона Балчуговского завода служила настоящим каторжным гнездом и всегда сторонилась Низов, где с открытием золота были посажены три рекрутских набора.\r\nПромысловые работы, как и каторжное винокурение, велись военной рукой - с выслугой лет, палочьем и солдатской муштрой.\r\nТогда все горное ведомство было поставлено на военную ногу.\r\nПоселившиеся в Нагорной каторжане, согнанные сюда со всех концов крепостной России, долго чуждались \"некрутов\", набранных из трех уральских губерний.\r\nЭта рознь сохранилась главным образом в кличках: нагорные \"варнаки\", а низовые \"строгали\" и \"швали\".\r\nОт прежних времен на месте бывшей каторги остались еще \"пьяный двор\", где был завод,\r\nразвалины каменного острога, \"пьяная контора\" и каменная церковь, выстроенная каторжными во вкусе Растрелли.\r\nНагорные особенно гордились этой церковью, так как на Низах своей не было и швали должны были ходить молиться в Нагорную. Населения в Балчуговском заводе считалось за десять тысяч.\r\nЗыковский дом стоял недалеко от церкви.\r\nЭто была большая деревянная изба с высоким коньком, тремя небольшими оконцами, до которых от земли не достанешь рукой, и старинными шатровыми воротами с вычурной резьбой.\r\nСтавилась эта изба на расейскую руку, потому что и сам старик Зыков был расейский выходец.\r\nКогда и за что попал он на каторгу - никто не знал, а сам старик не любил разговаривать о прошлом, как и другие старики-каторжане.\r\nДа и всего-то их оставалось в Балчуговском заводе человек двадцать, да на Фотьянке около того же.\r\nГораздо живучее оказывались женщины-каторжанки, которых насчитывалось в Нагорной до полусотни, - все это были, конечно, уже старухи и все до одной семейные женщины.\r\nМужчинам каторга давалась тяжелее, да и попадали они в нее редко молодыми, - а бабы главным образом были молодые.\r\nПервая жена Зыкова тоже была каторжанка. Она умерла рано, оставив после себя сына Якова, которому сейчас было уже под шестьдесят.\r\nСвою избу Зыков ставил при первой жене, которую вспоминал с особенным уважением.\r\nВторая жена была взята в своей же Нагорной стороне; она была уже дочерью каторжанки.\r\nЗыков лет на двадцать был старше ее, но она сейчас уже выглядела развалиной, а он все еще был молодцом.\r\nСтарик почему-то недолюбливал этой второй жены и при каждом удобном случае вспоминал про первую:\r\n\"это еще при Марфе Тимофеевне было\", или \"покойница Марфа Тимофеевна была большая охотница до заказных блинов\".\r\nВ первое время вторая жена, Устинья Марковна, очень обижалась этими воспоминаниями и раз отрезала мужу:\r\n- А не сказывала тебе твоя-то Марфа Тимофеевна, как из острога ее водили в пьяную контору к смотрителю Антону Лазаричу?\r\nЗыков весь побелел, затрясся и чуть не убил жену, - да и убил бы, если бы не помешали. Этого он никогда не мог простить Устинье Марковне и обращался с ней довольно сурово.\r\nОтношения с жениной родней тоже были довольно натянуты, и Зыков делал исключение только для одной тещи, в которой, кажется, уважал подругу своей жены по каторге.\r\nДома старик бывал редко, как мы уже говорили.\r\nОн выходил домой в субботу вечером, когда шабашили все работы и когда нужно было идти в баню.\r\nОн ночевал на воскресенье дома, а затем в воскресенье же вечером уходил на свой пост, потому что утро понедельника для него было самым боевым временем:\r\nнужно было все работы пускать в ход на целую неделю, а рабочие не все выходили, справляя \"узенькое воскресенье\", как на промыслах называли понедельник.\r\nВечер субботы в зыковском доме всегда был временем самого тяжелого ожидания.\r\nВся семья подтягивалась, а семья была не маленькая: сын Яков с женой и детьми, две незамужних дочери и зять, взятый в дом.\r\nСам старик жил в передней избе, обставленной с известным комфортом:\r\nна полу домотканые половики из ветоши, стены оклеены дешевенькими обоями, русская печь завешена ситцевой занавеской,\r\nу одной стены своей, балчуговской, работы березовый диван и такие же стулья, а на стене лубочные картины.\r\nВ уголке стоял таинственный деревянный шкаф, всегда запертый на замок.\r\nВ нем, по глубокому убеждению всей семьи и всех соседей, заключались несметные сокровища,\r\nпотому что Родион Потапыч \"ходил в штейгерах близко сорок лет\", а другие наживали на таких местах состояние в два-три года.\r\nСобственно ответственными лицами в семье являлись Устинья Марковна и старший сын Яков. Еще поднимаясь по лесенке на крыльцо, Зыков обыкновенно спрашивал:\r\n- А где малый?\r\nЯков Родионыч под этой кличкой успел поседеть, облысеть и нажить внучат. Весь завод называл его Яшей Малым.\r\nЭто был безобидный человек и вместе упрямый, как резина. Жена у него давно умерла, оставив девочку Наташу и мальчика Петю.\r\nУ себя дома Яша Малый не мог распорядиться даже собственными детьми, потому что все зависело от дедушки, а дедушка относился к сыну с большим подозрением, как и к Устинье Марковне.\r\nИз всей семьи Родион Потапыч любил только младшую дочь Федосью, которой уже было под двадцать, что по-балчуговски считалось уже девичьей старостью:\r\nкак стукнет двадцать годков, так и перестарок.\r\nС первой дочерью Марьей, которая была на пять лет старше Федосьи, так и случилось:\r\nдо двадцати лет все женихи сватались, а Родион Потапыч все разбирал женихов, - этот нехорош, другой нехорош, третий и совсем плох.\r\nСама Марья уже записала себя в незамужницы.\r\nБыла еще одна дочь, самая старшая, Татьяна, которая в счет не клалась, потому что ушла замуж убегом за строгаля в Низах по фамилии Мыльникова.\r\nЭто был настоящий mesalliance*, навсегда выкинувший непокорную дочь из родной семьи.\r\nВот уже прошло целых двадцать лет, а Родион Потапыч еще ни разу не вспомнил про нее, да и никто в доме не смел при нем слова пикнуть про Татьяну.\r\nБолело за непокорную дочь только материнское сердце.\r\nУстинья Марковна под строжайшим секретом от мужа раза два в год навещала Татьяну, хотя это и самой ей было в тягость,\r\nпотому что плохо жилось непокорной дочери, - муж попался \"карахтерный\", под пьяную руку совсем буян, да и зашибал он водкой все чаще и чаще.\r\nУ Татьяны почти каждый год рождался ребенок, но, на ее счастье, дети больше умирали, и в живых оставалось всего шесть человек, причем дочь старшая, Окся, заневестилась давно.\r\nВыпивши, Мыльников не упускал случая потравить \"дорогого тестюшку\" и систематически устраивал скандалы Родиону Потапычу раз десять в год.\r\nВзятый в дом зять Прокопий был смирный и работящий мужик, который умел оставаться в тестевом доме совершенно незаметным.\r\nЕго связывала быстро прибывавшая семья, - детей было уже трое. Работал Прокопий на золотопромывальной фабрике в доводчиках и получал всего двенадцать рублей.\r\nРодион Потапыч почему-то делал такой вид, что совсем не замечает этого покорного зятя, а тот в свою очередь всячески старался не попадаться старику на глаза.\r\nСобственно, вся семья Родиона Потапыча жалась в одной задней избе, походившей на муравьище.\r\nПреобладание женского элемента придавало семье особенный характер:\r\nсестры вечно вздорили между собой, а Устинья Марковна вечно их мирила, плакалась на свою несчастную судьбу и в крайних случаях грозилась, что пожалуется \"самому\".\r\nДо последнего, положим, дело не доходило, но эта угроза производила желанное действие.\r\nГлавным несчастьем всей своей жизни Устинья Марковна считала то, что у нее родились все девки и ни одного сына.\r\nЭтим она объясняла и нелюбовь мужа. Вон \"варначка\" Марфа Тимофеевна родила всего одного, да и тот сын...\r\n______________ \n * Неравный брак. - Ред.\r\nВ последнюю неделю в зыковской семье случилось такое событие, которое сделало субботу роковым днем.\r\nДело в том, что любимая дочь Федосья бежала из дому, как это сделала в свое время Татьяна, - с той разницей, что Татьяна венчалась, а Федосья ушла в раскольничью семью сводом.\r\nВерстах в шести от Балчуговского завода разлилось довольно большое озеро Тайбола, а на нем осело раскольничье селение, одноименное с озером.\r\nПо соседству балчуговцы и тайболовцы хотя и дружили, но в более близкие отношения не вступали, а число браков было наперечет.\r\nЗамечательной особенностью тайболовцев было еще и то, что, живя в золотоносной полосе, они совсем не \"занимались золотом\".\r\nС последним для раскольников органически связывалось понятие о каторге, \"некрутчине\" и вообще неволе.\r\nФедосья убежала в зажиточную сравнительно семью; но, кроме самовольства, здесь было еще уклонение в раскол, потому что брак был сводный.\r\nВсе это так поразило Устинью Марковну, что она вместо того, чтобы дать сейчас же знать мужу на Фотьянку,\r\nзадумала вернуть Федосью домашними средствами, чтобы не делать лишней огласки и чтобы не огорчить старика вконец.\r\nУстинья Марковна сама отправилась в Тайболу, но ее даже не допустили к дочери, несмотря ни на ее слезы, ни на угрозы.\r\nЭто обстоятельство точно оглушило Устинью Марковну. Она ходила по дому и повторяла:\r\n- Вот ужо воротится отец с промыслов и голову снимет!.. Разразит он всех... Ох, смертынька пришла!..\r\nДа и все остальные растерялись. Дело выходило самое скверное, главное, потому, что вовремя не оповестили старика.\r\nА суббота быстро близилась... В пятницу был собран экстренный семейный совет. Зять Прокопий даже не вышел на работу по этому случаю.\r\n- Что уж, матушка, убиваться-то без пути, - утешала замужняя дочь Анна. - Наше с тобой дело бабье. Много ли с бабы возьмешь? А пусть мужики отвечают...\r\n- Ишь, выискалась?! - ругался Яша. - Бабы должны за девками глядеть, чтобы все сохранно было... Так ведь, Прокопий?\r\nПрокопий по обыкновению больше отмалчивался. У него всегда выходило как-то так, что и да и нет. Это поведение взорвало Яшу.\r\nЧто, в самом-то деле, за все про все отдувайся он один, а сами, чуть что, и в кусты. Он напал на зятя с особенной энергией.\r\n- Вот вы все такие, зятья! - ругался Яша. - Вам хоть трава не расти в дому, лишь бы самих не трогали...\r\n- Я, что же я?.. - удивлялся Прокопий. - Мое дело самое маленькое в дому: пока держит Родион Потапыч, и спасибо.\r\nТы - сын, Яков Родионыч: тебе много поближее... Конечно, не всякий подступится к Родиону Потапычу, ежели он в сердцах...\r\nЭто была хитрая уловка со стороны тишайшего зятя, знавшего самое слабое место Яши. Он, конечно, сейчас же вскипел, обругал всех и довольно откровенно заявил:\r\n- Дураки вы все, вот что... Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько не боюсь родителя... На волос не боюсь и все приму на себя.\r\nИ Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, - ну, и не стерпела девка.\r\nПо человечеству надо рассудить... Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня это и обмозговала: живой человек о живом и думает.\r\nТак прямо и объясню родителю... Мне что, я его вот на эстолько не боюсь!..\r\n- Ты бы сперва съездил еще в Тайболу-то, - нерешительно советовала Устинья Марковна. - Может, и уговоришь... Не чужая тебе Феня-то: родная сестра по отцу-то.\r\n- И в Тайболу съезжу! - горячился Яша, размахивая руками. - Я этих кержаков в бараний рог согну... \"Отдавайте Федосью назад!\" Вот и весь сказ... У меня, брат, не отвертишься.\r\nНапустив на себя храбрости, Яша к вечеру заметно остыл и только почесывал затылок. Он сходил в кабак, потолкался на народе и пришел домой только к ужину.\r\nХрабрости оставалось совсем немного, так что и ночь Яша спал очень скверно и проснулся чуть свет.\r\nУстинья Марковна поднималась в доме раньше всех и видела, как Яша начинает трусить.\r\nРоковой день наступал. Она ничего не говорила, а только тяжело вздыхала. Напившись чаю, Яша объявил:\r\n- Ну, мамушка, Устинья Марковна, благословляй... Сейчас еду в Тайболу выручать Феню. \n - Дай тебе бог, Яша... Смотри, отец выворотится сейчас после свистка.\r\nВ критических случаях Яша принимал самый торжественный вид, а сейчас трудность миссии сопряжена была с вопросом о собственной безопасности.\r\nВвиду всего этого Яша заседлал лошадь и отправился на подвиг верхом. Устинья Марковна выскочила за ворота и благословила его вслед.\r\nДорога в Тайболу проходила Низами, так что Яше пришлось ехать мимо избушки Мыльникова, стоявшей на тракту, как называли дорогу в город.\r\nБыло еще раннее утро, но Мыльников стоял за воротами и смотрел, как ехал Яша.\r\nЭто был среднего роста мужик с растрепанными волосами, клочковатой рыжей бороденкой и какими-то \"ядовитыми\" глазами.\r\nЯша не любил встречаться с зятем, который обыкновенно поднимал его на смех, но теперь неловко было проехать мимо.\r\n- Куда такую рань наклался, дорогой деверек? - спрашивал Мыльников, здороваясь.\r\nВ окне проваленной избушки мелькнуло испитое лицо Татьяны, а затем показались ребячьи головы.\r\n- Да так... в город по делу надо съездить, - соврал Яша и так неловко, что сам смутился.\r\n- Ну, ну, не ври, коли не умеешь! - оборвал его Мыльников. - Небось, в гости к богоданному зятю поехал?.. Ха-ха.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Чехов А","role":"user"},{"content":"А когда я ударил по лошади и поскакал вдоль линии и когда, немного погодя, я видел перед собою только бесконечную,\r\nугрюмую равнину и пасмурное, холодное небо, припомнились мне вопросы, которые решались ночью.\r\nЯ думал, а выжженная солнцем равнина, громадное небо, темневший вдали дубовый лес и туманная даль как будто говорили мне: \"Да, ничего не поймешь на этом свете!\"\r\nСтало восходить солнце...\n\n\n\n НЕПРИЯТНОСТЬ\r\nЗемский врач Григорий Иванович Овчинников, человек лет 35, худосочный и нервный,\r\nизвестный своим товарищам небольшими работами по медицинской статистике и горячею привязанностью к так называемым \"бытовым вопросам\", как-то утром делал у себя в больнице обход палат.\r\nЗа ним, по обыкновению, следовал его фельдшер Михаил Захарович, пожилой человек, с жирным лицом, плоскими сальными волосами и с серьгой в ухе.\r\nЕдва доктор начал обход, как ему стало казаться очень подозрительным одно пустое обстоятельство, а именно:\r\nжилетка фельдшера топорщилась в складки и упрямо задиралась вверх, несмотря на то, что фельдшер то и дело обдергивал и поправлял ее.\r\nСорочка у фельдшера была помята и тоже топорщилась; на черном длинном сюртуке, на панталонах и даже на галстуке кое-где белел пух...\r\nОчевидно, фельдшер спал всю ночь не раздеваясь и, судя по выражению, с каким он теперь обдергивал жилетку и поправлял галстук, одежа стесняла его.\r\nДоктор пристально поглядел на него и понял, в чем дело.\r\nФельдшер не шатался, отвечал на вопросы складно, но угрюмо-тупое лицо, тусклые глаза, дрожь, пробегавшая по шее и рукам, беспорядок в одежде,\r\nа главное - напряженные усилия над самим собой и желание замаскировать свое состояние, свидетельствовали,\r\nчто он только что встал с постели, не выспался и был пьян, пьян тяжело, со вчерашнего.\r\n.. Он переживал мучительное состояние \"перегара\", страдал и, по-видимому, был очень недоволен собой.\r\nДоктор, не любивший фельдшера и имевший на то свои причины, почувствовал сильное желание сказать ему: \"Я вижу, вы пьяны!\r\n\" Ему вдруг стали противны жилетка, длиннополый сюртук, серьга в мясистом ухе, но он сдержал свое злое чувство и сказал мягко и вежливо, как всегда:\r\n- Давали Герасиму молока?\r\n- Давали-с... - ответил Михаил Захарыч тоже мягко.\r\nРазговаривая с больным Герасимом, доктор взглянул на листок, где записывалась температура, и,\r\nпочувствовав новый прилив ненависти, сдержал дыхание, чтобы не говорить, но не выдержал и спросил грубо и задыхаясь:\r\n- Отчего температура не записана?\r\n- Нет, записана-с!\r\n- сказал мягко Михаил Захарыч, но, поглядев в листок и убедившись, что температура в самом деле не записана, он растерянно пожал плечами и пробормотал:\r\n- Не знаю-с, это, должно быть, Надежда Осиповна.\r\n..\r\n- И вчерашняя вечерняя не записана! - продолжал доктор. - Только пьянствуете, чёрт вас возьми! И сейчас вы пьяны, как сапожник! Где Надежда Осиповна?\r\nАкушерки Надежды Осиповны не было в палатах, хотя она должна была каждое утро присутствовать при перевязках.\r\nДоктор поглядел вокруг себя, и ему стало казаться, что в палате не убрано, что всё разбросано, ничего, что нужно, не сделано и что всё так же топорщится,\r\nмнется и покрыто пухом, как противная жилетка фельдшера, и ему захотелось сорвать с себя белый фартук, накричать, бросить всё, плюнуть и уйти.\r\nНо он сделал над собою усилие и продолжал обход.\r\nЗа Герасимом следовал хирургический больной с воспалением клетчатки во всей правой руке. Этому нужно было сделать перевязку. Доктор сел перед ним на табурет и занялся рукой.\r\n\"Это вчера они гуляли на именинах... - думал он, медленно снимая повязку. - Погодите, я покажу вам именины! Впрочем, что я могу сделать? Ничего я не могу\".\r\nОн нащупал на вспухшей, багровой руке гнойник и сказал:\n - Скальпель!\r\nМихаил Захарыч, старавшийся показать, что он крепко стоит на ногах и годен для дела, рванулся с места и быстро подал скальпель.\r\n- Не этот! Дайте из новых, - сказал доктор.\r\nФельдшер засеменил к стулу, на котором стоял ящик с перевязочным материалом, и стал торопливо рыться в нем.\r\nОн долго шептался о чем-то с сиделками, двигал ящиком по стулу, шуршал, что-то раза два уронил, а доктор сидел, ждал и чувствовал в своей спине сильное раздражение от шёпота и шороха.\r\n- Скоро же? - спросил он. - Вы, должно быть, их внизу забыли...\n Фельдшер подбежал к нему и подал два скальпеля, причем не уберегся и дыхнул в его сторону.\r\n- Это не те! - сказал раздраженно доктор. - Я говорю вам русским языком, дайте из новых. Впрочем, ступайте и проспитесь, от вас несет, как из кабака! Вы невменяемы!\r\n- Каких же вам еще ножей нужно? - спросил раздраженно фельдшер и медленно пожал плечами.\r\nЕму было досадно на себя и стыдно, что на него в упор глядят больные и сиделки, и чтобы показать, что ему не стыдно, он принужденно усмехнулся и повторил:\r\n- Каких же вам еще ножей нужно?\r\nДоктор почувствовал на глазах слезы и дрожь в пальцах. Он сделал над собой усилие и проговорил дрожащим голосом:\n - Ступайте проспитесь! Я не желаю говорить с пьяным...\r\n- Вы можете только за дело с меня взыскивать, - продолжал фельдшер, - а ежели я, положим, выпивши, то никто не имеет права мне указывать. Ведь я служу? Что ж вам еще! Ведь служу?\r\nДоктор вскочил и, не отдавая себе отчета в своих движениях, размахнулся и изо всей силы ударил фельдшера по лицу.\r\nОн не понимал, для чего он это делает, но почувствовал большое удовольствие оттого, что удар кулака пришелся как раз по лицу и что человек солидный,\r\nположительный, семейный, набожный и знающий себе цену, покачнулся, подпрыгнул, как мячик, и сел на табурет.\r\nЕму страстно захотелось ударить еще раз, но, увидев около ненавистного лица бледные, встревоженные лица сиделок, он перестал ощущать удовольствие, махнул рукой и выбежал из палаты.\r\nВо дворе встретилась ему шедшая в больницу Надежда Осиповна, девица лет 27, с бледно-желтым лицом и с распущенными волосами.\r\nЕе розовое ситцевое платье было сильно стянуто в подоле и от этого шаги ее были очень мелки и часты.\r\nОна шуршала платьем, подергивала плечами в такт каждому своему шагу и покачивала головой так, как будто напевала мысленно что-то веселенькое.\r\n\"Ага, русалка!\r\n\" - подумал доктор, вспомнив, что в больнице акушерку дразнят русалкой, и ему стало приятно от мысли, что он сейчас оборвет эту мелкошагающую, влюбленную в себя франтиху.\r\n- Где это вы пропадаете? - крикнул он, поравнявшись с ней. - Отчего вы не в больнице? Температура не записана, везде беспорядок, фельдшер пьян, вы спите до двенадцати часов!.\r\n. Извольте искать себе другое место! Здесь вы больше не служите!\r\nПридя на квартиру, доктор сорвал с себя белый фартук и полотенце, которым был подпоясан, со злобой швырнул то и другое в угол и заходил по кабинету.\r\n- Боже, что за люди, что за люди! - проговорил он. - Это не помощники, а враги дела! Нет сил служить больше! Не могу! Я уйду!\r\nСердце его сильно билось, он весь дрожал и хотел плакать и, чтобы избавиться от этих ощущений,\r\nон начал успокаивать себя мыслями о том, как он прав и как хорошо сделал, что ударил фельдшера.\r\nПрежде всего гадко то, думал доктор, что фельдшер поступил в больницу не просто, а по протекции своей тетки,\r\nслужащей в нянюшках у председателя земской управы (противно бывает глядеть на эту влиятельную тетушку,\r\nкогда она, приезжая лечиться, держит себя в больнице, как дома, и претендует на то, чтобы ее принимали не в очередь).\r\nДисциплинирован фельдшер плохо, знает мало и совсем не понимает того, что знает.\r\nОн нетрезв, дерзок, нечистоплотен, берет с больных взятки и тайком продает земские лекарства.\r\nВсем также известно, что он занимается практикой и лечит у молодых мещан секретные болезни, причем употребляет какие-то собственные средства.\r\nДобро бы это был просто шарлатан, каких много, но это шарлатан убежденный и втайне протестующий.\r\nТайком от доктора он ставит приходящим больным банки и пускает им кровь, на операциях присутствует с неумытыми руками,\r\nковыряет в ранах всегда грязным зондом - этого достаточно, чтобы понять, как глубоко и храбро презирает он докторскую медицину с ее ученостью и педантизмом.\r\nДождавшись, когда пальцы перестали дрожать, доктор сел за стол и написал письмо к председателю управы: \"Уважаемый Лев Трофимович!\r\nЕсли, по получении этого письма, ваша управа не уволит фельдшера Смирновского и не предоставит мне права самому выбирать себе помощников,\r\nто я сочту себя вынужденным (не без сожаления, конечно) просить вас не считать уже меня более врачом N-ской больницы и озаботиться приисканием мне преемника.\r\nПочтение Любовь Федоровне и Юсу. Уважающий Г. Овчинников\". Прочитав это письмо, доктор нашел, что оно коротко и недостаточно холодно.\r\nК тому же почтение Любовь Федоровне и Юсу (так дразнили младшего сына председателя) в деловом, официальном письме было более чем неуместно.\r\n\"Какой тут к чёрту Юс?\" - подумал доктор, изорвал письмо и стал придумывать другое. - \"Милостивый государь...\r\n\" - думал он, садясь у открытого окна и глядя на уток с утятами, которые, покачиваясь и спотыкаясь, спешили по дороге, должно быть, к пруду;\r\nодин утенок подобрал на дороге какую-то кишку, подавился и поднял тревожный писк; другой подбежал к нему, вытащил у него изо рта кишку и тоже подавился.\r\n.. Далеко около забора в кружевной тени, какую бросали на траву молодые липы, бродила кухарка Дарья и собирала щавель для зеленых щей...\r\nСлышались голоса... Кучер Зот с уздечкой в руке и больничный мужик Мануйло в грязном фартуке стояли около сарая, о чем-то разговаривали и смеялись.\r\n\"Это они о том, что я фельдшера ударил... - думал доктор. - Сегодня уже весь уезд будет знать об этом скандале... Итак: \"Милостивый государь! Если ваша управа не уволит...\"\"\r\nДоктор отлично знал, что управа ни в каком случае не променяет его на фельдшера и скорее согласится не иметь ни одного фельдшера во всем уезде,\r\nчем лишиться такого превосходного человека, как доктор Овчинников.\r\nНаверное, тотчас же по получении письма Лев Трофимович прикатит к нему на тройке и начнет: \"Да что вы это, батенька, вздумали?\r\nГолубушка, что же это такое, Христос с вами? Зачем? С какой стати? Где он? Подать его сюда, каналью! Прогнать!\r\nОбязательно прогнать! Чтоб завтра же его, подлеца, здесь не было!\r\n\" Потом он пообедает с доктором, а после обеда ляжет вот на этом малиновом диване животом вверх, закроет лицо газетой и захрапит;\r\nвыспавшись, напьется чаю и увезет к себе доктора ночевать.\r\nИ вся история кончится тем, что и фельдшер останется в больнице, и доктор не подаст в отставку.\r\nДоктору же в глубине души хотелось не такой развязки.\r\nЕму хотелось, чтобы фельдшерская тетушка восторжествовала и чтобы управа,\r\nневзирая на его восьмилетнюю добросовестную службу, без разговоров и даже с удовольствием приняла бы его отставку.\r\nОн мечтал о том, как он будет уезжать из больницы, к которой привык, как напишет письмо в газету \"Врач\", как товарищи поднесут ему сочувственный адрес...\r\nНа дороге показалась русалка. Мелко шагая и шурша платьем, она подошла к окну и спросила:\n - Григорий Иваныч, сами будете принимать больных или без вас прикажете?\r\nА глаза ее говорили: \"Ты погорячился, но теперь успокоился и тебе стыдно, но я великодушна и не замечаю этого\".\r\n- Хорошо, я сейчас, - сказал доктор.\n Он опять надел фартук, подпоясался полотенцем и пошел в больницу.\r\n\"Нехорошо, что я убежал, когда ударил его... - думал он дорогой. - Вышло, как будто я сконфузился или испугался... Гимназиста разыграл... Очень нехорошо!\"\r\nЕму казалось, что когда он войдет в палату, то больным будет неловко глядеть на него и ему самому станет совестно,\r\nно когда он вошел, больные покойно лежали на кроватях и едва обратили на него внимание.\r\nЛицо чахоточного Герасима выражало совершенное равнодушие и как бы говорило: \"Он тебе не потрафил, ты его маненько поучил... Без этого, батюшка, нельзя\".\r\nДоктор вскрыл на багровой руке два гнойника и наложил повязку, потом отправился в женскую половину, где сделал одной бабе операцию в глазу,\r\nи всё время за ним ходила русалка и помогала ему с таким видом, как будто ничего не случилось и всё обстояло благополучно.\r\nПосле обхода палат началась приемка приходящих больных. В маленькой приемной доктора окно было открыто настежь.\r\nСтоило только сесть на подоконник и немножко нагнуться, чтобы увидеть на аршин от себя молодую траву.\r\nВчера вечером был сильный ливень с грозой, а потому трава немного помята и лоснится.\r\nТропинка, которая бежит недалеко от окна и ведет к оврагу, кажется умытой,\r\nи разбросанная по сторонам ее битая аптекарская посуда, тоже умытая, играет на солнце и испускает ослепительно яркие лучи.\r\nА дальше за тропинкой жмутся друг к другу молодые елки, одетые в пышные зеленые платья, за ними стоят березы с белыми,\r\nкак бумага, стволами, а сквозь слегка трепещущую от ветра зелень берез видно голубое бездонное небо.\r\nКогда выглянешь в окно, то скворцы, прыгающие по тропинке, поворачивают в сторону окна свои глупые носы и решают: испугаться или нет?\r\nИ, решив испугаться, они один за другим с веселым криком, точно потешаясь над доктором, не умеющим летать, несутся к верхушкам берез.\r\n..\r\nСквозь тяжелый запах йодоформа чувствуется свежесть и аромат весеннего дня... Хорошо дышать!\n - Анна Спиридонова! - вызвал доктор.\r\nВ приемную вошла молодая баба в красном платье и помолилась на образ.\n - Что болит? - спросил доктор.\r\nБаба недоверчиво покосилась на дверь, в которую вошла, и на дверцу, ведущую в аптеку, подошла поближе к доктору и шепнула:\n - Детей нету!\r\n- Кто еще не записывался? - крикнула в аптеке русалка. - Подходите записываться!\r\n\"Он уже тем скотина, - думал доктор, исследуя бабу, - что заставил меня драться первый раз в жизни. Я отродясь не дрался\".\r\nАнна Спиридонова ушла. После нее пришел старик с дурной болезнью, потом баба с тремя ребятишками в чесотке, и работа закипела. Фельдшер не показывался.\r\nЗа дверцей в аптеке, шурша платьем и звеня посудой, весело щебетала русалка;\r\nто и дело она входила в приемную, чтобы помочь на операции или взять рецепты, и всё с таким видом, как будто всё было благополучно.\r\n\"Она рада, что я ударил фельдшера, - думал доктор, прислушиваясь к голосу акушерки.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Герцен А","role":"user"},{"content":"«Надежда Ивановна, Надежда Ивановна, поскорее к окну: посмотрите, что с нашей коровой сделалось!\r\n» Я к окну - да так и ахнула.\r\nНу, представь, батюшка:\r\nей собаки, что ли, хвост оторвали, только она, моя голубушка, так-таки без хвоста и есть… Корова была тирольская… не вытерпела я,\r\nтак это, я говорю, ты смеешься над маменькиной коровой да над своим добром, ну, какой же в тебе будет путь!\r\nТак я уж и махнула рукой с той самой поры».\r\nПророчество, так странно вышедшее из коровьего хвоста, которого не было на своем месте, начало сбываться быстро. Братья разделились, и меньшой пошел кутить.\r\nКто не помнит ряд Гогартовых рисунков, в которых он представляет параллельно жизнь трудолюбивого и лентяя.\r\nТрудолюбивый скучает в церкви, ленивый играет в кости; трудолюбивый читает в семействе назидательную книгу, лентяй пьет водку и т.\r\nд. Эту параллель с изменением общественного положения представляли наши братья.\r\nУ Гогарта один из героев начинает воровать и оканчивает виселицей, а другой всю жизнь совсем не веселится и приговаривает своего приятеля к смерти.\r\n(173) Воровство - hors doeuvre 114 - не его вина, что ему мать не оставила двух тысяч душ в Калужской губернии, как Елизавета Алексеевна, и полмиллиона денег.\r\nСтал ли бы он тогда хлопотать и трудиться, - воровать вовсе не отдохновение, а работа очень неприятная и чрезвычайно опасная.\r\nОба брата, разделившись, горячо принялись за дело.\r\nОдин - улучшать свое имение, другой - разорять его, не знаю, прибавил ли Дмитрий Павлович сто рублей своими неусыпными заботами к имуществу,\r\nНиколай Павлович через десять лет имел больше миллиона долга.\r\nВскоре после смерти матери, устроив свою сестру, то есть выдав ее замуж, Дмитрий Павлович уехал в Париж и Лондон - глядеть Европу, а Николай Павлович принялся себя показывать Москве:\r\nбалы, обеды, спектакли следовали друг за другом;\r\nего дом с утра был набит охотниками до хорошего завтрака, знатоками вин, танцующей молодежью, интересными французами, гвардейскими офицерами;\r\nвино лилось, музыка гремела; он даже иногда поднимал местные образа первой величины: князя Д.\r\nВ. Голицына, князя Юсупова.\r\nХолостой Дмитрий Павлович между тем, правильно осмотревши Европу и выучившись по-английски,\r\nвозвращался (вооруженный планами девонширских ферм и корнвельского конского завода в сопровождении английского берейтора и двух огромных породистых ньюфаундлендских собак,\r\nс длинной шерстью, с перепонками на лапах и одаренных невероятной глупостью.\r\nМорем плыли сеяльные и веяльные машины, необыкновенные плуги и г модели всяких агрономических затей.\r\nПока Дмитрий Павлович старательно заводил четырехпольное хозяйство, не идущее к нашей земле, и обсевал клевером наши православные луга,\r\nпока он давал английское воспитание жеребятам, от русских родителей рожденным, и изучал Тэера, - Николай Павлович, и это,\r\nя думаю, худший и глупейший поступок в его жизни, успел разлюбить свою жену и, как бы не находя довольно быстрым средством разорения балы и обеды,\r\nвзял на содержание актрису-танцовщицу, которая, без сомнения, была недостойна завязывать шнурков корсета его жены.\r\nС этой минуты все пошло, как на парах:\r\nименье было описано, жена погоревала, погоревала о судьбе детей и о своей (174) собственной, простудилась и в несколько дней умерла, - дом распадался.\r\nВидя это, Дмитрий Павлович принял энергическую меру, чтоб и его именье не пошло кредиторам его брата - он решился жениться.\r\nОн тщательно выбрал умную и дельную жену; брак его не был делом безумной страсти; он из династического интереса желал прямых наследников, чтоб оградить родовое именье праотцев.\r\nСвадьба брата сильно огорчила Николая Павловича.\r\nТакого сюрприза от него он не ждал; видно, им было на роду написано удивлять друг друга своими бракосочетаниями. Чтоб утешиться, он стал вдвое кутить.\r\nКак медленно ни делаются у нас эти дела, но, наконец, настало время продажи именья с аукционного торга.\r\nНе думаю, чтоб это очень заботило Дмитрия Павловича, но тут опять замешались династические интересы, и потому Дмитрий Павлович с помощью дядей принялся за спасение брата.\r\nНачали скупать разные двойные векселя, давая копеек сорок с рубля,\r\nто есть бросали в печь большую сумму денег и увидели потом, что это совершенно бесполезно, - так много было векселей.\r\nОдин из эпизодов этой истории остался у меня в памяти. При разделе брильянты матери достались Николаю Павловичу; Николай Павлович, наконец, заложил и их.\r\nВидеть брильянты, украшавшие некогда величавый стан Елизаветы Алексеевны, проданными какой-нибудь купчихе, Дмитрий Павлович не мог.\r\nОн представил брату весь ужас его поступка; тот плакал, клялся, что раскаивается; Дмитрий Павлович дал ему вексель на себя и послал к ростовщику выкупить брильянты;.\r\nНиколай Павлович просил его позволение привезти брильянты к нему, чтоб он их спрятал как единственное наследство его дочерей.\r\nБрильянты он выкупил и повез к брату, но, вероятно, chemin faisant 115 он раздумал, потому что, вместо брата, он заехал к другому ростовщику и снова их заложил.\r\nНадо себе представить удивление Сенатора, досаду Дмитрия Павловича и пространные рассуждения моего отца, чтоб понять, как я от души хохотал над этим высоко комическим происшествием.\r\nКогда все средства окончательно истощились, именье было продано, дом назначен в продажу, люди распущены, брильянты не выкуплены во второй раз, когда, наконец,\r\n(175) Николай Павлович велел рубить свой московский сад, для того чтоб топить печи, - та же благодатная судьба, которая баловала его всю жизнь, снова помогла ему.\r\nОн поехал на дачу к своему двоюродному брату и вышел пройтиться, приостановился середь разговора, взял себя за голову рукой, упал и умер.\r\nВ эти последние годы the diligent 116 Дмитрий Павлович, как Цинциннат, оставив плуг, перешел к управлению ученой республики в Москве. Случилось это так.\r\nИмператор Николай, полагая, что генерал-майор Писарев довольно остриг студентов и основательно научил застегивать вицмундирные сюртуки,\r\nзахотел переменить военное управление университета на статское.\r\nНа дороге между Москвой, и Петербургом он назначил попечителем князя Сергий Михайловича Голицына - по какому соображению,\r\nэто трудно сказать, вероятно, он и сам себе в этом отчета не мог дать.\r\nРазве он назначил его для того, чтобы доказать, что место попечителя вовсе не нужно.\r\nГолицын, которого он взял с собой, без того уже полуживой от курьерской езды сломя голову, к которой он не привык, до того испугался нового места, что стал отказываться.\r\nНо в этих случаях толковать с Николаем было невозможно: его упорность доходила до безумия беременных женщин, когда они чего-нибудь хотят животом.\r\nВронченко, когда его сделали министром финансов, бросился ему в ноги, уверяя его в своей неспособности. Николай глубокомысленно отвечал ему:\r\n- Все это вздор; я прежде не управлял государством, а вот научился же, - научишься и ты.\r\nИ Вронченко остался поневоле министром к великой радости всех «unprotected females» 117 Мещанской улицы, которые осветили свои окна, говоря: «Наш Василий Федорович стал министром!»\r\nГолицын, проскакавши еще верст сто и еще больше измятый, решился идти на переговоры и доложил,\r\nчто он только тогда возьмет место, когда у него будет надежный товарищ, который бы помогал ему пасти университетскую паству.\r\nГосударь через пятьдесят верст велел ему самому сыскать себе товарища. Так они благополучно приехали в Петербург. (176)\r\nОтдохнув с месяц от дороги, Голицын тихонько поехал в Москву и принялся искать товарища.\r\nУ него был по университету помощник, высочайший из смертных после своего брата и Преображенского табмурмажора, граф А.\r\nПанин; но он действительно был слишком высок, чтоб маленький старичок мог его избрать.\r\nОсмотревшись в Москве, взгляд Голицына остановился на Дмитрии Павловиче С его точки зрения, он не мог сделать лучшего выбора Дмитрий Павлович имел все те достоинства,\r\nкоторые высшее начальство ищет в человеке нашего века, без тех недостатков, за которые оно гонит его:\r\nобразованье, хорошая фамилия, богатство, агрономия и не только отсутствие «завиральных идей», но и вообще всяких происшествий в жизни.\r\nГолохвастов не имел ни одной любовной интриги, ни одного дуэля, не играл отроду в карты, ни разу не напивался допьяна,\r\nно часто по воскресеньям ездил к обедне, и не просто к обедне, а к обедне в домовую церковь князя Голицына.\r\nК этому надобно прибавить мастерской французский язык, округленные манеры и одну страсть, страсть совершенно невинную, - к лошадям.\r\nТолько что Голицын придумал, как уж Николай опять несся стремглав в Москву.\r\nТут Голицын поймал его, пока он не ударился в Тулу, и представил ему Дмитрия Павловича. Он вышел от государятоварищем попечителя.\r\nС этого времени Дмитрий Павлович начал приметно толстеть, наружность его выражала еще больше важности;\r\nон стал как-то больше говорить в нос, чем прежде, и фрак стал носить как-то пошире, без звезды, но, видимо, предчувствуя ее.\r\nДо его назначения в университет мы были с ним настолько близки, насколько различие лет позволяло (он был лет 16 старше меня).\r\nТут я с ним чуть не рассорился, по крайней мере лет десять кряду мы смотрели друг на друга с неприязненным холодом.\r\nЧастной причины на это не было никакой. Его поведение относительно меня было всегда исполнено деликатности, без ненужной короткости, без оскорбительного отдаления.\r\nЭто потому заслуживает внимания, что отец мой, с своей стороны, стараясь нас сблизить, делал все, что следует, чтоб поселить между нами ненависть.\r\nОн постоянно толковал мне, что Сенатор и Дмитрий (177) Павлович - мои естественные покровители, что я должен быть к ним прибежен, что я должен ценить их родственную ласку.\r\nК этому он прибавлял, что само собою разумеется, что все их знаки внимания оказываются собственно для него, а не для меня.\r\nОтносительно старика Сенатора, к которому я привык почти столько же, сколько к моему отцу, с той разницей, что его я не боялся,\r\nмне эти слова ничего не значили, но от Голохвастова они меня отдаляли, и если не отдалили, то это благодаря такту, с каким себя Голохвастов постоянно вел.\r\nВещи эти отец мой говорил не в минуту досады, а в самом лучшем расположении духа, и это оттого, что в екатерининском веке клиентизм был обыкновенен-,\r\nподчиненные не смели сердиться за «ты» от начальника и все на свете открыто искали милостивцев и покровителей.\r\nКогда Дмитрий Павлович был назначен в университет, я думал точно так, как князь Сергий Михайлович, что это будет очень полезно для университета; вышло совсем напротив.\r\nБели бы Голохвастов тогда попал в губернаторы или в обер-прокуроры, весьма можно предположить, что он был бы лучше многих губернаторов и многих обер-прокуроров.\r\nМесто в университете было совсем не по нем; свой холодный формализм, свое педантство он употребил на мелочное, пансионское управление студентами;\r\nтакого вмешательства начальства в жизнь аудитории, такого педельства на большом размере не было при самом Писареве.\r\nИ тем хуже, что Голохвастов сделался в нравственном отношении то, что были Панин и Писарев для волос и пуговиц.\r\nПрежде в нем было, при всем можайско-верейском торизме его, что-то образованно-либеральное, любовь к законности, негодование против произвола, против чиновничьего грабежа.\r\nС вступления в университет он становился ex officio 118 со стороны всех стеснительных мер, он считал это необходимостью своего сана.\r\nВремя моего курса было временем наибольшей политической экзальтации; мог ли же я остаться в хороших отношениях с таким усердным слугою Николая?\r\nФормализм его и это вечное священнодействие, mise en scene 119 себя, иногда вводили его в самые забавные (178) истории,\r\nиз которых, вечно занятый сохранением достоинства и постоянно довольный собой, он не умел никогда ловко вывернуться.\r\nКак председатель московского ценсурного комитета, он, разумеется, тяжелой гирей висел на нем и сделал то, что впоследствии книги и статьи посылали ценсировать в Петербург.\r\nВ Москве был старик Мяснов, большой охотник до лошадей, он составил какую-то генеалогическую таблицу лошадиных родов и, желая выиграть время,\r\nпросил позволения посылать в ценсуру корректурные листы - вместо рукописи, в которой, вероятно, хотел сделать поправки.\r\nГолохвастов затруднился, произнес длинную речь, где плодовито изложил pro и contra 120, и заключил ее тем, что, впрочем,\r\nразрешить присылку корректурных листов в ценсуру можно, буде автор удостоверит, что в его книге нет ничего против правительства, религии и нравственности.\r\nХолерический и раздражительный Мяснов встал и с серьезным видом сказал:\r\n- Так как это дело остается на моей ответственности, то я считаю необходимым оговориться, в книге моей,\r\nконечно, нет ни одного слова против правительства, ни против нравственности, но насчет религии я не так уверен.\r\n- Помилуйте! - сказал удивленный Голохвастов.\r\n- А вот, извольте видеть, в Кормчей книге есть статья, так гласящая: «Над корчагами клянущие, волосы плетущие и на конские ристалища ходящие да будут преданы анафеме».\r\nА я в моей книге очень много говорю о конских ристалищах, так, право, и не знаю…\r\n- Это не может быть препятствием, - заметил Голохвастов.\n - Покорнейше вас благодарю за разрешение сомнения, - ответил колкий старик, откланиваясь.\r\nКогда я возвратился из второй ссылки, положение Голохвастова в университете было не прежнее.\r\nНа место князя Сергий Михайловича поступил граф Сергей Григорьевич Строганов. Понятия Строгонова, сбивчивые и неясные, были все же несравненно образованнее.\r\nОн хотел поднять университет в глазах государя, отстаивал его права, защищал студентов от полицейских набегов и был (179) либерален,\r\nнасколько можно быть либеральным, нося на плечах генерал-адъютантский «наш» с палочкой внутри и будучи смиренным обладателем строгановского майората.\r\nВ этих случаях не надо забывать la difficulte vaincue 121\r\n- Какая страшная повесть Гоголева «Шинель», - сказал раз Строгонов Е.\r\nК, - ведь это привидение на мосту тащит просто с каждого из нас шинель с плеч. Поставьте себя в мое положение и взгляните на эту повесть.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Гоголь Н","role":"user"},{"content":"О! я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня сам государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого... я говорю всем: \"Я сам себя знаю, сам.\r\n\" Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш...\r\n(Поскальзывается и чуть-чуть не шлепается на пол, но с почтением поддерживается чиновниками.)\r\nГородничий (подходя и трясясь всем телом, силится выговорить). А ва-ва-ва... ва...\r\nХлестаков (быстрым, отрывистым голосом). Что такое?\n\n Городничий. А ва-ва-ва... ва...\n\n Хлестаков (таким же голосом). Не разберу ничего, все вздор.\r\nГородничий. Ва-ва-ва... шество, превосходительство, не прикажете ли отдохнуть?.. вот и комната, и все что нужно.\r\nХлестаков. Вздор - отдохнуть. Извольте, я готов отдохнуть. Завтрак у вас, господа, хорош...\r\nЯ доволен, я доволен. (С декламацией.) Лабардан! лабардан! (Входит в боковую комнату, за ним городничий.)\r\nЯвление VII\n\n Те же, кроме Хлестакова и городничего.\r\nБобчинский (Добчинскому). Вот это, Петр Иванович, человек-то! Вот оно, что значит человек! В жисть не был в присутствии столь важной персоны, чуть не умер со страху.\r\nКак вы думаете, Петр Иванович, кто он такой в рассуждении чина?\r\nДобчинский. Я думаю, чуть ли не генерал.\r\nБобчинский. А я так думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал, то уж разве сам генералиссимус.\r\nСлышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!\r\nДобчинский. Прощайте, кумушка!\n\n Оба уходят.\r\nАртемий Филиппович (Луке Лукичу). Страшно просто. А отчего, и сам не знаешь. А мы даже и не в мундирах.\r\nНу что, как проспится да в Петербург махнет донесение? (Уходит в задумчивости вместе со смотрителем училищ, произнеся:) Прощайте, сударыня!\r\nЯвление VIII\n\n Анна Андреевна и Марья Антоновна.\n\n Анна Андреевна. Ах, какой приятный!\n\n Марья Антоновна. Ах, какой милашка!\r\nАнна Андреевна. Но только какое тонкое обращение! сейчас можно увидеть столичную штучку. Приемы и все это такое...\r\nАх, как хорошо! Я страх люблю таких молодых людей! я просто без памяти. Я, однако ж, ему очень понравилась: я заметила - все на меня поглядывал.\r\nМарья Антоновна. Ах, маменька, он на меня глядел!\r\nАнна Андреевна. Пожалуйста, со своим вздором подальше! Это здесь вовсе не уместно.\n\n Марья Антоновна. Нет, маменька, право!\r\nАнна Андреевна. Ну вот! Боже сохрани, чтобы не поспорить! нельзя, да и полно! Где ему смотреть на тебя? И с какой стати ему смотреть на тебя?\r\nМарья Антоновна. Право, маменька, все смотрел.\r\nИ как начал говорить о литературе, то взглянул на меня, и потом, когда рассказывал, как играл в вист с посланниками, и тогда посмотрел на меня.\r\nАнна Андреевна. Ну, может быть, один какой-нибудь раз, да и то так уж, лишь бы только. \"А, - говорит себе, - дай уж посмотрю на нее!\"\r\nЯвление IX\n\n Те же и городничий.\n\n Городничий (входит на цыпочках). Чш... ш...\n\n Анна Андреевна. Что?\r\nГородничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из того, что он говорил, правда? (Задумывается.\r\n) Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь.\r\nС министрами играет и во дворец ездит... Так вот, право, чем больше думаешь...\r\nчерт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.\r\nАнна Андреевна. А я никакой совершенно не ощутила робости; я видела в нем образованного, светского, высшего тона человека, а о чинах его мне и нужды нет.\r\nГородничий. Ну, уж вы - женщины! Все кончено, одного этого слова достаточно! Вам все - финтирлюшки! Вдруг брякнут ни из того ни из другого словцо.\r\nВас посекут, да и только, а мужа и поминай как звали. Ты, душа моя, обращалась с ним так свободно, будто с каким-нибудь Добчинским.\r\nАнна Андреевна. Об этом уж я советую вам не беспокоиться. Мы кой-что знаем такое... (Посматривает на дочь.)\r\nГородничий (один). Ну, уж с вами говорить!.. Эка в самом деле оказия! До сих пор не могу очнуться от страха. (Отворяет дверь и говорит в дверь.\r\n) Мишка, позови квартальных Свистунова и Держиморду: они тут недалеко где-нибудь за воротами. (После небольшого молчания.\r\n) Чудно все завелось теперь на свете: хоть бы народ-то уж был видный, а то худенький, тоненький - как его узнаешь, кто он?\r\nЕще военный все-таки кажет из себя, а как наденет фрачишку - ну точно муха с подрезанными крыльями.\r\nА ведь долго крепился давеча к трактире, заламливал такие аллегории и екивоки, что, кажись, век бы не добился толку.\r\nА вот наконец и подался. Да еще наговорил больше, чем нужно. Видно, что человек молодой.\r\nЯвление X\r\nТе же и Осип. Все бегут к нему навстречу, кивая пальцами.\n\n Анна Андреевна. Подойди сюда, любезный!\r\nГородничий. Чш!.. что? что? спит?\n\n Осип. Нет еще, немножко потягивается.\r\nАнна Андреевна. Послушай, как тебя зовут?\n\n Осип. Осип, сударыня.\n\n Городничий (жене и дочери). Полно, полно вам! (Осипу.) Ну что, друг, тебя накормили хорошо?\r\nОсип. Накормили, покорнейше благодарю; хорошо накормили.\n\n Анна Андреевна. Ну что, скажи: к твоему барину слишком, я думаю, много ездит графов и князей?\r\nОсип (в сторону). А что говорить? Коли теперь накормили хорошо, значит, после еще лучше накормят. (Вслух.) Да, бывают и графы.\r\nМарья Антоновна. Душенька Осип, какой твой барин хорошенький!\r\nАнна Андреевна. А что, скажи, пожалуйста, Осип, как он...\n\n Городничий. Да перестаньте, пожалуйста! Вы этакими пустыми речами только мне мешаете! Ну что, друг?..\r\nАнна Андреевна. А чин какой на твоем барине?\n\n Осип. Чин обыкновенно какой.\r\nГородничий. Ах, боже мой, вы все с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить о деле. Ну что, друг, как твой барин?.. строг? любит этак распекать или нет?\r\nОсип. Да, порядок любит. Уж ему чтоб все было в исправности.\r\nГородничий. А мне очень нравится твое лицо. Друг, ты должен быть хороший человек. Ну что...\n\n Анна Андреевна. Послушай, Осип, а как барин твой там, в мундире ходит, или ...\r\nГородничий. Полно вам, право, трещотки какие! Здесь нужная вещь: дело идет о жизни человека... (К Осипу.) Ну что, друг, право, мне ты очень нравишься.\r\nВ дороге не мешает, знаешь, чайку выпить лишний стаканчик, - оно теперь холодновато. Так вот тебе пара целковиков на чай.\r\nОсип (принимая деньги.) А покорнейше благодарю, сударь. Дай бог вам всякого здоровья! бедный человек, помогли ему.\r\nГородничий. Хорошо, хорошо, я и сам рад. А что, друг...\n\n Анна Андреевна. Послушай, Осип, а какие глаза больше всего нравятся твоему барину?\r\nМарья Антоновна. Осип, душенька, какой миленький носик у твоего барина!..\r\nГородничий. Да постойте, дайте мне!.. (К Осипу.) А что, друг, скажи, пожалуйста: на что больше барин твой обращает внимание, то есть что ему в дороге больше нравится?\r\nОсип. Любит он, по рассмотрению, что как придется. Больше всего любит, чтобы его приняли хорошо, угощение чтоб было хорошее.\n\n Городничий. Хорошее?\r\nОсип. Да, хорошее. Вот уж на что я крепостной человек, но и то смотрит, чтобы и мне было хорошо.\r\nЕй-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: \"Что, Осип, хорошо тебя угостили?\" - \"Плохо, ваше высокоблагородие!\" - \"Э, говорит, это Осип, нехороший хозяин.\r\nТы, говорит, напомни мне, как приеду\". - \"А, - думаю себе (махнув рукою), - бог с ним! я человек простой\".\r\nГородничий. Хорошо, хорошо, и дело ты говоришь. Там я тебе дал на чай, так вот еще сверх того на баранки.\r\nОсип. За что жалуете, ваше высокоблагородие? (Прячет деньги.) Разве уж выпью за ваше здоровье.\r\nАнна Андреевна. Приходи, Осип, ко мне, тоже получишь.\n\n Марья Антоновна. Осип, душенька, поцелуй своего барина!\n\n Слышен из другой комнаты небольшой кашель Хлестакова.\r\nГородничий. Чш! (Поднимается на цыпочки; вся сцена вполголоса). Боже вас сохрани шуметь! Идите себе! полно уж вам...\r\nАнна Андреевна. Пойдем, Машенька! я тебе скажу, что я заметила у гостя такое, что нам вдвоем только можно сказать.\r\nГородничий. О, уж там наговорят! Я думаю, поди только да послушай - и уши потом заткнешь. (Обращаясь к Осипу.) Ну, друг...\r\nЯвление X\n\n Те же, Держиморда и Свистунов.\r\nГородничий. Чш! экие косолапые медведи - стучат сапогами! Так и валится, как будто сорок пуд сбрасывает кто-нибудь с телеги! Где вас черт таскает?\r\nДержиморда. Был по приказанию...\r\nГородничий. Чш! (Закрывает ему рот.) Эк как каркнула ворона! (Дразнит его.) Был по приказанию! Как из бочки, так рычит.\r\n(К Осипу.) Ну, друг, ты ступай приготовляй там, что нужно для барина. Все, что ни есть в доме, требуй.\r\nОсип уходит.\r\nГородничий. А вы - стоять на крыльце, и ни с места! И никого не пускать в дом стороннего, особенно купцов! Если хоть одного из них впустите, то...\r\nТолько увидите, что идет кто-нибудь с просьбою, а хоть и не с просьбою, да похож на такого человека, что хочет подать на меня просьбу, взашей так прямо и толкайте!\r\nтак его! хорошенько! (Показывает ногою.\r\n) Слышите? Чш... чш... (Уходит на цыпочках вслед за квартальными.)\r\n* ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ * \n\n Та же комната в доме городничего\n\n Явление I\r\nВходят осторожно, почти на цыпочках: Аммос Федорович, Артемий Филиппович, почтмейстер, Лука Лукич, Добчинский и Бобчинский, в полном параде и мундирах.\r\nВся сцена происходит вполголоса.\r\nАммос Федорович (строит всех полукружием).\r\nРади бога, господа, скорее в кружок, да побольше порядку! Бог с ним: и во дворец ездит, и государственный совет распекает!\r\nСтройтесь на военную ногу, непременно на военную ногу! Вы, Петр Иванович, забегите с этой стороны, а вы, Петр Иванович, станьте вот тут.\r\nОба Петра Ивановича забегают на цыпочках.\n\n Артемий Филиппович. Воля ваша, Аммос Федорович, нам нужно бы кое-что предпринять.\r\nАммос Федорович. А что именно?\n\n Артемий Филиппович. Ну, известно что.\r\nАммос Федорович. Подсунуть?\n\n Артемий Филиппович. Ну да, хоть и подсунуть.\r\nАммос Федорович. Опасно, черт возьми! раскричится: государственный человек. А разве в виде приношенья со стороны дворянства на какой-нибудь памятник?\r\nПочтмейстер. Или же: \"вот, мол, пришли по почте деньги, неизвестно кому принадлежащие\".\r\nАртемий Филиппович. Смотрите, чтобы он вас по почте не отправил куды-нибудь подальше. Слушайте: эти дела так не делаются в благоустроенном государстве.\r\nЗачем нас здесь целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке, да между четырех глаз и того...\r\nкак там следует - чтобы и уши не слыхали. Вот как в обществе благоустроенном делается! Ну, вот вы, Аммос Федорович, первый и начните.\r\nАммос Федорович. Так лучше ж вы: в вашем заведении высокий посетитель вкусил хлеба.\n\n Артемий Филиппович. Так уж лучше Луке Лукичу, как просветителю юношества.\r\nЛука Лукич. Не могу, не могу, господа.\r\nЯ, признаюсь, так воспитан, что, заговори со мною одним чином кто-нибудь повыше, у меня просто и души нет и язык как в грязь завязнул. Нет, господа, увольте, право увольте!\r\nАртемий Филиппович. Да, Аммос Федорович, кроме вас, некому. У вас что ни слово, то Цицерон с языка слетел.\r\nАммос Федорович. Что вы! что вы: Цицерон! Смотрите, что выдумали! Что иной раз увлечешься, говоря о домашней своре или гончей ищейке...\r\nВсе (пристают к нему.) Нет, вы не только о собаках, вы и о столпотворении... Нет, Аммос Федорович, не оставляйте нас, будьте отцом нашим!.. Нет, Аммос Федорович!\r\nАммос Федорович. Отвяжитесь, господа!\r\nВ это время слышны шаги и откашливание в комнате Хлестакова.\r\nВсе спешат наперерыв к дверям, толпятся и стараются выйти, что происходит не без того, чтобы не притиснули кое-кого. Раздаются вполголоса восклицания:\r\nГолос Бобчинского. Ой, Петр Иванович, Петр Иванович! наступили на ногу!\r\nГолос Земляники. Отпустите, господа, хоть душу на покаяние - совсем прижали!\r\nВыхватываются несколько восклицаний: \"Ай! ай!\" - наконец все выпираются, и комната остается пуста.\n\n Явление II\n\n Хлестаков один, выходит с заспанными глазами.\r\nЯ, кажется, всхрапнул порядком. Откуда они набрали таких тюфяков и перин? даже вспотел.\r\nКажется, они вчера мне подсунули чего-то за завтраком: в голове до сих пор стучит. Здесь, как я вижу, можно с приятностию проводить время.\r\nЯ люблю радушие, и мне, признаюсь, больше нравится, если мне угождают от чистого сердца, а не то чтобы из интереса.\r\nА дочка городничего очень недурна, да и матушка такая, что еще можно бы... Нет, я не знаю, а мне, право, нравится, такая жизнь.\r\nЯвление III\n\n Хлестаков и Аммос Федорович.\r\nАммос Федорович (входя и останавливаясь, про себя.) Боже, боже! вынеси благополучно; так вот коленки и ломает.\r\n(Вслух, вытянувшись и придерживая рукой шпагу.) Имею честь представиться: судья здешнего уездного суда, коллежский асессор Ляпкин-Тяпкин.\r\nХлестаков. Прошу садиться. Так вы здесь судья?\r\nАммос Федорович. С восемьсот шестнадцатого был избран на трехлетие по воле дворянства и продолжал должность до сего времени.\n\n Хлестаков. А выгодно, однако же, быть судьею?\r\nАммос Федорович. За три трехлетия представлен к Владимиру четвертой степени с одобрения со стороны начальства. (В сторону.) А деньги в кулаке, да кулак-то весь в огне.\r\nХлестаков. А мне нравится Владимир. Вот Анна третьей степени уже не так.\r\nАммос Федорович (высовывая понемногу вперед сжатый кулак. В сторону.) Господи боже! не знаю, где сижу. Точно горячие угли под тобою.\r\nХлестаков. Что это у вас в руке?\n\n Аммос Федорович (потерявшись и роняя на пол ассигнации.) Ничего-с.\r\nХлестаков. Как ничего? Я вижу, деньги упали.\n\n Аммос Федорович (дрожа всем телом.) Никак нет-с. (В сторону.) О боже, вот я уже и под судом! и тележку подвезли схватить меня!\r\nХлестаков (подымая.) Да, это деньги.\n\n Аммос Федорович (в сторону.) Ну, все кончено - пропал! пропал!\r\nХлестаков. Знаете ли что? дайте их мне взаймы.\r\nАммос Федорович (поспешно.) Как же-с, как же-с... с большим удовольствием. (В сторону.) Ну, смелее, смелее! Вывози, пресвятая матерь!\r\nХлестаков. Я, знаете, в дороге издержался: то да се... Впрочем, я вам из деревни сейчас их пришлю.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Островский А","role":"user"},{"content":"А. Н. Островский\n\n Семейная картина\n\n ЛИЦА:\n\n Антип Антипыч Пузатов, купец, 35 лет.\n Матрена Савишна, жена его, 25 лет.\r\nМарья Антиповна, сестра Пузатова, девица, 19 лет.\n Степанида Трофимовна, мать Пузатова, 60 лет.\n Парамон Ферапонтыч Ширялов, купец, 60 лет.\r\nДарья, горничная Пузатовых.\r\nКомната в доме Пузатова, меблированная без вкуса; над диваном портреты, на потолке райские птицы, на окнах разноцветное драпри и бутылки с настойкой. У\r\nокна, за пяльцами, сидит Марья Антиповна.\n\n Марья Антиповна (шьет и поет вполголоса).\n\n Черный цвет, мрачный цвет,\r\nТы мне мил завсегда.\r\n(Задумывается и оставляет работу.\r\n) Вот уж и лето проходит, и сентябрь на дворе, а ты сиди в четырех стенах, как монашенка какая-нибудь, и к окошку не подходи. Куда как антиресно! (Молчание.\r\n) Что ж, пожалуй, не пускайте! запирайте на замок! тиранствуйте! А мы с сестрицей отпросимся ко всенощной в монастырь, разоденемся, а сами в парк отличимся либо в Сокольники.\r\nНадо как-нибудь на хитрости подыматься. (Работает. Молчание.) Что ж это нынче Василий Гаврилыч ни разу мимо не прошел?.\r\n. (Смотрит в окно.) Сестрица! сестрица! офицер идет!.. поскорей, сестрица!.. с белым пером!\r\nМатрена Савишна (вбегает). Где, Маша, где?\n Марья Антиповна. Вот, посмотрите. (Смотрят обе.) Кланяется. Ах, какой! (Прячутся за окно.)\r\nМатрена Савишна. Какой хорошенький!\n Марья Антиповна. Сестрица, посидимте здесь: может быть, назад поедет.\r\nМатрена Савишна. И, что ты, Маша! Приучишь его, он и будет каждый день по пяти раз мимо ездить. После с ним и не развяжешься. Уж я этих военных-то знаю.\r\nВон Анна Марковна приучила гусара: он ездит мимо, а она поглядывает да улыбается. Что ж, сударыня моя: он в сени верхом и въехал.\r\nМарья Антиповна. Ах, страм какой!\r\nМатрена Савишна. То-то и есть! Ничего такого не было, а слава-то по всей Москве пошла... (Смотрит в окно.) Ну, Маша, Дарья идет. Что-то она скажет?\r\nМарья Антиповна. Ах, сестрица, как бы она маменьке не попалась!\n\n Вбегает Дарья.\r\nДарья. Ну, матушка Матрена Савишна, совсем было попалась! Бегу я, сударыня, на лестницу, а Степанида Трофимовна прямехонько так-таки тут и была.\r\nНу, за шелком, мол, в лавочку бегала. А то ведь она у нас до всего доходит. Вот вчерась приказчик Петруша...\r\nМарья Антиповна. Да они-то что ж?\r\nДарья. Да! кланяться приказали. Вот, сударыня, прихожу я к ним: Иван Петрович на диване лежит, а Василий Гаврилыч на постели.\r\n.. или, бишь, Василий Гаврилыч на Диване. Табаком накурили, сударыня, - не продохнешь просто.\r\nМатрена Савишна. Да что говорили-то?\r\nДарья. А говорили-то, сударыня ты моя, чтобы непременно, говорит, нынче в Останкино приезжали, этак в вечерню, говорит.\r\nДа ты, говорит, Дарья, скажи, чтобы беспременно приезжали, хоть и дождик будет, все бы приезжали.\r\nМарья Антиповна. Что ж, сестрица, поедемте!\n Матрена Савишна. Ну, так ты, Дарья, беги опять да скажи, что, мол, приедут.\r\nДарья. Слушаю-с. Больше ничего-с?\n Марья Антиповна. Да скажи, Даша, что принесите, мол, каких-нибудь книжечек почитать; дескать, барышня просит.\r\nДарья. Слушаю-с. Больше ничего?.. Ах, сударыня! я было и забыла совсем. Иван-то Петрович приказывал: да скажи, говорит, чтобы мадеры привезли; хорошо, говорит, на вольном воздухе.\r\nМатрена Савишна. Хорошо, хорошо, привезем!\r\nДарья (подходит к Матрене Савишне и говорит вполголоса).\r\nДа еще, Матрена Савишна, Василий-то Гаврилыч говорит Ивану Петровичу: конечно, говорит, твое дело другое и, говорит, Матрена Савишна женщина замужняя.\r\n.. ну, и все такое... А Марья-то Антиповна, говорит, девушка... не то чтобы что, либо-_о_што.\r\nА это, говорит, полагать надо, баластво одно. И, говорит, того и гляди, что за бородача за какого-нибудь выдадут.\r\nА выходит, говорит, хлопотать не из чего. Не то что насчет чего... ну, сами понимаете...\r\nА я, говорит, человек бедный... Кабы жениться, я, говорит, непрочь. Да, говорит, не с нашим рылом да в калачный ряд.\r\nЭто Василий-то Гаврилыч Ивану Петровичу говорит. Твое, говорит, дело другое. Матрена Савишна женщина замужняя.\r\n.. с чиновником все может случиться... зима, говорит... ну, и шуба енотовая. Как ни на есть...\r\nМатрена Савишна. Ах ты, дура! а ты бы сказала, что, мол...\n Дарья (прислушиваясь). Никак, матушка, сам приехал... (Подходит к окну.) Так и есть. На крыльцо лезет.\r\nМатрена Савишна. Ну, так ты ужо сбегай, когда будем чай пить.\r\nДарья. Слушаю-с.\n\n Голос из передней: \"Жена! а, жена! Матрена Савишна!\"\n Входит Антип Антипыч.\r\nМатрена Савишна. Что там?\n Антип Антипыч. Здраствуй!.. А ты думала, бог знает что! (Целуются.) Поцелуй еще... (Заигрывает.)\r\nМатрена Савишна (жмется). Полно дурачиться-то, Антип Антипыч! перестань! Э! как тебе не стыдно!\n Антип Антипыч. Да поцелуй!\n Матрена Савишна. Ах, отстань ради бога!\r\nАнтип Антипыч. Уважь! (Целуются.) Ай да жена! Вот люблю! Ай да Матрена Савишна! (Садится на диван.) А знаешь ли что, Матрена Савишна?\r\nМатрена Савишна. Что еще?\n Антип Антипыч. Хорошо бы теперь чайку вы-пить-с. (Смотрит в потолок и отдувается.)\n Матрена Савишна. Дарья!\n\n Входит Дарья.\r\nДавай самовар, да спроси ключи у Степаниды Трофимовны.\n\n Дарья уходит. Молчание. Марья Антиповва сидит за пяльцами; Матрена Савишна\r\nподле нее. Антип Антипыч смотрит по углам и изредка вздыхает.\n\n Антип Антипыч (грозно). Жена! поди сюда!\r\nМатрена Савишна. Что еще?\n Антип Антипыч. Поди сюда, говорят тебе! (Ударяет по сголу кулаком.)\r\nМатрена Савишна. Да что ты, очумел, что ли?\n Антип Антипыч. Что я с тобой исделаю! (Стучит по столу.)\r\nМатрена Савишна. Да что с тобой? (Робко.) Антип Антипыч!\n Антип Антипыч. А! испугалась! (Смеется.) Нет, Матрена Савишна, это я так - шутки шучу. (Вздыхает.) Что же чайку-то-с?\r\nМатрена Савишна. Сейчас! Ах, батюшки, авось, не умрешь!\n Антип Антипыч. Да что ж так-то сидеть! скука возьмет.\n Входит Степанида Трофимовна. Дарья несет самовар.\r\nСтепанида Трофимовна. Вот пострел! Прости господи! Эка угорелая девка! Ну, что ты бежишь-то сломя голову! Ведь над нами не каплет.\r\nДа уж и ты-то, отец мой, никак с ума спятил: который ты раз чай-то пить принимаешься! Дома два раза пил да, чай, в городе-то нахлебался! (Наливает чай.)\r\nАнтип Антипыч. Что ж! Ничего! Что за важность! Не хмельное! Пили-с. Вот с Брюховым ходили, ходил с Саввой Саввичем.\r\nЧто ж! Отчего с хорошим человеком чайку не попить? А я нынче, матушка, Брюхова-то рублев на тысячу оплел. (Берет чашку.)\r\nСтепанида Трофимовна. Уж где тебе, дитятко! Самого-то, чай, кругом обманывают. За приказчиками ты не смотришь, торговлей не занимаешься.\r\nУж какая это, Антипушка, торговля! С утра до вечера в трактире сидите, брюхо наливаете. Ох! никакого-то, как посмотрю я, у вас порядку нету.\r\nУж вы и меня-то с пути сбили. Поутру самовар со стола не сходит до одиннадцати часов: сначала молодцов {Молодцов - приказчиков. (Прим. автора.\r\n)} напоишь, в город {Город - Гостиный двор. (Прим. автора.)} отпустишь; потом ты, родимый, подымаешься: тебя-то скоро ли ублаготворишь; потом барыня-то твоя.\r\nНе то что к обедне сходить, вы и лба-то перекрестить не дадите, прости господи!\r\nКак бы жил ты, Антипушка, по старине-то, как порядочные люди-то живут:\r\nвстал бы ты в четыре часа, за порядком бы посмотрел, на дворе поглядел бы, и все такое, и все как следственно, к обедне бы сходил, голубчик, да и хозяюшку-то свою поднял бы:\r\n\"вставай, мол, полно нежиться-то!\r\nпора за хозяйство приниматься\".\r\nДа-таки и хорошенько бы. Что смотришь-то на меня? правду говорю, Матрена Савишна, правду.\r\nМатрена Савишна. Уж вы теперь начнете!\r\nСтепанида Трофимовна. Ах, мать моя; да ведь мной только дом-то и держится.\r\nУж не тебе ли хозяйкой быть, сударыня! Нет, погоди, матушка, молода еще, мелко плаваешь!\r\nНу, сама ты посуди: встаешь ты - стыдно сказать, а грех утаить - в одиннадцатом часу; а я-то тебя за самоваром изволь дожидаться.\r\n.. а я, сударыня, постарше тебя - так-то-с.\r\nБольно барственно, Матрена Савишна, больно барственно! Уж как ни финти, а барыней не бывать, голубушка ты моя - все-таки купчиха.\r\nЭто, сударь ты мой, разрядится, мантилий да билиндрясы разные навешает на себя, растопырится, прости господи, распустит хвост-то, как павлин.\r\n.. фу ты, прочь поди... так и шумит! А уж ты, Матрена Савишна, как ни крахмалься, а все-таки не барыня... тех же щей, да пожиже влей!\r\nМатрена Савишна. Что ж, не в платочке же мне ходить, и то сказать!\n Степанида Трофимовна. А ты, сударыня, своим званием не гнушайся.\r\nАнтип Антипыч. Отчего ж не нарядиться, коли есть во что? Ничего. Можно.\r\nЧто за важность? Да она у меня как разрядится-то, так лучше всякой барыни, вальяжнее, ей-богу! Ведь те всё мелочь; с позволения сказать, взглянуть не на что нашему брату.\r\nА она-то у меня таки тово... То есть я... насчет телесного сложения. Ну, и все такое!\r\nМатрена Савишна. Уж ты, Антип Антипыч, заврался, кажется.\n Марья Антиповна. Как вам, братец, не стыдно? всегда конфузите.\r\nАнтип Антипыч. Что ж такое? Нешто я что дурное сказал? Что за важность! Иногда и не то скажешь, да с рук сходит.\r\nЯ как-то вот при генерале такое словечко ухнул, что самому страшно стало: да что ж делать-то! не схватишь, да опять не спрячешь.\r\nА это я супротив той точки речь веду, что понаряднее все-таки лучше; то есть хоть и не барыня, а все-таки... то есть, на линии... Что за важность!\r\nСтепанида Трофимовна. Знаю, голубчик, знаю.\r\nДа вот как с тобой вместе-то выедет она куда-нибудь, разоденется-то, знаешь ли, да перо-то на сажень распустит, то-то, чай, она, бедная, думает:\r\n\"эко, дескать, горе мое: муж-то у меня пузастый да бородастый какой, а не фертик, дескать, какой-нибудь раздушенный да распомаженный!\r\n\"\r\nАнтип Антипыч. Чтоб она меня, молодца такого, да променяла на кого-нибудь, красавца-то этакого! (Разглаживает усы.) Ну-ка, Матрена Савишна, поцелуйте-с!\r\nМатрена Савишна целует его с притворною нежностью.\r\nСтепанида Трофимовна.\r\nЭх, дитятко, враг-то силен! Мы с покойником жили не вам чета: гораздо-таки полюбовнее, да все-таки он меня в страхе держал, царство ему небесное!\r\nКак ни любил, как ни голубил, а в спальне, на гвоздике, плетка висела про всякий случай.\r\nМатрена Савишна. Уж вы меня всегда с мужем расстраиваете: что я вам за злодейка такая!\r\nСтепанида Трофимовна. А ты, матушка, молчи лучше!\n Матрена Савишна. Как же! стану я молчать! дожидайтесь!.. Я, слава богу, купчиха первой гильдии: никому не уступлю!\r\nСтепанида Трофимовна. Великая важность! купчиха ты! Видали и почище вас. Я и сама от семи собак отгрызусь...\r\nМатрена Савишна. А все-таки молчать не заставите! Не родился тот человек на свет, чтобы меня молчать заставил.\r\nСтепанида Трофимовна. А ты думаешь, мне очень нужно! А бог с вами; живите, как знаете: свой разум есть.\r\nА уж к слову придется, так не утерплю: такой характер. Не переделаться мне для тебя...\r\nМолчание. Все сидят надувшись.\r\nДа вы у меня и Машутку-то вот избаловали совсем.\n Антип Антипыч. А что, Маша, хочешь, я тебе жениха найду?\r\nСтепанида Трофимовна. Давно бы тебе пора хватиться-то: ты, кажется, и забыл, что у тебя сестра девка на возрасте.\r\nМарья Антиповна. Что вы, маменька! всё \"на возрасте да на возрасте!\" Мне ведь не бог знает сколько.\r\nСтепанида Трофимовна. Полно модничать-то, сударыня! Я по четырнадцатому году замуж шла; а тебе ведь - стыдно при людях сказать - двадцать лет.\r\nАнтип Антипыч. Хочешь, Маша, Косолапова посватаю?\n Марья Антиповна. Ах, братец, да от него и в мясоед всегда луком пахнет, а в пост-то так просто ужасть.\r\nАнтип Антипыч. Ну, Перепяткина: чем не жених? (Смеется.)\n Марья Антиповна. Да вы, братец, это нарочно мне все уродов навязываете.\r\nАнтип Антипыч. Что ж. Ничего. Хорошие женихи, Маша, хорошие! (Смеется.) Важные женихи!\n Марья Антиповна. Да вы это все насмех! (Чуть не плачет.)\r\nСтепанида Трофимовна.\r\nДа ты полно зубы-то скалить! Я дело говорю, Антип Антипыч! Что балясничать-то!\r\nА ты, сударыня, не бойся; женихи найдутся, любова выбирай: ты у нас ведь не голь саратовская, невеста с приданым.\r\nТолько за благородного не отдам... ты и не думай, и не воображай себе.\r\nАнтип Антипыч. Уж будто, матушка, промежду благородных-то и путных нет совсем. Нет, что ж, бывают. (Смеется.)\r\nСтепанида Трофимовна. Как, батюшка, не быть: во всяком сословии есть. Да уж всякому свое. Отцы-то наши не хуже нас были, да в дворяне не лезли.\r\nАнтип Антипыч. Что же, отчего за благородного не отдать? Ничего. Можно. Что за важность!\r\nСтепанида Трофимовна. Эх, голубчик! хороший-то, который постепеннее, не возьмет: тому надо маломало сотню тысяч, а то две, либо три; ну, а другие, так хоть бы их и не было совсем.\r\nТолько что чванится собой да благородством своим похваляется: \"я-де благородный, а вы мужики\"; а сам-то ведь голь какая-нибудь, так, выжига, прости господи! Знаю я их.\r\nВот Лопатиха за благородного отдала, не спросись добрых-то людей.\r\nА я еще тогда самой-то говорила: \"Эх, Максимовна, не садись, мол, не в свои сани: вспомянешь ты меня, да поздно будет\".\r\nТак что ж? - \"Я, говорит, детищу своему не враг; хочу, говорит, как всё к лучшему; все-таки, говорит, благородный, а не купец; может и дослужиться, и в чины произойти\".\r\nДа вот теперь, хвать-похвать, ан дыра в горсти. И близко локоть-то, да не укусишь. Деньжонки-то, что дали, которые пропил, которые в картишки проиграл, сердешный! (издыхает.\r\n) Я и на свадьбе-то была: банкет такой сделали, упаси господи! Покажите, говорю, жениха-то.\r\nЧто ж, сударь ты мой, вот как теперь гляжу: маленький да гнусненький такой, да фрачишко-то на нем этот натянут короткохвостый, весь как облизанный.\r\nДа вертится, прости господи, как бес какой, на месте не посидит.\r\nИ на жениха-то не похож; чужой человек и не узнает, ей-богу, не узнает. Только фалдочки трясутся. Тут же я и подумала: знать, мол, вы, сердешные, хуже-то не нашли!\r\nСмеются все.\r\nДа нечего и говорить: всякий знает. Ну, положим так: не все же пьяницы, попадается и трезвый человек...\r\nтак он тебя табачищем одним из дома выкурит, либо - грешное дело - по постам скоромное лопает. (Плюет.\r\n) Фу ты, мерзость какая, прости господи!.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Герцен А","role":"user"},{"content":"Славяне были в полном боевом порядке, с своей легкой кавалерией под начальством Хомякова и (139) чрезвычайно тяжелой пехотой Шевырева и Погодина, с своими застрельщиками,\r\nохотниками, ультраякобинцами, отвергавшими все бывшее после киевского периода, и умеренными жирондистами, отвергавшими только петербургский период;\r\nу них были свои кафедры» в университете, свое ежемесячное обозрение, выходившее всегда два месяца позже, но все же выходившее.\r\nПри главном корпусе состояли православные гегельянцы, византийские богословы, мистические поэты, множество женщин и проч. и проч.\r\nВойна наша сильно занимала литературные салоны в Москве.\r\nВообще Москва входила тогда в ту эпоху возбужденности умственных интересов, когда литературные вопросы, за невозможностью политических, становятся вопросами жизни.\r\nПоявление замечательной книги составляло событие;\r\nкритики и антикритики читались и комментировались с тем вниманием, с которым, бывало, в Англии или во Франции следили за парламентскими прениями.\r\nПодавленность всех других сфер человеческой деятельности бросала образованную часть общества в книжный мир, и в нем одном действительно совершался,\r\nглухо и полусловами, протест против николаевского гнета, тот протест, который мы услышали открытее и громче на другой день после его смерти.\r\nВ лице Грановского московское общество приветствовало рвущуюся к свободе мысль Запада, мысль умственной независимости и борьбы за нее.\r\nВ лице славянофилов оно протестовало против оскорбленного чувства народности бироновским высокомерием петербургского правительства.\r\nЗдесь я должен оговориться. Я в Москве знал два круга, два полюса ее общественной жизни и могу только об них говорить.\r\nСначала я был потерян в обществе стариков, гвардейских офицеров времен Екатерины, товарищей моего отца,\r\nи других стариков, нашедших тихое убежище в странноприимном сенате, товарищей его брата.\r\nПотом я знал одну молодую Москву, литературносветскую, и говорю только об ней.\r\nЧто прозябало и жило между старцами пера и меча, дожидавшимися своих похорон по рангу, и их сыновьями или внучатами,\r\nне искавшими никакого ранга и занимавшимися «книжками и мыслями», я не знал и не хотел знать.\r\nПромежуточная среда эта, настоящая николаевская Русь, была бесцветна (140) и пошла - без екатерининской оригинальности,\r\nбез отваги и удали людей 1812 года, без наших стремлений и интересов.\r\nЭто было поколение жалкое, подавленное, в котором бились, задыхались и погибли несколько мучеников.\r\nГоворя о московских гостиных и столовых, я говорю о тех, в которых некогда царил А. С. Пушкин; где до нас декабристы давали тон; где смеялся Грибоедов; где М.\r\nФ. Орлов и А. П. Ермолов встречали дружеский привет, потому что они были в опале; где, наконец, А. С. Хомяков спорил до четырех часов утра, начавши в девять; где К.\r\nАксаков с мурмолкой в руке свирепствовал за Москву, на которую никто не нападал,\r\nи никогда не брал в руки бокала шампанского, чтобы не сотворить тайно моление и тост, который все знали;\r\nгде Р выводил логически личного бога, ab majorem gloriam Hegeli 88; где Грановский являлся с своей тихой, но твердой речью;\r\nгде все помнили Бакунина и Станкевича;\r\nгде Чаадаев, тщательно одетый, с нежным, как из воску, лицом, сердил оторопевших аристократов и православных славян колкими замечаниями,\r\nвсегда отлитыми в оригинальную форму и намеренно замороженными;\r\nгде молодой старик А.\r\nИ. Тургенев мило сплетничал обо всех знаменитостях Европы, от Шатобриана и Рекамье до Шеллинга и Рахели Варнгаген; где Боткин и Крюков пантеистически наслаждались рассказами М.\r\nС. Щепкина и куда, наконец, иногда падал, как Конгривова ракета, Белинский, выжигая кругом все, что попадало.\r\nВообще в Москве жизнь больше деревенская, чем городская, только господские дома близко друг от друга.\r\nВ ней не приходит все к одному знаменателю, а живут себе образцы разных времен, образований, слоев, широт и долгот русских.\r\nВ ней Ларины и Фамусовы спокойно оканчивают свой век; но не только они, а и Владимир Ленский и наш чудак Чацкий - Онегиных было даже слишком много.\r\nМало занятые, все они жили не торопясь, без особых забот, спустя рукава.\r\nПомещичья распущенность, признаться сказать, нам по душе; в ней есть своя ширь, которую мы не находим в мещанской жизни Запада.\r\nПодобострастный клиентизм, о котором говорит девица Вильмот в «Записках» Дашковой и который я сам еще застал - в тех кругах, о которых идет речь, не суще(141)ствовал.\r\nХор этого общества был составлен из неслужащих помещиков или служащих не для себя, а для успокоения родственников, людей достаточных, из молодых литераторов и профессоров.\r\nВ этом обществе была та свобода неустоявшихся отношений и не приведенных в косный порядок обычаев, которой нет в старой европейской жизни,\r\nи в то же время в нем сохранилась привитая нам воспитанием традиция западной вежливости, которая на Западе исчезает;\r\nона с примесью славянского laisser-aller 89, а подчас и разгула, составляла особый русский характер московского общества,\r\nк его великому горю, потому что оно смертельно хотело быть парижским, и это хотение, наверное, осталось.\r\nМы Европу все еще знаем задним числом; нам всем мерещатся те времена, когда Вольтер царил над парижскими салонами и на споры Дидро звали, как на стерлядь;\r\nкогда приезд Давида Юма в Париж сделал эпоху и все контессы, виконтессы ухаживали за ним, кокетничали с ним до того, что другой баловень, Гримм, надулся и нашел это вовсе неуместным.\r\nУ нас все в голове времена вечеров барона Гольбаха и первого представления «Фигаро»,\r\nкогда вся аристократия Парижа стояла дни целые, делая хвост, и модные дамы без обеда ели сухие бриошки,\r\nчтоб добиться места и увидать революционную пьесу, которую через месяц будут давать в Версале (граф Провансский,\r\nто есть будущий Людовик XVIII, в роли Фигаро, Мария-Антуанетта - в роли Сусанны!\r\n).\r\nTempi passati… 90 He только гостиные XVIII столетия не существуют, - эти удивительные гостиные,\r\nгде под пудрой и кружевами аристократическими ручками взлелеяли и откормили аристократическим молоком львенка,\r\nиз которого выросла исполинская революция, - но и таких гостиных больше нет, как бывали, например,\r\nу Стааль, у Рекамье, где съезжались все знаменитости аристократии, литераторы, политики.\r\nЛитературы боятся, да ее и нет совсем; партии разошлись до того, что люди разных оттенков не могут учтиво встретиться под одной крышей.\r\nОдин из последних опытов «гостиной» в прежнем смысле слова не удался и потух вместе с хозяйкой.\r\n(142) Дельфина Гэ истощала все свои таланты, блестящий ум на то, чтоб как-нибудь сохранить приличный мир между гостями, подозревавшими, ненавидевшими друг друга.\r\nМожет ли быть какое-нибудь удовольствие в этом натянутом, тревожном состояиии перемирия, в котором хозяин,\r\nоставшись один, усталый, бросается на софу и благодарит небо за то, что вечер сошел с рук без неприятностей.\r\nДействительно, Западу, и в особенности Франции, теперь не до литературной болтовни, не до хорошего тона, не до изящных манер.\r\nЗакрыв страшную пропасть императорской мантией с пчелами, мещане-генералы, мещане-министры, мещане-банкиры кутят, наживают миллионы, теряют миллионы,\r\nожидая Каменного гостя ликвидации… Не легкая «козри» 91 нужна им, а тяжелые оргии, бесцветное богатство,\r\nв котором золото, как в Первой империи, вытесняет искусство, лоретка - даму, биржевой игрок - литератора.\r\nЭто распадение общества не в одном Париже. Ж. Санд была живым средоточием всего своего соседства в Ноане.\r\nК ней съезжались простые и непростые знакомые, без больших церемоний, всегда, когда хотели, и проводили вечер чрезвычайно изящно.\r\nТут была музыка, чтение, драматические импровизации, и, что всего важнее, тут была сама Ж. Санд.\r\nС 1852 года тон начал меняться, добродушные беришоны уже не приезжали затем, чтоб отдохнуть и посмеяться,\r\nно со злобой в глазах, исполненные желчи, терзали друг друга заочно и в лицо, выказывали новую ливрею, другие боялись доносов;\r\nнепринужденность, которая делала легкой и милой шутку и веселость, исчезла.\r\nПостоянная забота ладить, разводить, смягчать до того надоела, намучила Ж. Санд, что она решилась прекратить свои ноанские вечера и свела свой круг на два, на три старых приятеля…\r\n…Говорят, Москва - молодая Москва, - состарелась, не пережила Николая; что и университет ее измельчал, и помещичья натура слишком рельефно выступила перед вопросом освобождения;\r\nчто ее Английский клуб сделался всего менее английский; что в нем Собакевичи кричат против освобождения я Ноздревы шумят за естественные и неотъемлемые права дворян.\r\nМожет быть!.\r\n, но не такова была Москва сороковых годов, и вот эта-то Москва и при(143)нимала деятельное участие за мурмолки и против них;\r\nбарыни и барышни читали статьи очень скучные, слушали прения очень длинные, спорили сами за К- Аксакова или за Грановского,\r\nжалея только, что Аксаков слишком славянин, а Грановский недостаточно патриот.\r\nСпоры возобновлялись на всех литературных и нелитературных вечерах, на которых мы встречались, - а это было раза два или три в неделю.\r\nВ понедельник собирались у Чаадаева, в пятницу у* Свербеева, в воскресенье у А. П. Елагиной.\r\nСверх участников в спорах, сверх людей, имевших мнения, на эти вечера приезжали охотники, даже охотницы,\r\nи сидели до двух часов ночи, чтоб посмотреть, кто из матадоров кого отделает и как отделают его самого;\r\nприезжали в том роде, как встарь ездили на кулачные бои и в амфитеатр, что за Рогожской заставой.\r\nИльей Муромцем, разившим всех, со стороны православия и славянизма, был Алексей Степанович Хомяков, «Горгиас, совопросник мира сего», по выражению полуповрежденного Морошкина.\r\nУм сильный, подвижной, богатый средствами и неразборчивый на них, богатый памятью и быстрым соображением, он горячо и неутомимо проспорил всю свою жизнь.\r\nБоец без устали и отдыха, он бил и колол, нападал и преследовал, осыпал остротами и цитатами, пугал и заводил в лес,\r\nоткуда без молитвы выйти нельзя, - словом, кого за убеждение - убеждение прочь, кого за логику - логика прочь.\r\nХомяков был действительно опасный противник; закалившийся старый бретер диалектики, он пользовался малейшим рассеянием, малейшей уступкой.\r\nНеобыкновенно даровитый человек, обладавший страшной эрудицией, он, как средневековые рыцари, караулившие богородицу, спал вооруженный.\r\nВо всякое время дня и ночи он был готов на запутаннейший спор и употреблял для торжества своего славянского\r\nвоззрения все на свете - от казуистики византийских богословов до тонкостей изворотливого легиста.\r\nВозражения его, часто мнимые, всегда ослепляли»и сбивали с толку.\r\nХомяков знал очень хорошо свою силу и играл ею;\r\nзабрасывал словами, запугивал ученостью, надо всем издевался, заставлял человека смеяться над собственными верованиями и убеждениями,\r\nоставляя его в сомнении, есть ли у него у самого что-нибудь заветное.\r\nОн мастерски (144) ловил и мучил на диалектической жаровне остановившихся на полдороге, пугал робких, приводил в отчаяние дилетантов и при всем этом смеялся, как казалось, от души.\r\nЯ говорю «как казалось», потому что в несколько восточных чертах его выражалось что-то затаенное и какое-то азиатское простодушное лукавство вместе с русским себе на уме.\r\nОн вообще больше сбивал, чем убеждал.\r\nФилософские споры его состояли в том, что он отвергал возможность разумом дойти до истины;\r\nон разуму давал одну формальную способность - способность развивать зародыши, или зерна, иначе получаемые, относительно готовые (то есть даваемые откровением, получаемые верой).\r\nЕсли же разум оставить на самого себя, то, бродя в пустоте и строя категорию за категорией,\r\nон может обличить свои законы, но никогда не дойдет ни до понятия о духе, ни до понятия о бессмертии и проч.\r\nНа этом Хомяков бил наголову людей, остановившихся между религией и наукой.\r\nКак они ни бились в формах гегелевской методы, какие ни делали построения,\r\nХомяков шел с ними шаг в шаг и под конец дул на карточный дом логических формул или подставлял ногу и заставлял их падать в «материализм»,\r\nот которого они стыдливо отрекались, или в «атеизм», которого они просто боялись.\r\nХомяков торжествовал!\r\nПрисутствуя несколько раз при его спорах, я заметил эту уловку, и в первый раз, когда мне самому пришлось помериться с ним, я его сам завлек к этим выводам.\r\nХомяков щурил свой косой глаз, потряхивал черными, как смоль, кудрями и вперед улыбался.\r\n- Знаете ли что, - сказал он вдруг, как бы удивляясь сам новой мысли, - не только одним разумом нельзя дойти до разумного духа, развивающегося в природе,\r\nно не дойдешь до того, чтобы понять природу иначе как простое, беспрерывное брожение, не имеющее цели, и которое может и продолжаться и остановиться.\r\nА если это так, то вы не докажете и того, что история не оборвется завтра, не погибнет с родом человеческим, с планетой.\r\n- Я вам и не говорил, - ответил я ему, - что я берусь это доказывать, - я очень хорошо знал, что это невозможно.\r\n- Как? - сказал Хомяков, несколько удивленный, - вы можете принимать эти страшные результаты свирепейшей имманенции, и в вашей душе ничего не возмущается? (145)\r\n- Могу, потому что выводы разума независимы от того, хочу я их или нет.\r\n- Ну, вы по крайней мере последовательны; однако» как человеку надобно свихнуть себе душу, чтоб примириться с этими печальными выводами вашей науки и привыкнуть к ним!\r\n- Докажите мне, что не наука ваша истиннее, и я приму ее также откровенно и безбоязненно, к чему бы она меня ни привела, хоть к Иверской.\r\n- Для этого надобно веру.\n - Но, Алексей Степанович, вы знаете: «На нет и суда нет».\r\nМногие - и некогда я сам - думали, что Хомяков спорил из артистической потребности спорить, что глубоких убеждений у него не было,\r\nи в этом была виновата его манера, его вечный смех и поверхностность тех, которые его судили.\r\nЯ не думаю, чтоб кто-нибудь из славян сделал больше для распространения их воззрения, чем Хомяков.\r\nВся его жизнь, человека очень богатого и не служившего, была отдана пропаганде.\r\nСмеялся ли он, или плакал, - это зависело от нерв, от склада ума, от того, как его сложила среда и как он отражал ее; до глубины убеждения это не касается.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Герцен А","role":"user"},{"content":"Александр Иванович Герцен\n\n ДОКТОР КРУПОВ\n\n Повесть\n\n О ДУШЕВНЫХ БОЛЕЗНЯХ ВООБЩЕ\n И ОБ ЭПИДЕМИЧЕСКОМ РАЗВИТИИ ОНЫХ\n В ОСОБЕННОСТИ\n Сочинение доктора Крупова\r\n[Этот небольшой отрывок был помещен в \"Современнике\" 1847 года с значительными пропусками, сделанными ценсурой. Мы его печатаем теперь в настоящем виде. (Примеч. А. И. Герцена.)]\r\nМного и много лет прошло уже с тех пор, как я постоянно посвящаю время,\r\nот лечения больных и исполнения обязанностей остающееся, на изложение сравнительной психиатрии с точки зрения совершенно новой.\r\nНо недоверие к силам, скромность и осторожность до-реле воспрещали мне всякое обнародование моей теории. Ныне делаю первый опыт сообщить благосклонной публике часть моих наблюдений.\r\nДелаю оное, побуждаемый предчувствием скорого перехода в минерально-химическое царство, коего главное неудобство - отсутствие сознания.\r\nПолагаю, что на мне лежит обязанность узнанное мною закрепить, так сказать, вне себя добросовестным рассказом для пользы и соображения сотоварищам по науке;\r\nмне кажется, что я не имею права допустить мысль мою бесследно исчезнуть при новых, предстоящих большим полушариям мозга моего, химических сочетаниях и разложениях.\r\nУзнав случайно о вашем сборнике, я решился послать в него отрывок из введения потому именно, что оно весьма общедоступно:\r\nв оном, собственно, содержится не теория, а история возникновения оной в, голове моей.\r\nПри сем не излишним считаю предупредить вас, что я всего менее литератор и, проживая ныне лет тридцать в губернском городе,\r\nудаленном как от резиденции [От Москвы], так и от столицы, я отвык от красноречивого изложения мыслей и не привык к модному языку.\r\nНе должно, однако, терять из виду, что цель моя вовсе не беллетристическая, а патологическая.\r\nЯ не пленить хочу моими сочинениями, а быть полезным, сообщая чрезвычайно важную теорию, доселе от внимания величайших врачей ускользнувшую,\r\nныне же недостойнейшим из учеников Иппократа наукообразно развитую и наблюдениями проверенную.\r\nСию теорию посвящаю я вам, самоотверженные врачи, жертвующие временем вашим печальному занятию лечения и хождения за страждущими душевными болезнями.\r\nS. Croupoff M. et Ch. Doctor.\n [С. Крупов, медицины и хирургии доктор (лат.)]\n\n I\r\nЯ родился в одном помещичьем селении на берегу Оки. Отец мой был диаконом. Возле нашего домика жил пономарь, человек хилый, бедный и обремененный огромной семьей.\r\nВ числе восьми детей, которыми бог наградил пономаря, был один ровесник мне; мы с ним вместе росли, всякий день вместе играли в огороде, на погосте или перед нашим домом.\r\nЯ ужасно привязался к товарищу, делился с ним всеми лакомствами, которые мне давали, даже крал для него спрятанные куски пирога, кашу - и передавал через плетень.\r\nПриятеля моего все звали \"косой Левка\", он действительно немного косил глазами.\r\nЧем более я возвращаюсь к воспоминаниям о нем, чем внимательнее перебираю их, тем яснее мне становится, что Пономарев сын был ребенок необыкновенный;\r\nшести лет он плавал, как рыба, лазил на самые большие деревья, уходил за несколько верст от дома один-одинехонек,\r\nничего не боялся, был как дома в лесу, знал все дороги и в то же время был чрезвычайно непонятлив, рассеян, даже туп.\r\nЛет восьми нас стали учить грамоте; я через несколько месяцев бегло читал псалтырь, а Левка не дошел и до складов. Азбука сделала переворот в его жизни.\r\nОтец его употреблял всевозможные средства, чтобы развить умственные способности оы-ва - и не кормил дня по два, и сек так,\r\nчто недели две рубцы были видны, и половину волос выдрал ему, и запирал в темный чулан на сутки, - все было тщетно, грамота Левке не давалась;\r\nно безжалостное обращение он понял, ожесточился и выносил все, что с ним делали, с какой-то злою сосредоточенностию.\r\nЭто ему не дешево стоило: он исхудал, вид его, выражавший прежде детскую кротость и детскую беззаботность, стал выражать дикость запуганного зверя;\r\nна отца он не мог смотреть без ужаса и отвращения.\r\nПобился еще года два пономарь с сыном, увидел наконец, что он глупорожденный, и предоставил ему полную волю.\r\nОсвобожденный Левка стал пропадать целые дни, приходил домой греться или укрываться от непогоды, садился в угол и молчал,\r\nа иногда бормотал про себя разные неясные слова и вел дружбу только с двумя существами - со мной и с своей собачонкой.\r\nСобачонку эту он приобрел неотъемлемым правом.\r\nРаз, когда Левка лежал на песке у реки, крестьянский мальчик вынес щенка, привязал ему камень на шею и, подойдя к крутому берегу, где река была поглубже, бросил туда собачонку;\r\nв один миг Левка отправился за нею, нырнул и через минуту явился на поверхности с щенком; с тех пор они не разлучались.\r\nЛет двенадцати меня отправили в семинарию. Два года я не был дома, на третий я приехал провести вакационное время к отцу.\r\nНа другой день утром рано я надел свой новый затрапезный халат и хотел идти осматривать знакомые места.\r\nТолько я вышел на двор, у плетня стоит Левка, на том самом месте, где, бывало, я ему давал пироги; он бросился ко мне с такою радостью, что у меня слезы навернулись.\r\n\"Сенька, - говорил он, - я всю ночь Ждал Сеньку, Груша вчера молвила:\r\n\"Сенька приехал\", - и он ласкался ко мне, как зверок, с каким-то подобострастием смотрел мне в глаза и спрашивал: \"Ты не сердит на меня?\r\nВсе сердиты на Левку, - не сердись, Сенька, я плакать буду, не сердись, я тебе векшу поймал\".\r\nЯ бросился обнимать Левку; это так ново, так необыкновенно было для него, что он просто зарыдал и, схвативши мою руку, целовал ее, я не мог ее отдернуть, так крепко он держал ее.\r\n\"Пойдем-ка в лес\", - сказал я ему.\r\n\"Пойдем далеко за буераки, хорошо будет, очень хорошо\", - отвечал он.\r\nМы пошли; он вел версты четыре лесом, поднимавшимся в гору, и вдруг вывел на открытое место;\r\nвнизу текла Ока, кругом верст на двадцать стелился один из превосходных сельских видов Великороссии.\r\n\"Здесь хорошо, - говорил Левка, - здесь хорошо\". - \"Что же хорошо?\" - спросил я его, желая испытать.\r\nОн остановил на мне какой-то неверный взгляд, лицо его приняло другое, болезненное выражение, он покачал головой и сказал: \"Левка не знает, так хорошо!\" Мне стало смерть стыдно.\r\nЛевка сопровождал меня на всех прогулках, его безграничная преданность, его беспрерывное внимание сильно трогали меня.\r\nПривязанность его ко мне была понятна, один я обходился с ним ласково.\r\nВ семье им гнушались, стыдились его;\r\nкрестьянские мальчики дразнили его, даже взрослые мужики делали ему всякого рода обиды и оскорбления, приговаривая: \"Юродивого обижать не надо, юродивый - божий человек\".\r\nОн обыкновенно ходил задами села, когда же ему случалось идти улицей, одни собаки обходились с ним по-человечески;\r\nони, издали завидя его, виляли хвостом и бежали к нему навстречу, прыгали на шею, лизали в лицо и ласкались до того, что Левка, тронутый до слез,\r\nсадился середь дороги и целые часы занимал из благодарности своих приятелей, занимал их до тех пор,\r\nпока какой-нибудь крестьянский мальчик пускал камень наудачу, в собак ли попадёт или в бедного мальчика;\r\nтогда он вставал и убегал в лес.\r\nПеред сельским праздником мой отец, видя, что Левка весь в лохмотьях, велел моей матери скроить ему длинную рубашку и отдать ее сестрам сшить.\r\nУправитель, услышавши об этом, дал толстого домашнего сукна для него на кафтан.\r\nПри господском доме был приставлен старик лакей, он был приставлен не столько по способности смотреть за чем-нибудь, сколько За пьянство.\r\nЭтот лакей был фершал и портной; он весьма затруднился, когда получил от управляющего приказ сшить Левке кафтан, - как скроить дурацкий кафтан?\r\nСколько он ни думал, все выходил довольно обыкновенный кафтан, а потому он и решился на отчаянное средство - пришить к нему красный поротник из остатков какой-то старинной ливреи.\r\nЛевка был ужасно рад и новой рубашке, и кафтану, и красному воротнику, хотя, по правде сказать, радоваться было нечему.\r\nДоселе крестьянские мальчики несколько удерживались, но когда на Левку одели парадный мундир дурака - гонения и насмешки удвоились.\r\nОдни Женщины были на стороне Левки, подавали ему лепешки, квасу и браги и говорили иногда приветливое слово;\r\nмудрено ли, впрочем, что бабы и девки, задавленные патриархальным гнетом мужниной и отцовской власти, сочувствовали безвинно гонимому мальчику.\r\nМне было чрезвычайно жаль Левку, но помочь ему было трудно; унижая его, казалось, добрые люди росли в своих собственных глазах.\r\nСерьезно с ним никто слова не молвил;\r\nдаже мой отец, от природы вовсе не злой человек, хотя исполненный предрассудков и лишенный всякого снисхождения,\r\nи тот иначе не мог обращаться с Левкой, как унижая его и возвышая себя.\r\n- А что, Левка, - говорил он ему, - любишь ли ты кого-нибудь больше этого пса смердящего?\r\n- Люблю, - отвечал Левка, - Сеньку люблю больше.\n - Видишь, губа-то не дура, ну, а еще кого больше любишь?\r\n- Никого, - простодушно отвечал Левка.\n - Ах, глупорожденный, глупорожденлый, ха-ха-ха, а мать родную меньше любишь разве? - Меньше, - отвечал Левка.\n - А отца твоего?\r\n- Совсем не люблю.\r\n- О господи боже мой, чти отца твоего и матерь, твою, а ты, дурак, что? Бессмысленные животные и те любят родителей, как же разумному подобию божию не любить их?\r\n- Какие животные?\n - Ну какие - лошади, псы, всякие.\r\nЛевка качал головой: \"Разве щенята, а большие нет. Они так любят, кто по нраву придется, вот наша кошка Машка любит моего Шарика\".\r\nИ батюшка мой хохотал от души, прибавляя: \"Блаженны нищие духом!\"\r\nЯ тогда уже оканчивал риторику, и потому нетрудно понять, отчего мне в голову пришло написать \"Слово о богопротивном людей обращении с глупорожденными\".\r\nЖелая расположить мое сочинение по всем квинт иллиановским правилам, с соблюдением законов хряй, я, обдумывая его, пошел по дороге, шел, шел, не замечая того, очутился в лесу;\r\nтак как я взошел в него без внимания, то и не удивительно, что потерял дорогу, искал, искал и еще более терялся в лесу;\r\nвдруг слышу знакомый лай Левкиной собаки; я пошел в ту сторону, откуда он раздавался, и вскоре был встречен Шариком; шагах в пятнадцати от него, под большим деревом, спал Левка.\r\nЯ тихо подошел к нему и остановился.\r\nКак кротко, как спокойно спал он!\r\nОн был дурен собой на первый взгляд, белые льняные волосы прямо падали с головы странной формы, бледный лицом, с белыми ресницами и несколько косившимися глазами.\r\nНо никто никогда не дал себе труда вглядеться в его лицо; оно вовсе не было лишено своей красоты, особенно теперь, когда он спал;\r\nщеки его немного раскраснелись, косые глаза не были видны, черты его выражали такой мир душевный, такое спокойствие, что становилось завидно.\r\nТут, стоя перед этим спящим дурачком, я был поражен мыслью, которая преследовала меня всю жизнь.\r\nС чего люди, окружающие его, воображают, что они лучше его, отчего считают себя вправе презирать, гнать это существо, тихое, доброе, никому никогда не сделавшее вреда?\r\nИ какой-то таинственный голос шептал мне: \"Оттого, что и все остальные - юродивые, только на свой лад, и сердятся, что Левка глуп по-своему, а не по их\".\r\nСтранная мысль эта выгнала у меня из головы все хрии и метафоры, я оставил спящего Левку и пошел бродить наудачу по лесу,\r\nс какой-то внутренней болью перевертывая и вглядываясь в новую мысль.\r\n\"В самом деле, - думалось мне, - чем Левка хуже других?\r\nТем, что он не приносит никакой пользы, ну, а пятьдесят поколений, которые жили только для того на этом клочке земли,\r\nчтобы их дети не умерли с голоду сегодня и чтобы никто не знал, зачем они жили и для чего они жили, - где же польза их существования?\r\nНаслаждение 5КИЗНИЮ? Да они ей никогда не наслаждались, по крайней мере гораздо меньше Левки.\r\nДети? Дети могут быть и у Левки, это дело нехитрое. Зачем Левка не работает? Что за беда; он ни у кого ничего не просит, кой-как сыт.\r\nРабота - не наслаждение, кто может обойтись без работы, тот не работает, все остальные на селе работают без всякой пользы, работают целый день,\r\nчтобы съесть кусок черствого хлеба, а хлеб едят для того, чтобы завтра работать, в твердой уверенности, что все выработанное не их.\r\nЗдешний помещик, Федор Григорьевич, один ничего не делает, а пользы получает больше всех, да и то он ее не делает, она как-то сама делается ему.\r\nЖизнь его, сколько я знаю, проходит в большей пустоте, нежели жизнь Левки, который, чего нет другого, гуляет, а тот все сердится.\r\nЧем Левка сыт, я не понимаю, но знаю одно, что как он ни туп, но если наберет земляники или грибов, то его не так-то легко убедить,\r\nчто он может есть одни неспелые ягоды да сыроежки, а что вкусные ягоды и белые грибы принадлежат, ну, хоть отцу Василию.\r\nЛевка никогда дома не живет, не исполняет ни гражданских, ни семейных обязанностей сына, брата.\r\nНу, а те, которые дома живут, разве исполняют? У него есть еще семь братьев и сестер, живущих дома в каком-то состоянии постоянной войны между собой и с пономарем.\r\nВсе так, но пустая жизнь его.\r\nДа отчего же она пустая? Он вжился в природу, он понимает ее красоты по-своему - а для других жизнь - пошлый обряд, тупое одно и то же, ни к чему не ведущее\".\r\nИ я постоянно возвращался к основной мысли, что причина всех гонений на Левку состоит в том, что Левка глуп на свой особенный салтык, - другие повально глупы;\r\nи так, как картежники не любят неиграющего, а пьяницы непьющего, так и они ненавидят бедного Левку.\r\nОднако диссертации я не написал; для меня, ученика семинарии, казалось трудным и даже неприличным писать о таких суетных предметах.\r\nНас учили всё писать о предметах возвышенных, душу и сердце возносящих горе. Вакационное время прошло, пора мне было возвращаться в монастырь.\r\nКогда батюшка мой заложил пегую лошадку нашу в телегу, чтобы отвезти меня, Левка пришел опять к плетню,\r\nон не совался вперед, а, прислонившись к верее, обтирал по временам грязным спущенным рукавом рубашки слезы.\r\nМне было очень грустно его оставить; я подарил ему всяких безделушек, он на все смотрел печально.\r\nКогда же я стал садиться в телегу, Левка подошел ко мне и так печально, так грустно сказал: \"Сенька, прощай\", - а потом подал мне Шарика и сказал: \"Возьми, Сенька, Шарика себе\".","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Былое и думы автора Герцен А","role":"user"},{"content":"Обстоятельство это, по-видимому, мало беспокоило мужика, но когда он понял, что скоро падет на его дом рекрутская очередь и подушная, тогда он объявил о том голове и становому.\r\nСлучай этот показался полиции очень мудрен.\r\nОна предварительно отказала мужику, говоря, что он пропустил десятилетнюю давность. Мужик пошел к губернатору.\r\nГубернатор назначил торжественное освидетельствование этого мальчика женского пола медиком и повивальной бабкой… Тут уж как-то завелась переписка с консисторией, и поп,\r\nнаследник того, который под хмельком целомудренно не разбирал плотских различий, выступил на сцену, и дело длилось годы и чуть ли девочку не оставили в подозрении мужеского пола.\r\nНе думайте, что это нелепое предположение сделано мною для шутки; вовсе нет, это совершенно сообразно духу русского самодержавия.\r\nПри Павле какой-то гвардейский полковник в месячном рапорте показал умершим офицера, который отходил в больнице. Павел его исключил за смертью из списков.\r\nПо несчастью, офицер не умер, а выздоровел. Полковник упросил его на год или на два уехать в свои деревни, надеясь сыскать случай поправить дело.\r\nОфицер согласился, но, на беду полковника, наследники, прочитавши в приказах о смерти родственника,\r\nни за что не хотели его признавать живым, и, безутешные от потери, настойчиво требовали ввода во владение.\r\nКогда живой мертвец увидел, что ему приходится в другой раз умирать, и не с приказу, а с голоду, тогда он поехал в Петербург и подал Павлу просьбу.\r\nПавел написал своей рукой на его просьбе: «Так как об г. офицере состоялся высочайший приказ, то в просьбе ему отказать». (268)\r\nЭто еще лучше моей Василисы-Василья. Что значит грубый факт жизни перед высочайшим приказом? Павел был поэт и диалектик самовластья!\r\nКак ни грязно и ни топко в этом болоте приказных дел, но прибавлю еще несколько слов. Эта гласность - последнее, слабое вознаграждение страдавшим, погибнувшим без вести, без утешения.\r\nПравительство дает охотно в награду высшим чиновникам пустопорожние земли. Вреда в этом большого нет, хотя умнее было бы сохранить эти запасы для умножающегося населения.\r\nПравила, по которым ведено отмежевывать земли, довольно подробны:\r\nнельзя давать берегов судоходной реки, строевого леса, обоих берегов реки, наконец, ни в каком случае не велено выделять земель,\r\nобработанных крестьянами, хотя бы крестьяне не имели никаких прав на эти земли, кроме давности… 37\r\nВсе это, разумеется, на бумаге. На деле отмежевание земель в частное владение - страшный источник грабежа казны и притеснения крестьян.\r\nБлагородные вельможи, получающие аренды, обыкновенно или продают свои права купцам, или стараются через губернское начальство завладеть, вопреки правилам, чем-нибудь особенным.\r\nСам граф Орлов случайно получил в надел дорогу и пастбища, на которых останавливаются гурты в Саратовской губернии.\r\nДивиться, стало быть, нечему, что одним добрым утром у крестьян Даровской волости Котельнического уезда отрезали землю вплоть до гуменников и домов и отдали в частное владение купцам,\r\nкупившим аренду у какого-то родственника графа Канкрина.\r\nКупцы положили наемную плату за землю. Из этого началось дело.\r\nКазенная палата, закупленная купцами и боясь родственника Канкрина, запутала дело.\r\nНо крестьяне решились его вести настойчиво, они выбрали двух толковых мужиков и отправили их в Петербург.\r\nДело пошло в сенат. Межевой департамент догадался, что мужики правы, но не знал, что делать, и спросил Канкрина.\r\nКанкрин просто признал, что земля (269) неправильно отрезана, но считал затруднительным возвратить ее,\r\nпотому что она с тех пор могла быть перепродаваема и что владельцы оной могли сделать разные улучшения.\r\nА потому его сиятельство положило, пользуясь большим количеством казенных земель, наделить крестьян полным количеством с другой стороны.\r\nЭто понравилось всем, кроме крестьян. Во-первых, шуточное ли дело вновь разработывать поля? во-вторых, земля с другой стороны оказалась неудобною, болотистою.\r\nТак как, крестьяне Даровской волости больше занимались хлебопашеством, чем охотой за дупелями и бекасами, то они снова подали просьбу.\r\nТогда казенная палата и министерство финансов отделили новое дело от прежнего и, найдя закон, в котором сказано, что если попадется неудобная земля,\r\nидущая в надел, то не вырезывать ее, а прибавлять еще половинное количество, велели дать даровским крестьянам к болоту еще пол болота.\r\nКрестьяне снова подали в сенат, но пока их дело дошло до разбора, межевой департамент прислал им.\r\nпланы на новую землю, как водится, переплетенные, раскрашенные, с изображением звезды ветров,\r\nс приличными объяснениями ромба R R Z и ромба Z Z R, а главное, с требованием такой-то подесятинной платы.\r\nКрестьяне, увидев, что им не только не отдают земли, но хотят с них слупить деньги за болото, начисто отказались платить.\r\nИсправник донес Тюфяеву. Тюфяев послал военную экзекуцию под начальством вятского. полицмейстера.\r\nТот приехал, схватил несколько человек, пересек их, усмирил волость, взял деньги,\r\nпредал виновных уголовному суду и неделю говорил хриплым языком от крику, Несколько человек были наказаны плетьми и сосланы на поселенье.\r\nЧерез два Года наследник проезжал Даровской волостью, крестьяне подали ему просьбу, он велел разобрать дело. По этому случаю я составлял из него докладную записку.\r\nЧто вышло путного из этого пересмотра - я не знаю. Слышал я, что сосланных воротили, но воротили ли землю - не слыхал.\r\nВ заключение упомяну о знаменитой истории картофельного бунта и о том, как Николай приобщал к благам петербургской цивилизации - кочующих цыган. (270)\r\nРусские крестьяне неохотно сажали картофель, как некогда крестьяне всей Европы, как будто инстинкт говорил народу, что это дрянная пища, не дающая ни сил, ни здоровья.\r\nВпрочем, у порядочных помещиков и во многих казенных деревнях «земляные яблоки» саживались гораздо прежде картофельного террора.\r\nНо русскому правительству то-то и противно, что делается само собою. Все надобно, чтоб делалось из-под палки, по флигельману, по темпам.\r\nКрестьяне Казанской и долею Вятской губернии засеяли картофелем поля. Когда картофель был собран, министерству пришло в голову завести по волостям центральные ямы.\r\nЯмы утверждены, ямы предписаны, ямы копаются, и в начале зимы мужики скрепя сердце повезли картофель в центральные ямы.\r\nНо когда следующей весной их хотели заставить сажать мерзлый картофель, они отказались.\r\nДействительно, не могло быть оскорбления более дерзкого труду, как приказ делать явным образом нелепость. Это возражение было представлено как бунт.\r\nМинистр Киселев прислал из Петербурга чиновника; он, человек умный и практический, взял в первой волости по рублю с души и позволил не сеять картофельные выморозки.\r\nЧиновник повторил это во второй и в третьей. Но в четвертой голова ему сказал наотрез, что он картофель сажать не будет, ни денег ему не даст.\r\n«Ты, - говорил он ему, - освободил таких-то и таких-то; ясное дело, что и нас должен освободить».\r\nЧиновник хотел дело кончить угрозами и розгами, но мужики схватились за колья, полицейскую команду прогнали; военный губернатор послал казаков. Соседние волости вступились за своих.\r\nДовольно сказать, что дело дошло до пушечной картечи и ружейных выстрелов.\r\nМужики оставили домы, рассыпались по лесам; казаки их выгоняли из чащи, как диких зверей; тут их хватали, ковали в цепи и отправляли в военно-судную комиссию в Козьмодемьянск.\r\nПо странной случайности старый майор внутренней стражи был честный, простой человек; он добродушно сказал, что всему виною чиновник, присланный из Петербурга.\r\nНа него все опрокинулись, его голос подавили, заглушили, его запугали и даже застыдили тем, что он хочет «погубить невинного человека». (271)\r\nНу, и следствие пошло обычным русским чередом: мужиков секли при допросах, секли в наказание, секли для примера, секли из денег и целую толпу сослали в Сибирь.\r\nЗамечательно, что Киселев проезжал по Крзьмодемьянску во время суда. Можно было бы, кажется, завернуть в военную комиссию или позвать к себе майора.\n Он этого не сделал!\r\n…Знаменитый Тюрго, видя ненависть французов к картофелю, разослал всем откупщикам, поставщикам и другим подвластным лицам картофель на посев, строго запретив давать крестьянам.\r\nС тем вместе он сообщил им тайно, чтоб они не препятствовали крестьянам красть на посев картофель. В несколько лет часть Франции обсеялась картофелем.\r\nTout bien pris 38, ведь это лучше картечи, Павел Дмитриевич?\r\nК Вятке прикочевал в 1836 году табор цыган и расположился на поле.\r\nЦыгане эти таскались до Тобольска и Ирбита, продолжая с незапамятных времен свою вольную бродячую жизнь,\r\nс вечным ученым медведем и ничему не учеными детьми, с коновалами, гаданьем и мелким воровством.\r\nОни спокойно пели песни и крали кур, но вдруг губернатор получил высочайшее повеление, буде найдутся цыгане беспаспортные (ни у одного цыгана никогда не бывало паспорта,\r\nи это очень хорошо знали и Николай и его люди), то дать им такой-то срок, чтоб они приписались там, где их застанет указ, к сельским, городским обществам.\r\nПо прошествии же данного срока предписывалось всех годных к военной службе отдать в солдаты, остальных отправить на поселение, отобрав детей мужеского пола.\r\nЭтот безумный указ, напоминающий библейские рассказы о избиениях и наказаниях целых пород и всех к стене мочащихся, сконфузил самого Тюфяева.\r\nОн объявил цыганам нелепый указ, написал в Петербург о невозможности исполнения.\r\nДля того чтоб приписываться, надобны деньги, надобно согласие обществ, которые тоже даром не захотят принять цыган,\r\nи притом следует еще предположить, что сами цыгане -хотят ли именно (272) тут поселиться.\r\nВзяв все это во внимание, Тюфяев, и тут нельзя ему не отдать справедливости, представлял министерству о том, чтоб им дать льготы и отсрочки.\r\nМинистр отвечал предписанием по истечении срока привести в исполнение навуходоносоровское распоряжение.\r\nСкрепя сердце послал Тюфяев команду, которой велел окружить табор;\r\nкогда это было сделано, явилась полиция с гарнизонным батальоном, и что тут, говорят, было - это трудно себе представить.\r\nЖенщины с растрепанными волосами, с криком и слезами, в каком-то безумии бегали, валялись в ногах у полиции, седые старухи цеплялись за сыновей,\r\nНо порядок восторжествовал, и колчевский полицмейстер забрал детей, забрал рекрут, остальных отправили по этапам куда-то на поселение.\r\nНо когда отобрали детей, возник вопрос, куда их деть? и на какие деньги содержать?\r\nПрежде при приказах общественного призрения были воспитательные домы, ничего не стоившие казне. Но прусское целомудрие Николая их уничтожило, как вредные для нравственности.\r\nТюфяев дал вперед своих денег и спросил министра.\r\nМинистры никогда и ни за чем не останавливаются, велели отдать малюток, впредь до распоряжения, на попечение стариков и старух, призираемых в богадельне.\r\nМаленьких детей поместить с умирающими стариками и старухами, и заставить их дышать воздухом смерти, и поручить ищущим покоя старикам - уход за детьми даром…\r\nПоэты!\r\nЧтоб не прерываться, расскажу я здесь историю, случившуюся года полтора спустя с владимирским старостою моего отца.\r\nМужик он был умный, бывалый, ходил в извозе, сам держал несколько троек и лет двадцать сидел старостой небольшой оброчной деревеньки.\r\nВ тот год, в который я жил в Владимире, соседние крестьяне просили его сдать за них рекрута;\r\nон явился в город с будущим защитником отечества на веревке и с большой самоуверенностью, как мастер своего дела.\r\n- Это, батюшка, - говорил он, расчесывая пальцами свою обкладистую белокурую бороду с проседью, - все дело рук человеческих.\r\nВ запрошлом году нашего малого ставили, был такой плохенький, ледащий, мужички больно опасались, что не сойдет.\r\nНу, я и говорю: «А что (273) примерно, православные, прикладу положите - немазано колесо не вертится».\r\nМы так потолковали промеж себя, мир-то и определил двадцать пять золотых.\r\nПриезжаю я в губернию и, поговоривши в казенной палате, иду прямо к председателю - человек, батюшка, был он умный, и меня давненько знал.\r\nВелел он позвать меня в кабинет, а у самого ножка 'болит, так изволит лежать на софе.\r\nЯ ему все представил, а он мне в ответ со смехом: «Ладно, ладно, ты толкуй, - сколько оных-то привез - ты ведь жидомор, знаю я тебя».\r\nЯ положил на стол десять лобанчиков и поклонился в пояс - они их так в ручку взяли и поигрывают.\r\n«А что, говорит, не мне ведь одному платить-то надо, что же ты еще привез?» Я докладываю: с десяток, мол, еще наберется.\r\n«Ну, говорит, куда же ты их денешь, сам считай - лекарю два, военному приемщику два, письмоводителю, ну,\r\nтам на всякое угощение все же больше трех не выйдет, - так ты уж остальные мне додай, а я постараюсь уладить дельце».\r\n- Ну, что же, ты дал?\n - Вестимо, что дал - ну, и забрили лоб оченно хорошо.\r\nОбученный такому округлению счетов, привыкнувший к такого рода сметам, а вероятно, и к пяти золотым, о судьбе которых он умолчал, староста был уверен в успехе.\r\nНо много несчастий может пройти между взяткой и рукой того, который ее берет.\r\nК рекрутскому набору в Владимир был прислан флигель-адъютант граф Эссен. Староста сунулся к нему с своими лобанчиками и арапчиками.\r\nПо несчастию, наш граф, как героиня в «Нулине», был воспитан «не в отеческом законе», а в школе балтийской аристократии, учащей немецкой преданности русскому государю.\r\nЭссен рассердился, раскричался и, что хуже всего, позвонил, вбежал письмоводитель, явились жандармы.\r\n'Староста, никогда не мечтавший о существовании людей в мундире, которые бы не брали взяток, до того растерялся, что не заперся,\r\nне начал клясться и божиться, что никогда денег не давал, что если только хотел этого, так чтоб лопнули его глаза и росинка не попала бы в рот.\r\nОн, как баран, позволил себя уличить, свести в полицию, раскаиваясь, вероятно, в том, что мало генералу предложил и тем его обидел.\r\nНо Эссен, недовольный ни собственной чистой совестью, ни страхом несчастного крестьянина и желая, ве(274)роятно, искоренить in Russland 39 взятки,","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Иуда Искариот автора Андреев Л","role":"user"},{"content":"-- Нет, Мария, этого забывать не надо. Зачем? Пусть другие забывают, что ты была блудницей, а ты помни. Это другим надо поскорее забыть, а тебе не надо. Зачем?\n -- Ведь это грех.\r\n-- Тому страшно, кто греха еще не совершал. А кто уже совершил его,-- чего бояться тому? Разве мертвый боится смерти, а не живой? А мертвый смеется над живым и над страхом его.\r\nТак дружелюбно сидели они и болтали по целым часам -- он, уже старый, сухой, безобразный,\r\nсо своею бугро-ватой головой и дико раздвоившимся лицом, она -- молодая, стыдливая, нежная, очарованная жизнью, как сказкою, как сном.\r\nА время равнодушно протекало, и тридцать Серебреников лежали под камнем, и близился неумолимо страшный день предательства.\r\nУже вступил Иисус в Иерусалим на осляти, и, расстилая одежды по пути его, приветствовал его народ восторженными криками:\r\n-- Осанна! Осанна! Грядый во имя господне! И так велико было ликование, так неудержимо в криках\r\nрвалась к нему любовь, что плакал Иисус, а ученики его говорили гордо:\n -- Не сын ли это божий с нами? И сами кричали торжествующе:\r\n-- Осанна! Осанна! Грядый во имя господне!\r\nВ тот вечер долго не отходили ко сну, вспоминая торжественную и радостную встречу, а Петр был как сумасшедший, как одержимый бесом веселия и гордости.\r\nОн кричал, заглушая все речи своим львиным рыканием, хохотал, бросая свой хохот на головы, как круглые, большие камни, целовал Иоанна, целовал Иакова и даже поцеловал Иуду.\r\nИ сознался шумно, что он очень боялся за Иисуса, а теперь ничего не боится, потому что видел любовь народа к Иисусу.\r\nУдивленно, быстро двигая живым и зорким глазом, смотрел по сторонам Искариот, задумывался и вновь слушал и смотрел,\r\nпотом отвел в сторону Фому и, точно прикалывая его к стене своим острым взором, спросил в недоумении, страхе и какой-то смутной надежде:\r\n-- Фома! А что, если он прав? Если камни у него под ногами, а у меня под ногою -- песок только? Тогда что?\n -- Про кого ты говоришь? -- осведомился Фома.\r\n-- Как же тогда Иуда из Кариота? Тогда я сам должен удушить его, чтобы сделать правду. Кто обманывает Иуду: вы или сам Иуда? Кто обманывает Иуду? Кто?\r\n-- Я тебя не понимаю. Иуда. Ты говоришь очень непонятно. Кто обманывает Иуду? Кто прав?\n И, покачивая головою. Иуда повторил, как эхо:\n -- Кто обманывает Иуду? Кто прав?\r\nИ на другой еще день, в том, как поднимал Иуда руку с откинутым большим пальцем, как он смотрел на Фому, звучал все тот же странный вопрос:\r\n-- Кто обманывает Иуду? Кто прав?\n И еще больше удивился и даже обеспокоился Фома, когда вдруг ночью зазвучал громкий и как будто радостный голос Иуды:\r\n-- Тогда не будет Иуды из Кариота. Тогда не будет Иисуса. Тогда будет... Фома, глупый Фома! Хотелось ли тебе когда-нибудь взять землю и поднять ее? И, может быть, бросить потом.\r\n-- Это невозможно. Что ты говоришь. Иуда!\r\n-- Это возможно,-- убежденно сказал Искариот.-- И мы ее поднимем когда-нибудь, когда ты будешь спать, глупый Фома.\r\nСпи! Мне весело, Фома! Когда ты спишь, у тебя в носу играет галилейская свирель. Спи!\r\nНо вот уже разошлись по Иерусалиму верующие и скрылись в домах, за стенами, и загадочны стали лица встречных.\r\nПогасло ликование. И уже смутные слухи об опасности поползли в какие-то щели, пробовал сумрачный Петр подаренный ему Иудою меч.\r\nИ все печальнее и строже становилось лицо учителя. Так быстро пробегало время и неумолимо приближало страшный день предательства.\r\nВот прошла и последняя вечеря, полная печали и смутного страха, и уже прозвучали неясные слова Иисуса о ком-то, кто предаст его.\r\n-- Ты знаешь, кто его предаст? -- спрашивал Фома, смотря на Иуду своими прямыми и ясными, почти прозрачными глазами.\r\n-- Да, знаю,-- ответил Иуда, суровый и решительный.-- Ты, Фома, предашь его. Но он сам не верит тому, что говорит! Пора! Пора! Почему он не зовет к себе сильного, прекрасного Иуду?\r\n...Уже не днями, а короткими, быстро летящими часами мерялось неумолимое время.\r\nИ был вечер, и вечерняя тишина была, и длинные тени ложились по земле -- первые острые стрелы грядущей ночи великого боя, когда прозвучал печальный и суровый голос. Он говорил:\r\n-- Ты знаешь, куда иду я, господи? Я иду предать тебя в руки твоих врагов.\n И было долгое молчание, тишина вечера и острые, черные тени.\r\n-- Ты молчишь, господи? Ты приказываешь мне идти? И снова молчание.\r\n-- Позволь мне остаться. Но ты не можешь? Или не смеешь? Или не хочешь?\n И снова молчание, огромное, как глаза вечности.\r\n-- Но ведь ты знаешь, что я люблю тебя. Ты все знаешь. Зачем ты так смотришь на Иуду? Велика тайна твоих прекрасных глаз, но разве моя -- меньше? Повели мне остаться!.\r\n. Но ты молчишь, ты все молчишь? Господи, господи, затем ли в тоске и муках искал я тебя всю мою жизнь, искал и нашел! Освободи меня.\r\nСними тяжесть, она тяжеле гор и свинца. Разве ты не слышишь, как трещит под нею грудь Иуды из Кариота?\r\nИ последнее молчание, бездонное, как последний взгляд вечности.\n -- Я иду.\r\nДаже не проснулась вечерняя тишина, не закричала и не заплакала она и не зазвенела тихим звоном своего тонкого стекла -- так слаб был шум удалявшихся шагов. Прошумели и смолкли.\r\nИ задумалась вечерняя тишина, протянулась длинными тенями, потемнела -- и вдруг вздохнула вся шелестом тоскливо взметнувшихся листьев, вздохнула и замерла, встречая ночь.\r\nЗатолклись, захлопали, застучали другие голоса -- точно развязал кто-то мешок с живыми звонкими голосами, и они попадали оттуда на землю, по одному, по два, целой кучей.\r\nЭто говорили ученики.\r\nИ, покрывая их всех, стукаясь о деревья, о стены, падая на самого себя, загремел решительный и властный голос Петра -- он клялся, что никогда не оставит учителя своего.\r\n-- Господи! -- говорил он с тоскою и гневом.-- Господи! С тобою я готов и в темницу и на смерть идти.\r\nИ тихо, как мягкое эхо чьих-то удалившихся шагов, прозвучал беспощадный ответ:\n -- Говорю тебе, Петр, не пропоет петух сегодня, как ты трижды отречешься от меня.\n\n VII\r\nУже встала луна, когда Иисус собрался идти на гору Елеонскую, где проводил он все последние ночи свои.\r\nНо непонятно медлил он, и ученики, готовые тронуться в путь, торопили его, тогда он сказал внезапно:\r\n-- Кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму, а у кого нет, продай одежду свою и купи меч.\r\nИбо сказываю вам, что должно исполниться на мне и этому написанному: \"И к злодеям причтен\".\r\nУченики удивились и смотрели друг на друга с смущением. Петр же ответил:\n -- Господи! вот здесь два меча.\r\nОн взглянул испытующе на их добрые лица, опустил голову и сказал тихо:\n -- Довольно.\r\nЗвонко отдавались в узких улицах шаги идущих -- и пугались ученики звука шагов своих, на белой стене, озаренной луною, вырастали их черные тени -- и теней своих пугались они.\r\nТак молча проходили они по спящему Иерусалиму, и вот уже за ворота города они вышли, и в глубокой лощине, полной загадочно-неподвижных теней, открылся им Кедронский поток.\r\nТеперь их пугало все.\r\nТихое журчание и плеск воды на камнях казался им голосами подкрадывающихся людей, уродливые тени скал и деревьев,\r\nпреграждавшие дорогу, беспокоили их пестротою своею, и движением казалась их ночная неподвижность.\r\nНо, по мере того как поднимались они в гору и приближались к Гефсиманскому саду, где в безопасности и тишине уже провели столько ночей, они делались смелее.\r\nИзредка оглядываясь на оставленный Иерусалим, весь белый под луною, они разговаривали между собой о минувшем страхе, и те, которые шли сзади, слышали отрывочно тихие слова Иисуса.\r\nО том, что все покинут его, говорил он.\r\nВ саду, в начале его, они остановились. Большая часть осталась на месте и с тихим говором начала готовиться ко сну, расстилая плащи в прозрачном кружеве теней и лунного света.\r\nИисус же, томимый беспокойством, и четверо его ближайших учеников пошли дальше, в глубину сада.\r\nТам сели они на земле, не остывшей еще от дневного жара, и, пока Иисус молчал, Петр и Иоанн лениво перекидывались словами, почти лишенными смысла.\r\nЗевая от усталости, они говорили о том, как холодна ночь, и о том, как дорого мясо в Иерусалиме, рыбы же совсем нельзя достать.\r\nСтарались точным числом определить количество паломников, собравшихся к празднику в город, и Петр, громкою зевотою растягивая слова,\r\nговорил, что двадцать тысяч, а Иоанн и брат его Иаков уверяли так же лениво, что не более десяти.\r\nВдруг Иисус быстро поднялся.\r\n-- Душа моя скорбит смертельно. Побудьте здесь и бодрствуйте,-- сказал он и быстрыми шагами удалился в чащу и скоро пропал в неподвижности теней и света.\r\n-- Куда он? -- сказал Иоанн, приподнявшись на локте.\n Петр повернул голову вслед ушедшему и утомленно ответил:\r\n-- Не знаю.\r\nИ, еще раз громко зевнув, опрокинулся на спину и затих. Затихли и остальные, и крепкий сон здоровой усталости охватил их неподвижные тела.\r\nСквозь тяжелую дрему Петр видел смутно что-то белое, наклонившееся над ним, и чей-то голос прозвучал и погас, не оставив следа в его помраченном сознании.\r\n-- Симон, ты спишь?\n И опять он спал, и опять какой-то тихий голос коснулся его слуха и погас, не оставив следа:\r\n-- Так ли и одного часа не могли вы бодрствовать со мною?\r\n\"Ах, господи, если бы ты знал, как мне хочется спать\",-- подумал он в полусне, но ему показалось, что сказал он это громко.\r\nИ снова он уснул, и много как будто прошло времени, когда внезапно выросла около него фигура Иисуса, и громкий будящий голос мгновенно отрезвил его и остальных:\r\n-- Вы все еще спите и почиваете? Кончено, пришел час -- вот предается сын человеческий в руки грешников.\r\nУченики быстро вскочили на ноги, растерянно хватая свои плащи и дрожа от холода внезапного пробуждения.\r\nСквозь чащу деревьев, озаряя их бегучим огнем факелов, с топотом и шумом, в лязге оружия и хрусте ломающихся веток приближалась толпа воинов и служителей храма.\r\nА с другой стороны прибегали трясущиеся от холода ученики с испуганными, заспанными лицами и, еще не понимая, в чем дело, торопливо спрашивали:\r\n-- Что это? Что это за люди с факелами? Бледный Фома, со сбившимся на сторону прямым усом, зябко ляскал зубами и говорил Петру:\n -- По-видимому, это пришли за нами.\r\nВот толпа воинов окружила их, и дымный, тревожный блеск огней отогнал куда-то в стороны и вверх тихое сияние луны.\r\nВпереди воинов торопливо двигался Иуда из Кариота и, остро ворочая живым глазом своим, разыскивал Иисуса.\r\nНашел его, на миг остановился взором на его высокой, тонкой фигуре и быстро шепнул служителям:\r\n-- Кого я поцелую, тот и есть. Возьмите его и ведите осторожно. Но только осторожно, вы слыхали?\r\nЗатем быстро придвинулся к Иисусу, ожидавшему его молча, и погрузил, как нож, свой прямой и острый взгляд в его спокойные, потемневшие глаза.\r\n-- Радуйся, равви! -- сказал он громко, вкладывая странный и грозный смысл в слова обычного приветствия.\r\nНо Иисус молчал, и с ужасом глядели на предателя ученики, не понимая, как может столько зла вместить в себя душа человека.\r\nБыстрым взглядом окинул Искариот их смятенные ряды, заметил трепет, готовый перейти в громко ляскающую дрожь испуга, заметил бледность, бессмысленные улыбки,\r\nвялые движения рук, точно стянутых железом у предплечья,-- и зажглась в его сердце смертельная скорбь, подобная той, какую испытал перед этим Христос.\r\nВытянувшись в сотню громко звенящих, рыдающих струн, он быстро рванулся к Иисусу и нежно поцеловал его холодную щеку.\r\nТак тихо, так нежно, с такой мучительной любовью и тоской, что, будь Иисус цветком на тоненьком стебельке,\r\nон не колыхнул бы его этим поцелуем и жемчужной росы не сронил бы с чистых лепестков.\r\n-- Иуда,-- сказал Иисус и молнией своего взора осветил ту чудовищную груду насторожившихся теней, что была душой Искариота,-- но в бездонную глубину ее не мог проникнуть.\r\n-- Иуда! Целованием ли предаешь сына человеческого?\r\nИ видел, как дрогнул и пришел в движение весь этот чудовищный хаос.\r\nБезмолвным и строгим, как смерть в своем гордом величии, стоял Иуда из Кариота, а внутри его все стенало, гремело и выло тысячью буйных и огненных голосов:\r\n\"Да! Целованием любви предаем мы тебя.\r\nЦелованием любви предаем мы тебя на поругание, на истязания, на смерть!\r\nГолосом любви скликаем мы палачей из темных нор и ставим крест -- и высоко над теменем земли мы поднимаем на кресте любовью распятую любовь\".\r\nТак стоял Иуда, безмолвный и холодный, как смерть, а крику души его отвечали крики и шум, поднявшиеся вокруг Иисуса.\r\nС грубой нерешительностью вооруженной силы, с неловкостью смутно понимаемой цели уже хватали его за руки солдаты и тащили куда-то,\r\nсвою нерешительность принимая за сопротивление, свой страх -- за насмешку над ними и издевательство.\r\nКак кучка испуганных ягнят, теснились ученики, ничему не препятствуя, но всем мешая -- и даже самим себе, и только немногие решались ходить и действовать отдельно от других.\r\nТолкаемый со всех сторон, Петр Симонов с трудом, точно потеряв все свои силы, извлек из ножен меч и слабо,\r\nкосым ударом опустил его на голову одного из служителей,-- но никакого вреда не причинил.\r\nИ заметивший это Иисус приказал ему бросить ненужный меч, и, слабо звякнув, упало под ноги железо,\r\nстоль видимо лишенное своей колющей и убивающей силы, что никому не пришло в голову поднять его.\r\nТак и валялось оно под ногами, и много дней спустя нашли его на том же месте играющие дети и сделали его своей забавой.\r\nСолдаты распихивали учеников, а те вновь собирались и тупо лезли под ноги, и это продолжалось до тех пор, пока не овладела солдатами презрительная ярость.\r\nВот один из них, насупив брови, двинулся к кричащему Иоанну, другой грубо столкнул с своего плеча руку Фомы, в чем-то убеждавшего его,\r\nи к самым прямым и прозрачным глазам его поднес огромный кулак,-- и побежал Иоанн, и побежали Фома и Иаков, и все ученики, сколько ни было их здесь, оставив Иисуса, бежали.\r\nТеряя плащи, ушибаясь о деревья, натыкаясь на камни и падая, они бежали в горы, гонимые страхом, и в тишине лунной ночи звонко гудела земля под топотом многочисленных ног.\r\nКто-то неизвестный, по-видимому только что вставший с постели, ибо был покрыт он только одним одеялом, возбужденно сновал в толпе воинов и служителей.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Тургенев А","role":"user"},{"content":"On dit que ce sont les Academiciens du tiers parti qui n'ont pas voulu de lui, en disant: \"Il n'a pas voulu de nous pour collegues, nous ne pouvions pas vouloir de lui pour confrere\".\r\nJ'en suis d'autant plus fache pour Ballanche, car ceux qui lui ont conseille de ne pas se mettre sur les rangs, ne l'ont fait que dans l'espoir de faire entrer Mr Mole.\r\nJe n'ai pas pu encore me procurer son ouvrage des annees 1806 et 1809. On dit qu'il у est le Platon de l'absolutisme.\r\n19 февраля. Вечер. Сегодня обедал я у легитимистов и с легитимистками и кончил вечер у полурусских с русскими.\r\nСообщу вам четверной каламбур: \"Pour etre aime de son peuple il faut au Roi des Grecs quatre choses: coton, soie, fil et laine\" (Qu'Othon soit philhellene).\r\nПоутру осматривал бронзовый surtout, который посол наш заказал за сорок тысяч франков dans le gout de la Renaissance первому бронзовому мастеру в Париже.\r\nЖурналы расхвалили его, и богачи съезжаются в магазин любоваться.\r\nПослезавтра увидит его и король. В самом деле отделка прекрасная. Тут же и бронзово-малахитовый храм, сделанный по заказу Д<емидо>ва для одного из дворцов в С.-Петербурге.\r\nВ генварской книжке этого года \"London Review\" несколько превосходных статей, в числе литературных - о лекциях Гизо и о новой книге Гюго \"Les chants du Crepuscule\".\r\nОписав наружность и характер и всю жизнь Гюго, он разбирает его как поэта и, кажется, довольно беспристрастно; прекрасная характеристика Байрона и Beranger и опять Гюго.\r\nКончил предвещанием близкой литературной кончины Гюго.\r\nНо мне недосуг выписывать именно те суждения, с коими хотелось вас познакомить и кои так беспристрастно, с английским практическим взглядом на поэзию и на поэтов,, изложены.\r\nВ конце разбор сочинения Гюго. Как ни говори, а все он имел более права занять место в Академии, чем Дюпати, почти забытый водевилист, коему Скриб проложил туда дорогу.\r\nЕсли бы в Академии шло дело об одних талантах, то лирик Гюго, конечно, может быть соседом Ламартина и проч.\r\nНо там, по завещанию Монтьона, раздают призы скромной добродетели: согласится ли юная дева принять венец из рук того, о коем можно бы сказать: \"Мать дочери претит стихи его читать!\".\r\nСкажут, что Академия не церковь, что там не проповедуют и что певец Орлеанской девы был красой ее - но с тех пор Cuvier исполнял строгое завещание добродушного Монтиона,\r\nи Академия навсегда приняла на себя сию обязанность.\r\nСкажут, что Гюго образцовый муж, образцовый отец семейства, но Академия, но публика знают его по некоторым пьесам,\r\nпо множеству стихов, кои не могут быть образцовыми в нравственном отношении.\r\n22 февраля. Я не успел кончить дневника моего, ибо с утра до вечера был три дня в хлопотах.\r\nM-me J приняла меня в своей уборной, которую убрала она во вкусе маркизши Лудв<ига> XV, и обещала отправить с Лебуром несколько книжек, о коих уведомлю в конце письма.\r\nОт нее прошел я к б<аронессе Мейендорф>, которая познакомила меня с прелестными стихами гишпанскими и с адвокатом-оратором Berryer,\r\nкоего по сие время знавал я только au Palais de Justice и в камере депутатов.\r\nОна учится по-гишпански и перевела мне несколько оригинальных стихов, кои хотелось бы мне запомнить.\r\nК ней сбирается весь высший* круг, по воскресеньям, до обеда; но немногих принимает она в тот же час по субботам. Я рад был встретить Берье и поболтать с ним о деле и о музыке.\r\nОн любит жить и любит жизнь в большом свете и с артистами; страстен к итальянской музыке и в связи с Россини и проч.\r\n, но охотник говорить и о делах государственных; несмотря на легитимизм, видит его с высока, так, как и все вещи и людей, имеющих влияние на были и небылицы века сего.\r\nОт любезной ветреницы прошел он к С<вечиной>, которая не надивится универсальности и его глубокомыслию и таланту, с коим и то и другое выражает он в речах своих и в разговоре.\r\nВозвращаясь от М<ейендорфши>, встретил я (полуотставного тогда, а сегодня уже совершенно отставного) министра Гизо;\r\nмы пожали друг другу руку, и он приглашал меня в свой скромный домик Rue Ville TEveque, где я видал его чаще, нежели в министерских палатах его Сен-Жерменского предместья.\r\nВечер провел у С<вечиной> и кончил у Ш<ленкур> с русскими дамами и с литератором St.\r\nFelix; но один из примечательнейших дней в моей парижской жизни - воскресенье первое поста, 21 февраля.\r\nВ одно утро слышал я две проповеди:\r\nодну в соборе Notre-Dame, где молодой (34 лет) Лакордер проповедовал или, лучше сказать,\r\nимпровизировал с необыкновенным красноречием, с чувством непритворным и с верою истинною и внутреннею.\r\nЯ приехал туда в одиннадцать с половиною и нашел уже почти всю церковь полною; кое-как пробрался я поближе к кафедре, у коей приятель заготовил для меня стул.\r\nВ час вся церковь, огромная и пространная, с хорами и переходами, наполнилась большей частию молодежью; на хорах были и дамы.\r\nПарижский архиерей с причетом и четверо других епископов прибыли к проповеди.\r\nЛакордер, хотя слабый грудью и расстроенный потерею недавно матери, говорил час, с искренним, сильным убеждением.\r\nЯ еще ничего подобного во французских церквах не слыхал.\r\nВ Берлине слыхал я часто Шлейермахера, в Англии и в Шотландии других знаменитых проповедников, но католического сильного оратора слышу я в первый раз, и какого же?\r\nНе подражателя другим образцовым французским ораторам, а самобытного, оригинального.\r\nВ Лакордере есть много боссюетовского, но это Боссюет, прочитавший Ламене и знающий умственные буйства нашего века, рационализм и мистицизм Германии, сен-симонистов и проч.\r\nИногда он удивляет глубокомыслием, как Паскаль, и смелыми, оригинальными оборотами и выражениями, кои в другом показались бы площадными.\r\nОн приводил слушателей в какой-то энтузиазм и точно поражал их словом своим.\r\nС каким глубоким знанием натуры и характера некоторых систем философских обозрел он их хотя бегло, но достаточно для убеждения слушателей.\r\nОн характеризировал рационалистов и мистиков.\r\nПервых находит уже в веке Августа, а потом за три столетия до нас.\r\nПоследних доводит он до самого пункта, где они прикосновенны, так сказать, самой церкви, и здесь остановился он в сей блистательной и верной характеристике, до следующего воскресенья.\r\nБыли движения истинно ораторские, но как их упомнить!\r\nЯ записал некоторые обрывки, кои напоминают мне только мысль его, но порывы красноречия неосязаемы и должны быть представлены в связи с главною мыслию.\r\nВ заключении прекрасно сказал он, кажется, о слове божием, в коем красоты неистощимы.\r\n\"Il n'y a rien de nouveau sous le Soleil, mais le Soleil est tous les jours nouveau\".\r\nМне хотелось передать вам хотя несколько красот его ораторства, но невозможно. Боюсь так же испортить, как записки Шатобриана.\r\nИз собора, проникнутый и растроганный Лакордером, прошел я в другую церковь в Сен-Жерменском предместье: St. Thomas d'Aquin; самая модная аристократическая.\r\nТам проповедует Revellion, иезуит, поступивший в орден из генерал-адвокатов и даже живший на испытании и в уединении более 10 лет.\r\nОн пользуется большим кредитом у легитимистов, и церковь так же была полна, как Notre-Dame, но преимущественно аристократками и легитимистами. И здесь едва нашел место близ кафедры.\r\nИезуит декламировал sur les malheurs du terns, sur la societe ebranlee dans ses bases et sur des lieux communs dans ce genre;\r\nparce qu'il n'y avoit que peu d'elus, и эти избранные едва ли не в Сен-Жерменском предместье.\r\nОн сравнивал этот остаток немногих верных с плодами, оставшимися на дереве, которое уже отрясено бурею и садовниками.\r\nНо эти плоды, кои, несмотря на потрясение дерева, не спали с него, не дозрели и обыкновенно кислы.\r\n\"Се sont des fruits peu murs et aigres\", - прошептал я вслух. Соседка моя поморщилась. Выслушав проповедь, я сказал: \"C'est un sermon pour le Faubourg\".\r\nСоседка моя отворотилась от меня, а я поспешил на обед к Лукуллу Т<юфяки>ну; mais l'impression produite sur mon ame etoit encore toute vivante;\r\nj'ai bien senti et je l'ai su apres que tous les sermons de Lacordaire sont improvises;\r\nil n'en fait prealablement que la charpente et puis il parle d'inspiration, sans s'embarrasser du public qui l'ecoute,\r\nne poursuivant que la pensee, et produisant des emotions qu'il eprouve lui-meme;\r\nil presente le Christianisme comme la face la plus lumineuse, que la verite ait revetue, apres avoir trace en grands traits les ombres du Paganisme, dans toutes ses revolutions.\r\nLacordaire prechera encore sept fois, jusqu'apres Paques, et puis une fois dans la chapelle de l'institut Chateaubriand.\r\nPuis il compte partir pour Rome et у rester, deux, trois et peut-etre meme cinq ans, pour se remettre et у etudier.\r\nIl n'aura pas de grands maitres pour l'eloquence chretienne, mais il sera a la source de grandes inspirations, et apprendra a connaitre l'eglise de Rome sous d'autres points de vue.\r\nLa derniere fois il у a ete avec Lamennais.\r\nMrs.\r\nTrolopp parle aussi d'un sermon de Lacordaire, mais elle dit encore moins de celui qu'elle a entendu:\r\nelle se borne a decrire le temple et la foule et ne cite que son propre bavardage.\r\nПосле таких духовных предметов как описывать обед Т<юфяки>на и трюфли и страсбургскую говядину?\r\nВечер у С<вистуновой> с милой Л<абори>, с отцом ее; der Alte ueberall und nirgends! Он был всем и при всех и во все эпохи французской истории, после революции.\r\nПомнит все, знает всех - и охотно рассказывает, что видел, слышал за*-годами.\r\nВы уже знаете о новом министерстве: маленькие журналы, распределяя по местам старых, рассадили кого в банк, кого в иное место, Mr. Persil au Jardin des Plantes.\r\n24 февраля. Вчера слушал я еще одного превосходного проповедника в церкви Успения богородицы, также модной и аристократической: это аббат Кёр (Соеиг), 29 лет.\r\nОн говорит с неприятным напевом, но с такою возвышенностию в мыслях, с такою силою и определительностию выражений, что многие - но не я - ставят его выше Лакордера.\r\nIl est toujours a la meme hauteur.\r\nОткуда взялись все эти таланты? С тех пор, как правительство не покровительствует им - кафедры наполнены прекрасными духовными витиями и церкви слушателями.\r\nКёр проповедует три дня в неделю, и в конце поста из проповедей его составится нечто целое, полное. К сожалению, в воскресенье он говорит в одно время с Лакордером.\r\nЛюбители духовного ораторства делятся здесь на лакордеристов, равиньонистов, кёристов и проч.\r\nУ первого больше молодежи и публика несравненно многочисленнее. Mrs. Trolopp обманывает, говоря, что он жестикулирует: нельзя быть проще и непринужденнее.\r\nОт проповеди прошел я к Рекамье, где встретил в первый раз жену Шатобриана, худощавую, умную старушку - супруг обращается с нею с большою и искреннею почтительностию. Тут был и Т.\r\nH, секретарь здешнего Государственного совета, который накануне представлялся своему начальнику, новому министру юстиции, Sauzet, сказав ему:\r\n\"Que c'etait au 27 garde des Sceaux qu'il faisait son compliment\";\r\na H не старик.\r\nВвечеру слышал я \"Норму\" в Итальянском театре. M-lle Grizi и Лаблаш превосходно пели; но Рубини плох в этой опере.\r\nГризи играла прекрасно; жаль только, что соперница ее в любви худо вторила, и оттого \"Норма\" во Флоренции удалась лучше.\r\nЯ восхищался и по воспоминанию. К последнему duo последнего акта явилась в ложе герцогиня Броглио и красавица-президентша Тьер, с матерью.\r\nВзглянув на нее и вспомнив фортуну Тьера, как-то страшно за его будущее.\r\nЧего пожелать еще счастливцу мира сего! Но знаете ли, чего он сам себе желает? Военного министерства!\r\nОн и спит и видит быть другим Louvois или Carnot, беспрестанно обдумывает планы войны, посылает проекты военных действий в Гишпанию и ползает по карте, как перед ним искатели фортуны.\r\nИстория французской революции дала ему вкус к этому занятию, и министерство иностранных дел показалось ему ближайшим путеводителем к военному. Так уверяли меня ближние его люди.\r\nПослезавтра президент камеры депутатов дает бал и в гиерархическом порядке приглашений поставил камеру свою выше всего;\r\nза нею камеру перов, потом принцев, дипломатический корпус и проч.\r\nНа пригласительной карте наследного принца Орлеанского выставлен Ќ 840,\r\nибо он по алфавитному порядку членов камеры перов после депутатов - и в букве О (Орлеанский) 840-й из приглашенных на бал.\r\nПриятели Гизо поговаривают уже, что он будет первым преемником Тьера;\r\nмежду тем он переехал уже в свой скромный домик и будет там жить доходом своим из двенадцати тысяч франков и профессорским жалованьем,\r\nиз коего часть уделяет заступающему его место Le Normant.\r\nМожет быть, он снова возьмет и кафедру, но друзья его этого не желают.\r\nСегодня слышал я, что Ламене также переводит Мильтона. Приятели Шатобриана опасаются этого соперничества; следовательно, будет два перевода в прозе и один в стихах - Делиля.\r\nСказывают, что скоро выйдет перевод Шатобриана, но к курьерскому отправлению уже не поспеет. Я много слышал о Шатобриане сегодня от людей, коротко его знавших здесь и в Италии.\r\nАрто (Artaud), бывший секретарем посольства в Риме при нем и при других, много рассказывает о первых впечатлениях, кои Рим произвел на Шатобриана.\r\nКогда он увидел храм св. Петра, то его бросило будто бы в жар; он на площади попросил пить: ему подали яблоко, и он с жадностию съел его.\r\nUne dame, tout en causant, nous a donne ce soir une charmante definition du mysticisme: c'est le christianisme en etat de vapeur.\r\nЕще маленькой комераж:\r\nфилософ Кузен, который придерживается предержащих властей, восхищаясь сегодня в присутствии своего наставника,\r\nнеизменяемого Royer-Collard, Тьером и политическим направлением, которое он дает Франции, воскликнул:\r\n\"C'est l'Empire!\r\n\" - \"Moins ГЕтpereur\", - отвечал R.\r\n-Collard.\r\n25 февраля. Два часа пополудни. Je viens d'entendre encore une fois l'Abbe Coeur.\r\nIl a parle aujourd'hui sur le caractere et l'influence du Sacerdoce chretien et a passe en revue les grands luminaires de l'Orient et de l'Occident - jusqu'a Bcssuet,\r\ndont il a fait un portrait magnifique.\r\nC'est vra:ment une jouissance morale et intellectuelle que ces sermons! Je ne me suis pas endormi un instant. Les dames queteuses etaient charmantes!","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Искуситель автора Загоскин М","role":"user"},{"content":"- И вы также, граф, - прервал полицейский, - должны явиться со мною в Дель-Говерно (Дель-Говерно - римский уголовный суд.\r\n). Ваша связь с этим негодяем - все, что я вижу в этой комнате...\r\nНо вы могли быть обмануты, и я надеюсь... Гости ваши свободны, я запишу их имена.\r\nЭтого самозванца! - продолжал чиновник, указывая на Калиостро. - В замок святого Ангела, а вы, граф, из вольте ехать со мною.\r\nНа другой день меня попросили выехать из Рима. Спустя шесть лет после этого приключения я узнал, что Калиостро умер в замке святого Ангела, а жена его пропала без вести.\r\nГоворят, что она также кончила жизнь в заключении. Бедная Лоренца, как она была прекрасна!\r\nIII \n\n НЕЗНАКОМЫЙ \n\n Нейгоф замолчал. \n Ну что, - спросил князь Двинский, - только-то?\r\nА чего ж тебе еще больше? - отвечал равнодушно магистр, принимаясь снова за свою трубку.\r\n- Как что? - вскричал Возницын. - Да разве ты не слышал?.. Нет, любезный! Если он не лжет... \n - Я никогда не лгу, - прервал магистр.\r\n- Так этот колдун, - продолжал Возницын, - заткнул бы за пояс и моего касимовского знахаря...\r\nЭкий дока, подумаешь! Тот еще мертвецов-то с того света не выкликал, а этот чертов сын, Калиостро...\r\n- Мастер был показывать китайские тени! - подхватил князь.\r\n- А что такое было в запечатанном пакете, который он тебе отдал? - спросил Закамский. \n - Несколько слов о том... \n - Как делать золото? - сказал князь.\r\n- Нет, - продолжал магистр, - тайна, которую поверил мне Калиостро, была гораздо важнее, он открыл мне способ, посредством которого я могу призывать духов...\r\n- И ты, верно, испытал его? \n - Нет. \n - Почему же ты не хотел этого сделать? - спросил я с удивлением.\r\n- Потому что я не забыл последних слов и бедственной участи графа Калиостро. \n - Ах, душенька Нейгоф! - вскричал князь. - Сделай милость, покажи мне черта!\r\n- Что ты, что ты, князь! Перекрестись! - сказал Возницын. - Иль ты не боишься...\r\n- Кого? Черта? Ни крошечки. \n - Шути, брат, шути! А как попадешься в лапы к сатане и сделаешься его батраком...\r\n- Чего князю бояться сатаны, - пробормотал магистр. - Тот, кто ничему не верит, и без этого принадлежит ему.\r\n- А если так, - продолжал князь, - так почему же ты me хочешь меня потешить? \n Нейгоф закурил трубку и, не отвечая ни слова, пошел бродить по роще.\r\n- Какой чудак! - сказал Закамский. \n - Что за чудак! - вскричал князь. - Он просто сумасшедший. \n Я не слышал, что отвечал на это Закамский, потому что пошел вслед за магистром.\r\n- Послушай, Антон Антоныч, - сказал я, когда мы, отойдя шагов пятьдесят от наших товарищей,\r\nпотеряли их вовсе из виду, - ты несколько раз уверял меня в своей дружбе, докажи мне ее на самом деле.\r\nНейгоф взглянул на меня исподлобья и покачал головой. \n - Ты догадался, о чем я хочу просить тебя? - продолжал я.\r\n- Может быть. Говори, говори! \n - Сделай милость, открой мне свой секрет.\r\n- Какой? \n - Ну, тот, которым ты не хотел воспользоваться. Магистр нахмурил брови и, помолчав несколько времени, сказал: \n - На что тебе это?\r\n- На то, чтоб узнать наконец, кто из вас прав: ты или Двинский! \n - И ты точно решился испытать это на самом деле?\r\n- А почему нет? На твоем месте я давно бы уже это сделал. \n - Право? Уверяю тебя.\r\nНейгоф задумался.\r\n- Послушай, Александр, - сказал он, - я не хочу тебя обманывать, я могу тебе передать это незавидное наследство и, признаюсь, давно ищу человека,\r\nкоторый мог бы снять с меня это тяжкое бремя, но знаешь ли, что тебя ожидает, если ты, подобно мне, не решишься им воспользоваться?\r\n- А что такое? - спросил я с любопытством.\r\n- Я еще молод, - продолжал магистр, - а посмотри на эти седые волосы, на это увядшее лицо, не года, не болезни, а страдания душевные провели на лбу моем эти глубокие морщины.\r\nВидал ли ты когда-нибудь, чтоб я улыбался? Ты, верно, думал, что этот вечно пасмурный и мрачный вид есть только наружное выражение моего природного характера?.\r\n.\r\nПриродного! Нет, Александр!\r\nЯ некогда был, так же как и ты, воплощенной веселостью, было время, когда меня все радовало, все забавляло,\r\nбыло время, когда мой сон был покоен, но с тех пор, как эта пагубная тайна сделалась моей собственностью,\r\nя стал совсем другим человеком, ужасные сны, какое-то беспрерывное беспокойство, а пуще всего,\r\n- промолвил Нейгоф вполголоса и оглядываясь с робостью кругом, - этот неотвязный, сиповатый голос, который и теперь.\r\n.. да и теперь!.. Чу!.. Слышишь, как он раздается над моим ухом!.. О, как этот адский шепот отвратителен! Каждый день и каждую ночь...\r\nи всегда одно и то же: \"Зачем ты похитил наследство, которым не хочешь пользоваться? Я не отстану от тебя до тех пор, пока ты не передашь его другому. Передай его... передай!\"\r\nМагистр остановился, мрачное, но почти всегда спокойное лицо его совершенно изменилось, отчаяние, страх и неизъяснимое отвращение попеременно изображались во всех чертах его лица.\r\n- Ну, Александр! - сказал он, помолчав несколько времени.\r\n- Хочешь ли ты и после этого узнать мою тайну? Если ты поступишь, как я, то тебя ожидают те же самые мучения, а если будешь смелей меня, то, может быть.\r\n.. Mer, нет!.. Прочь, искуситель, прочь!.. Я не хочу быть причиною его погибели!\r\nСтранное дело!\r\nМне не приходило в голову, что Нейгоф сумасшедший, я видел, что он не шутит, верил его словам и,\r\nвместо того чтоб отказаться от своего требования, еще настоятельнее принялся просить его.\r\nГоворят, есть люди, которые не могут смотреть на гладкую поверхность глубокой реки или озера,\r\nне чувствуя неодолимого желания броситься в воду, точно такое же обаяние свершалось и надо мною:\r\nя видел всю опасность, которой подвергался, а хотел непременно испытать ее.\r\nМагистр оставался долго непреклонным, но под конец, убежденный моими просьбами и обещанием, что я не употреблю во зло его тайны, он решил ся мне передать ее.\r\nВынув из бокового кармана лоскуток бумаги и карандаш, Нейгоф написал на нем несколько слов. Отдавая мне эту бумажку, он сказал:\r\n- Ты должен поутру прийти на покинутое кладбище, на котором давно уже не совершалось никакой церковной службы, там, оборотясь на запад, очерти два круга:\r\nв одном сожги эту записку, а в другом дожидайся появления духа, но только не забывай, что если ты не хочешь сделаться рабом его,\r\nто не должен выходить из круга, пока на ближайшей колокольне не начнется благовест к обедне, остальное зависит от тебя.\r\nСмотри, Александр! Не заплати дорого за свое любопытство, не засыпай беспечно на краю бездонной пропасти, а лучше всего.\r\n.. Но я не могу ничего сказать тебе более... он не дозволяет... он снова начинает шептать мне на ухо... Прощай!\r\nНейгоф пустился почти бегом в гору, и через несколько минут его дрожки застучали по дороге, ведущей вон из села Коломенского. Я возвратился к моим товарищам.\r\n- Куда ты пропадал? - спросил меня Возницын. \n - Я прошелся немного по роще.\r\n- Вместе с Нейгофом? - подхватил князь. - И верно, выпытывал из него тайну, как познакомиться с чертом?\r\n- Вот вздор какой! Да разве вы не заметили, что он смеялся над нами. \n - Кто? Антон Антоныч? О, нет! Он говорил пресерьезно! Не правда ли, Закамский?\r\n- Я то же думаю, - отвечал Закамский. - Мистические писатели вскружили ему немного голову. \n - Немного? Помилуй! Он вовсе с ума сошел.\r\n- Да, подчас он походит на сумасшедшего, - прервал Возницын.\r\n- Замечали ли вы, господа, что Нейгоф иногда смотрит совершенно помешанным, озирается, вздрагивает, трясет головою и как будто бы с кем-нибудь разговаривает?\r\n- Конечно, - продолжал Закамский, - он большой чудак и даже, если хотите, ипохондрик, но вовсе не сумасшедший,\r\nон рассуждает обо всем так умно и становится странным только тогда, когда речь дойдет до чертовщины.\r\n- Ну да! - вскричал князь. - На этом-то пункте он и помешан, у него именно то, что французы называют: une idee fixe (Навязчивая идея (фр.)).\r\nСлыхали ли вы про одного сумасшедшего, который исправлял в Бедламе должность чичероне,\r\nводил по всему дому посетителей, рассказывал им истории всех больных, которые в нем содержались, и говорил так умно,\r\nчто посетители почти всегда принимали его за одного из начальников дома сумасшедших до тех пор, пока не подходили к одному из больных,\r\nкоторый почитал себя Юпитером, тут их провожатый всегда останавливался и говорил им вполголоса:\r\n\"Я должен вас предуведомить, что этот господин называет себя Юпитером и хочет попалить огнем всю землю.\r\nДа не бойтесь! Он точно Юпитер - это правда, но ведь и я недюжинный бог: я - Нептун и подпущу такую воду, что мигом потушу этот пожар\".\r\n- Куда ты девал нашего колдуна? - спросил Возницын. \n - Он уехал. \n - Да не пора ли и нам ехать? - сказал Закамский. - Мы, помнится, князь, с тобою сегодня в театре?\r\n- Как же! Сегодня играет Воробьева, а ты знаешь, я ей протежирую. Пожалуй, без меня никто не хлопнет, когда она выйдет на сцену.\r\n- Да, знатная актриса! - сказал Возницын, вставая. - А пострел Ожогин еще лучше!\r\nМы поехали, у заставы распрощались друг с другом.\r\nВозницын отправился куда-то в гости на Зацепу, Закамский и князь - в Петровский театр, а я - домой. Мне было вовсе не до театра и не до визитов.\r\nЯ провел этот вечер в раздумье и всю ночь не мог заснуть. Меня вовсе не пугала мысль, что я пускаюсь на опыт, который может иметь весьма дурные для меня последствия.\r\nЖелание увериться в истине и любопытство, которое доходило до какого-то безумия,\r\nне допускали меня и думать об опасности, а, сверх того, эта опасность могла быть мечтательная, быть может,\r\nКалиостро хотел только до конца играть роли обманщика и шарлатана, а Нейгоф был просто ипохондрик и полоумный, меня мучило одно только условие, которое я не знал, как выполнить:\r\nгде найти покинутое кладбище, на котором давно уже не раздавались христианские молитвы?\r\nНа дворе рассветало, а я все еще не спал.\r\nЖелая чем-нибудь усыпить себя, я взял в руки двенадцатый том исторического словаря, который, не знаю почему,\r\nвалялся на столе подле моей кровати, развернул наудачу, попал на биографию знаменитого Таверние и прочел следующие слова:\r\n\"Он (то есть Таверние) отправился в Москву, и лишь только в оную приехал, то и окончил бродящую жизнь свою в июле 1689 года\".\r\nТут я вспомнил, что Закамский, говоря однажды со мною об этом неутомимом путешественнике, сказал:\r\n\"Он, верно, похоронен в теперешней Марьиной роще, где в его время было немецкое кладбище\".\r\n\"Чего же лучше, - подумал я.\r\n- Вот не только оставленное, но вовсе забытое кладбище, на этом народном гулянье давно уже заросшие травою могильные камни превратились в столы,\r\nза которыми раздаются веселые песни цыган и пируют в семике разгульные толпы московских жителей\".\r\nЯ вскочил с постели, велел заложить мои дрожки и через час был уже за Троицкой заставой.\r\nУ самого поворота с большой дороги в Марьину рощу я приказал кучеру остановиться и ожидать меня подле аллеи, ведущей в село Останкино.\r\nСолнце еще не показывалось на небе, на котором не было ни одного облачка.\r\nНе знаю, оттого ли, что легкий плащ плохо защищал меня от утреннего холодного воздуха, или отчего другого, но я помню, что у меня была лихорадка: я дрожал.\r\nПройдя с четверть версты скорым шагом, я согрелся. Разумеется, ни одной живой души не было в роще.\r\nВдали, в конце широкой просеки, белелись стены трактира и несколько разбросанных между кустов палаток, далее, к Сущевской заставе, выли собаки на медвежьей травле,\r\nи только вдоль опушки ближайшей Останкинской рощи раздавалась по заре протяжная песня одного крестьянина, который выехал чем свет в поле, чтоб спахать свой осминник.\r\nУ Рождества Божьей Матери, на Бутырках, заблаговестили к заутрене.\r\nЯ невольно снял шляпу, перекрестился, и мысль воротиться назад, как молния, мелькнула в голове моей.\r\n\"Не искушай твоего господа!\r\n\" - раздалось в душе моей, но этот благой помысл был непродолжителен, проклятое любопытство и нужда, как говорится, выдержать характер,\r\nто есть во что бы ни стало поставить на своем, заглушили во мне этот слабый отголосок детских чувств и моих первых христианских впечатлений.\r\nЯ вошел в рощу.\r\nПройдя шагов сто по широкой просеке, я повернул на право между деревьев, тут было разбросано в близком расстоянии один от другого несколько надгробных камней.\r\nЯ остановился, поглядел кругом себя:\r\nвсе было пусто и тихо, как в полночь, и слабый свет, который проникал сквозь ветки деревьев, походил более на лунное сияние, чем на блеск утреннего солнца.\r\nЯ сыскал толстый сук, очертил им два круга, в одном сделал небольшой костер из сухих спичек, которые привез с собою,\r\nбросил на него таинственную записку, высек огня, подложил и, войдя в другой круг, стал дожидаться, чем все это кончится.\r\nС той самой минуты, как я занялся этими приготовлениями, робость моя исчезла и я сделался так спокоен, как будто бы занимался каким-нибудь физическим опытом.\r\nВ минуту огонь обхватил записку, она запылала, в то же самое время стая птиц поднялась со всех окружных деревьев и с громким криком понеслась вон из рощи.\r\nС одной только березы, подле которой я стоял, не слетел огромный ворон и принялся каркать таким зловещим голосом, что я снова почувствовал в себе какую-то робость.\r\nВот прошло полчаса - все та же тишина, еще прошло столько же - все смирно вокруг, никто не является,\r\nне слышно никакого шороха, даже ветерок не колышет листьев на деревьях, а солнце уже высоко.\r\n\"Что же это? - подумал я. - В самом деле, не поверил ли я сумасшедшему? Или, что еще хуже, не дурачит ли меня этот магистр?.\r\n.\r\nАх, черт возьми!\r\n\" Вот гляжу, едет мимо меня крестьянин в телеге, через минуту другой, вон мелькнул красный сарафан,\r\nвот зашевелились кругом трактира, еще полчаса - и вся роща оживится, а я буду стоять в кругу и дожидаться какого-то чуда.\r\n..\r\nОн советовал мне не выходить из него, пока не заблаговестят к обедне... Слуга покорный!.. Три часа сряду быть пошлым дураком!.\r\n. \"Ах ты, проклятый немец! - вскричал я, выходя из круга. - Нет, голубчик, будет с тебя и того, что я битый час простоял здесь на карауле!\"\r\n- Позвольте узнать, где большая дорога? - сказал кто-то позади меня на чистом французском языке.\r\nЯ вздрогнул, обернулся:","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Карамзин Н","role":"user"},{"content":"думный Дьяк Власьев и другие знатнейшие чиновники, Дворяне, граждане выехали из столицы с повинною к Самозванцу в Тулу.\r\nУже вестник Плещеева и Пушкина предупредил их;\r\nуже расстрига знал все, что сделалось в Москве, и еще не был спокоен:\r\nпослал туда Князя Василия Голицина, Мосальского и Дьяка Сутупова с тайным наказом, а Петра Басманова с воинскою дружиною, чтобы мерзостным злодейством увенчать торжество беззакония.\r\nСии достойные слуги Лжедимитриевы, принятые в Москве как полновластные исполнители Царской воли, начали дело свое с Патриарха.\r\nСлабодушным участием в кознях Борисовых лишив себя доверенности народной, не имев мужества умереть за истину и за Феодора,\r\nонемев от страха и даже, как уверяют, вместе с другими Святителями бив челом Самозванцу, надеялся ли Иов снискать в нем срамную милость?\r\nНо Лжедимитрий не верил его бесстыдству;\r\nне верил, чтобы он мог с видом благоговения возложить Царский венец на своего беглого Диакона и для того Послы Самозванцевы объявили народу Московскому,\r\nчто раб Годуновых не должен остаться Первосвятителем.\r\nСвергнув Царя, народ во дни беззакония не усомнился свергнуть и Патриарха.\r\nИов совершал Литургию в храме Успения: вдруг мятежники неистовые, вооруженные копьями и дреколием, вбегают в церковь;\r\nне слушают божественного пения; стремятся в олтарь, хватают и влекут Патриарха; рвут с него одежду Святительскую.\r\n.\r\n.\r\nТут несчастный Иов изъявил и смирение и твердость: сняв с себя панагию и положив ее к образу Владимирской Богоматери, сказал громогласно:\r\n\"Здесь, пред сею святою иконою, я был удостоен сана Архиерейского и 19 лет хранил целость Веры: ныне вижу бедствие Церкви, торжество обмана и ереси.\r\nМатерь Божия! спаси православие!\" Его одели в черную ризу, таскали, позорили в храме, на площади, и вывезли в телеге из города, чтобы заключить в монастыре Старицком.\r\nУдалив важнейшего свидетеля истины, противного Самозванцу, решили судьбу Годуновых, Сабуровых и Вельяминовых:\r\nотправили их скованных в темницы городов дальних, Низовых и Сибирских (ненавистного Семена Годунова задавили в Переславле).\r\nНемедленно решили и судьбу державного семейства.\r\nЮный Феодор, Мария и Ксения, сидя под стражею в том доме, откуда властолюбие Борисово извлекло их на феатр гибельного величия, угадывали свой жребий.\r\nНарод еще уважал в них святость Царского сана, может быть, и святость непорочности;\r\nможет быть, в самом неистовстве бунта желал, чтобы мнимый Димитрий оказал великодушие и,\r\nвзяв себе корону, оставил жизнь несчастным хотя в уединении какого-нибудь монастыря пустынного.\r\nНо великодушие в сем случае казалось расстриге несогласным с Политикою:\r\nчем более достоинств личных имел сверженный, законный Царь, тем более он мог страшить лжецаря, возводимого на престол злодейством некоторых и заблуждением многих;\r\nуспех измены всегда готовит другую - и никакая пустыня не скрыла бы державного юношу от умиления Россиян.\r\nТак, вероятно, думал и Басманов; однако ж не хотел явно участвовать в деле ужасном: зло и добро имеют степени!\r\nДругие были смелее: Князья Голицын и Мосальский, чиновники Молчанов и Шерефединов, взяв с собою трех зверовидных стрельцов, 10 Июня пришли в дом Борисов:\r\nувидели Феодора и Ксению сидящих спокойно подле матери в ожидании воли Божией;\r\nвырвали нежных детей из объятий Царицы, развели их по особым комнатам и велели стрельцам действовать: они в ту же минуту удавили Царицу Марию;\r\nно юный Феодор, наделенный от природы силою необыкновенною, долго боролся с четырьмя убийцами, которые едва могли одолеть и задушить его.\r\nКсения была несчастнее матери и брата: осталась жива: гнусный сластолюбец расстрига слышал об ее прелестях и велел Князю Мосальскому взять ее к себе в дом.\r\nМоскве объявили, что Феодор и Мария сами лишили себя жизни ядом; но трупы их, дерзостно выставленные на позор, имели несомнительные признаки удавления.\r\nНарод толпился у бедных гробов, где лежали две Венценосные жертвы, супруга и сын властолюбца, который обожали погубил их, дав им престол на ужас и смерть лютейшую!\r\n\"Святая кровь Димитриева, - говорят Летописцы, - требовала крови чистой, и невинные пали за виновного, да страшатся преступники и за своих ближних!\r\n\" Многие смотрели только с любопытством, но многие и с умилением:\r\nжалели о Марии, которая, быв дочерью гнуснейшего из палачей Иоанновых и женою святоубийцы, жила единственно благодеяниями, и коей Борис не смел никогда открывать своих злых намерений;\r\nеще более жалели о Феодоре, который цвел добродетелию и надеждою: столько имел и столько обещал прекрасного для счастия России, если бы оно угодно было Провидению!\r\nНарушили и спокойствие могил: выкопали тело Борисово, вложили в раку деревянную, перенесли из церкви Св.\r\nМихаила в девичий монастырь Св. Варсонофия на Сретенке и погребли там уединенно, вместе с телами Феодора и Марии!\r\nТак совершилась казнь Божия над убийцею Димитрия истинного, и началася новая над Россиею под скиптром ложного! \n Глава IV ЦАРСТВОВАНИЕ ЛЖЕДИМИТРИЯ. ГОДЫ 1605-1606\r\nПервое оскорбление бояр. Указы Лжедимитриевы. Посол Английский. Шествие к Москве. Доверенность расстриги к Немцам.\r\nВступление в столицу. Пир. Милости. Филарет и юный Михаил. Царь Симеон и Годуновы. Гробы Нагих и Романовых пренесены в Москву.\r\nБлагодеяния. Преобразование Думы. Любовь Самозванца к Генрику IV. Милосердие. Похвальное слово расстриге.\r\nИзбрание нового Патриарха. Безмолвное свидетельство Царицы-Инокини. Венчание. Безрассудность Лжедимитрия.\r\nДела гнусные. Пострижение Ксении. Шепот о расстриге. Обличения. Шуйский. Немцы телохранители. Пышность и веселья.\r\nПосольство в Литву за невестою. Неудовольствия. Слух, что Борис Годунов жив. Титул Цесаря. Обручение.\r\nСлухи о Самозванце в Польше. Лжедимитрий платит долги Мнишковы. Происшествия в Москве. Возвращение Шуйских.\r\nСамозванец Петр. Начало заговора. Посольство к Шаху. Собрание войска в Ельце. Письмо к Шведскому Королю. Сношения с Ханом.\r\nТолки о замыслах Лжедимитрия. Казнь стрельцов и Дьяка Остова. Опала Царя Симеона и Татищева. Путешествие Воеводы Сендомирского с Мариною.\r\nРечь Мнишкова. Условия. Опала двух Святителей. Въезд Марины в столицу. Негодование Москвитян.\r\nСоблазны. Ссора с Послами. Дары. Обручение и свадьба. Новые причины к негодованию. Пиры. Новая ссора с Литовскими Послами.\r\nПереговоры Государственные. Замышляемые потехи. Наглость Ляхов. Ночной совет в доме у Шуйского.\r\nДерзкие речи на площади. Волнение народа. Спокойствие Лжедимитрия. Измена войска. Последняя ночь для Самозванца.\r\nВосстание Москвы. Гибель Басманова. Свидетельство Царицы-Инокини. Суд, допрос и казнь Лжедимитрия.\r\nЩадят Марину. Убийства. Бояре утишают мятеж. Глубокая тишина ночи. Козни властолюбия. Речь Шуйского в Думе.\r\nИзбрание нового Царя. Развеяние Самозванцева праха. Доказательства, что Лжедимитрий был действительно обманщик.\r\nНелепою дерзостию и неслыханным счастием достигнув цели - каким-то обаянием прельстив умы и сердца вопреки здравому смыслу - сделав, Нему нет примера в истории:\r\nиз беглого Монаха, Козака-разбойника и слуги Пана Литовского в три года став Царем великой Державы, Самозванец казался хладнокровным,\r\nспокойным, не удивленным среди блеска и величия, которые окружали его в сие время заблуждения, срама и бесстыдства.\r\nТула имела вид шумной столицы, исполненной торжества и ликования: там собралося более ста тысяч людей воинских и чиновных, множество купцев и народа из всех ближних городов и селений.\r\nВслед за Князьями Воротынским и Телятевским, избранными бить челом расстриге от имени Москвы, спешили туда и знатнейшие Думные мужи:\r\nМстиславский, Шуйские и другие, чтобы достойно вкусить плод своего малодушия: презрение от того, кому они всем жертвовали, кроме сана и богатства, бесчестного в таких обстоятельствах.\r\nВместе с ними были в Тульском дворце у Лжедимитрия Козаки, новые Донские выходцы (Смага Чертенский с товарищами): он дал руку им первым, и с ласкою;\r\nа Боярам уже после, и с гневом за их долговременную строптивость.\r\nПишут, что подлые Козаки в присутствии Самозванца нагло ругали сих Вельмож уничиженных, особенно Князя Андрея Телятевского, долее других верного закону.\r\nВельможи представили Лжедимитрию Печать Государственную, ключи от Казны Кремлевской, одежды, доспехи Царские и сонм Царедворцев для услуг его.\r\nУже началося державство расстриги, который, по внушению ли собственного ума или советников,\r\nНемедленно занялся правительством, действуя свободно, решительно, как бы человек рожденный на престоле, и с навыком власти:\r\n11 Июня [1605 г.\r\n], еще не имев вести о Феодоровом убиении, писал во все города и в самую дальнюю Сибирь, что он,\r\nукрытый невидимою силою от злодея Бориса и дозрев до мужества, правом наследия сел на Государстве Московском;\r\nчто Духовенство, Синклит, все чины и народ целовали ему крест с усердием;\r\nчто Воеводы городские должны Немедленно взять со всех людей такую же присягу на имя Царицы-матери, Инокини Марфы Феодоровны, и его, Царя Димитрия,\r\nс обязательством служить им верно и не давать отравы, не сноситься ни с женою, ни с сыном Борисовым, Федькою, ни с кем из Годуновых;\r\nне мстить никому, не убивать никого без указа Государева, жить в тишине и мире, а на службе прямить и мужествовать неизменно.\r\nУже Самозванец занимался и делами внешними: велел догнать Посла Английского, Смита, еще не выехавшего из России;\r\nвзять у него Борисовы письма к Королю и сказать ему, что новый Царь, в знак особенного дружества к Англии,\r\nдаст ее купцам новые выгоды в торговле и Немедленно после своего венчания отправит из Москвы знатного сановника в Лондон,\r\nследуя Европейскому обычаю и движению истинной любви к Иакову.\r\nУзнав, что воля его исполнилась:\r\nПатриарх свержен, Феодор и Мария в могиле, их ближние изгнаны, Москва спокойна и с нетерпением ждет воскресшего Димитрия,\r\n- Самозванец выступил из Тулы и 16 Июня расположился станом на лугах Москвы-реки,\r\nу села Коломенского, где все чиновники и знатнейшие граждане поднесли ему хлеб-соль,\r\nзлатые кубки и соболей, а Бояре великолепейшую утварь Царскую и говорили с видом единодушного усердия:\r\n\"Иди и владей достоянием твоих предков.\r\nСнятые храмы, Москва и чертоги Иоанновы ожидают тебя. Уже нет злодеев: земля поглотила их. Настало время мира, любви и веселия\".\r\nЛжедимитрий ответствовал, что забывает вины детей, и будет не грозным владыкою а ласковым отцем России.\r\nТут же явились и Немцы с челобитною:\r\nбыв до конца верны Борису, оказав мужество в двух битвах, не хотев участвовать и в измене Воевод под Кромами,\r\nони молили Самозванца не вменять им дела добросовестного в преступлении и писали:\r\n\"мы честно исполнили долг присяги, и как служили Борису, так готовы служить и тебе, уже Царю законному\".\r\nЛжедимитрий принял их начальников весьма милостиво и сказал: \"будьте для меня то же.\r\nчто вы были для Годунова: я верю вам более, нежели своим Русским!\r\n\" Он хотел видеть Немецкого чиновника, державшего знамя в Добрынской битве, и, положив ему руку на грудь, славил его неустрашимость: чего не могли слушать Россияне с удовольствием;\r\nно они должны были изъявлять радость!\r\n20 Июня, в прекрасный летний день, Самозванец вступил в Москву, торжественно и пышно.\r\nВпереди Поляки, литаврщики, трубачи, дружина всадников с копьями, пищальники, колесницы, заложенные шестернями и верховые лошади Царские, богато украшенные;\r\nдалее барабанщики и полки Россиян, Духовенство с крестами и Лжедимитрий на белом коне, в одежде великолепной, в блестящем ожерелье, ценою в 150000 червонных:\r\nвокруг его 60 Бояр и Князей;\r\nза ними дружина Литовская, Немцы, Козаки и стрельцы.\r\nЗвонили во все колокола Московские. Улицы были наполнены бесчисленным множеством людей; кровли домов и церквей, башни и стены также усыпаны зрителями.\r\nВидя Лжедимитрия, народ падал ниц с восклицанием: \"Здравствуй отец наш, Государь и Великий Князь Димитрий Иоаннович, спасенный Богом для нашего благоденствия!\r\nСияй и красуйся, о солнце России!\" Лжедимитрий всех громко приветствовал и называл своими добрыми подданными, веля им встать и молиться за него Богу.\r\nНевзирая на то, он еще не верил Москвитянам: ближние чиновники его скакали из улицы в улицу и непрестанно доносили ему о всех движениях народных: все было тихо и радостно.\r\nНо вдруг, когда Лжедимитрий чрез Живой мост и ворота Москворецкие выехал на площадь, сделался страшный вихрь: всадники едва могли усидеть на конях;\r\nпыль взвилась столбом и заслепила им глаза, так что Царское шествие остановилось.\r\nСей случай естественный поразил воинов и граждан; они крестились в ужасе, говоря друг другу: \"Спаси нас, Господи, от беды! Это худое предзнаменование для России и Димитрия!\r\n\" Тут же люди благочестивые были встревожены соблазном:\r\nкогда расстрига, встреченный Святителями и всем Клиром Московским на лобном месте, сошел с коня,\r\nчтобы приложиться к образам, Литовские музыканты играли на трубах и били в бубны, заглушая пение молебна.\r\nУвидели и другую непристойность: вступив за Духовенством в Кремль и в Соборную церковь Успения, Лжедимитрий ввел туда и многих иноверцев, Ляхов, Венгров:\r\nчего никогда не бывало и что казалось народу осквернением храма.\r\nТак расстрига на самом первом шагу изумил столицу легкомысленным неуважением к святыне!.\r\n.\r\nОттуда спешил он в церковь Архистратига Михаила, где с видом благоговения преклонился на гроб Иоаннов, лил слезы и сказал: \"О родитель любезный!\r\nТы оставил меня в сиротстве и гонении; но святыми твоими молитвами я цел и державствую!\r\n\" Сие искусное лицедействие было не бесполезно: народ плакал и говорил: \"то истинный Димитрий!\" Наконец расстрига в чертогах Иоанновых сел на престол Государей Московских.\r\nВ сей час многие Вельможи вышли из дворца на Красную площадь к народу и с ними Богдан Бельский, который стал на лобное место, снял с груди свой образ Св.\r\nНиколая, поцеловал его и клялся Московским гражданам, что новый Государь есть действительно сын Иоаннов, сохраненный и данный им Николаем Чудотворцем;\r\nубеждал Россиян любить того, кто возлюблен Богом, и служить ему верно.\r\nНарод ответствовал единогласно: \"Многие лета Государю нашему Димитрию! Да погибнут враги его!\" Торжество казалось искренним, общим.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Андреев Л","role":"user"},{"content":"Долго и медленно одевалась Розина, колеблясь в выборе платья и цветов: одевать ли праздничное веселое, как подобает невинной женщине, или темное, приближающееся к трауру?\r\nНаконец решила так: юбку и корсаж надела темные и в руки взяла новые четки, а голову покрыла веселым новым платочком.\r\nИ, то поднимая глаза, как женщина честная и веселая, то опуская их долу, вышла она из дома, гонимая слабой надеждой, тщету которой она и, сама сознавала.\r\nТепло светило осеннее солнце, сладко пахло листом еще зеленого лимона, и красными пятнами, как, кардинальская сутана, горела под кручею распустившаяся герань;\r\nи на море из голубого шелка не белелось ни единого паруса, ни единой лодочки:\r\nвидно, и от рыбной ловли отказались на этот день мужья-рогоносцы, продолжавшие шумно веселиться где-то за горою.\r\nСледуя по звуку барабана, степенно приблизилась Розина к показавшейся процессии, - и тут-то сбылись ее самые печальные предчувствия:\r\nв середине многолюдной толпы рогоносцев, растянувшейся по дороге, как войско, в одном из первых рядов чинно и важно шествовал Типе, ее муж.\r\nЕго плешивую голову увенчивали те самые бычьи золоченые, богатые рога,\r\nкоторые так чудесно угадала она среди других рогов, а во рту он нес длинную сигару и курил, как ни в чем не бывало.\r\nИ как стояла среди камней Розина, так и присела, радуясь, что ее не заметили за толстыми листами кактуса, и мечтая о том, как бы поскорее добраться до дому и укрыться за его стенами.\r\nА толпа на дороге все увеличивалась, и возрастал шум.\r\nПо-видимому, рогоносцы еще только недавно выступили в поход из какого-нибудь тайного места, где они заранее собрались;\r\nи, привлекаемые звуками музыки и барабана, отовсюду сбегались к процессии любопытные.\r\nТут же гомонили и дети, которых ничто не могло удержать дома в такой замечательный день;\r\nне вполне понимая значение происходящего, они весело резвились и с восторгом открывали в рогатом стаде своего отца или дядю.\r\nИ над всей толпою стоял веселый шум и крики;\r\nмногочисленные любители музыки в среде рогоносцев играли на всевозможных инструментах, не преследуя иных целей, кроме собственного самоуслаждения.\r\nИ кто играл весело и плясал, а кто с характером более меланхолическим и серьезным наигрывал что-нибудь приятное и мелодическое:\r\nтак четверо известных на острове музыкантов, по вечерам игравших в местном кафе, теперь очень стройно исполняли песню \"Аве Мария\", вызывая одобрительные замечания товарищей-знатоков.\r\nКаждый вновь пришедший или пришедшая торопливо окидывал общим взглядом ряды рогатого войска и с жаром выражал свои впечатления,\r\nнеожиданно находя своих знакомых и шумно приветствуя их.\r\nКого здесь только не было! Год действительно удался необыкновенный, и жатва рогов превосходила всякие ожидания.\r\nОсобенно громко щебетали женщины, которым посчастливилось остаться в числе зрителей, жалели рогоносцев и негодовали на их преступных жен.\r\n- Смотрите! Смотрите! Беневолио! Кто бы мог этого ожидать для такого хорошего человека!\r\n- кричали они, указывая на толстого, круглого горожанина, игравшего на барабане и весело моргавшего под навесом огромных кудреватых рогов: - Здравствуй, Беневолио!\r\nВместо ответа он весело подмаргивал, а женщины удивлялись дальше: \n - Страсти господни! Да это Леоне! Бедненький! Здравствуй, Леоне!\r\nЛеоне, не оглядываясь и продолжая приплясывать, снисходительно бросил в ответ:\r\n- Здравствуй, Кончетта, как поживаешь? - и сделал правой ногой такой смелый силуэт, что засмеялись даже наиболее серьезные.\r\nНадо заметить, впрочем, что в шествие свое обманутые мужья внесли такое же разнообразие характеров, какое имелось у них и в жизни.\r\nТак, рядом с пляшущим Леоне лениво тащился старый носатый рыбак Джиованни, а дальше важно и несколько рисуясь, шел молодой щеголь и богач Риччиардо, только недавно женившийся.\r\nК своему жирному лбу он прикрепил маленькие изящные рожки, на кончиках позолоченные, и небрежно отвечал на приветствия, видимо и здесь почерпая пищу для своего тщеславия.\r\nСовсем иначе и более приятно вел себя весельчак Алессио:\r\nон мало того, что выкрасил рога пурпуровой краской, но еще навесил на них маленькие бубенчики, которыми непрестанно звонил, потряхивая курчавой головою.\r\nВсе его приветствовали, даже дети, а зрители-мужчины серьезно и важно похваливали его:\r\n- Бравый малый! Алессио, не забудь, что еще за мною стаканчик вина!\r\nОчень сильное впечатление произвел своим появлением синьор нотариус Бумба, оказавшийся настолько добрым и негордым, чтобы и для себя принять исконный обычай острова.\r\nПольщенные мужчины и женщины хором кричали:\r\n- Синьор Бумба! Смотрите, смотрите: сам синьор Бумба! Доброе утро, синьор Бумба!\r\n- Доброе утро, доброе утро! - рассеянно отвечал синьор Бумба, ибо, как человек деловой, он и здесь не оставлял мысли о своих занятиях, деньгах и клиентах.\r\nПод мышкою он нес кожаный портфель, а маленькие грязные рожки, небрежно привязанные, сбились у него несколько набок, чего он даже и не замечал.\r\nМногим, конечно, это последнее не могло понравиться, и среди приветственных криков послышались и голоса осуждения,\r\nставшие особенно громкими, когда в его грязноватых рожках признали прошлогодние рога бедняка Пиетро.\r\n- Какой скупец этот синьор Бумба, - говорили зрители не мог для такого дня купить новые рога!\r\n- Поправьте рога, синьор Бумба, - советовали женщины, а он только отмахивался свободной рукой и бормотал:\r\n- Ну, ну! И так сойдет, - и, увидев в толпе клиента, остановился и вступил с ним в разговор о процессе.\r\nНо тут вся толпа забыла даже нотариуса перед новым неожиданным зрелищем: из-за свисших очков блеснули хитрые глазки самого аптекаря Мартуччио!\r\nИ на лысой голове Мартуччио - кто мог это подумать! - высоко торчали какие-то необыкновенно высокие и прямые рога, на концах обделанные в серебро!\r\n- Вот и доработался! - говорили женщины не без лукавства, но мужчины и здесь одобрили бравого старика.\r\nСам же Мартуччио, среди общего смеха, шутливо и весело козырял, прикладывая руку к рогам,\r\nкак к военной каске, так как раньше служил солдатом и был человек добрый, умевший обходиться с людьми.\r\n- Все мои изделия! - говорил он, показывая на чащу рогов, колыхавшихся по дороге, и подгонял отставшего нотариуса: - Эй, синьор Бумба, оставьте ваши дела, сегодня праздник!\r\n- Я только отдал бумагу! - оправдывался нотариус и поспешно нагонял остальных.\r\nДень становился жарким, и у маленького кабачка перед городом все остановились, чтобы выпить винца и промочить пересохшее горло.\r\nТут некоторое время отдыхали, расположившись за столиками; кое-кто снял рога и, положив их возле своего стакана, вытирал запотевший лоб. Потом снова надевал, как шляпу.\r\nБолее пожилые люди толковали о своем хозяйстве, о винограде и червях и жаловались на ранние холода по утрам, а молодежь устроила в садике игры и танцы.\r\nВесельчак Алессио взял щеголя Риччиардо вместо подруги и протанцевал с ним отчаянную тарантеллу под глухие звуки бубна, на котором играл толстый Беневолио.\r\nПотом пошли дальше, оживленные молодым вином, и вступили на улицы городка, где уже у всех дверей и окон толпились зрители.\r\nТут впервые обнаружили свое существование и преступные жены. Когда процессия двигалась мимо домика Беневолио, у окна во втором этаже показалась его жена, Лукреция.\r\nВолосы у нее были не причесаны и растрепаны, лицо опухло от слез и крика, и на всю улицу громким голосом она стала упрекать мужа в неправде:\r\n- Посмотрите на этого пьяницу и разбойника! Кто поверит такому лжецу! Пусть бы громом убило клеветника!\r\nА Беневолио, при общем смехе, стал против нее и так забил в барабан, что даже ее голоса не стало слышно, так она и спряталась назад, в глубину комнаты.\r\n- Вот и поделом ей,- говорили зрители, - обманывать такого хорошего человека! Пусть-ка поплачет!\r\nА еще дальше выскочила из своего дома совсем растрепанная Эмилия, жена весельчака Алессио и, уцепившись за его платье, с криком и слезами не пускала его дальше.\r\nНо он даже не оглядывался и, продолжая дудеть в трубу, тащил за собою бедную слабую женщину, что вызвало новый смех и громкие шутки.\r\nТак они и шли, пока наконец утомленная Эмилия не отцепилась от платья мужа и не зашагала рядом с ним, продолжая кричать и жаловаться, ибо голос имела сильный и не утомляющийся;\r\nи во весь длинный день не оставляла она Алессио, гуляя с ним по всему острову и на остановках допивая вино из его стакана.\r\nПрошли и мимо аббата, стоявшего у себя на балкончике и неопределенно потиравшего белой рукой плешивое надлобье;\r\nи тут из вежливости музыка замолчала, и все стали кланяться отцу Никколо.\r\nНо когда высунулась из окна полнотелая Эсминия и стала плеваться в толпу и поносить ее за безбожие,\r\nвсе опять развеселившись и зашумели, а аптекарь Мартуччио, атеист и вольнодумец, громко крикнул аббату:\r\n- Идите к нам, отец Никколо, с нами веселее, чем одному. А рога у нас найдутся!\r\nИ добрый отец Никколо нисколько не обиделся, еще долго стоял на балкончике и даже с удовольствием выслушал \"Аве Мария\", которую для него исключительно еще раз исполнили музыканты.\r\nХотел он выслать музыкантам и винца, но этого Эсминия не позволила.\r\nТак до темного вечера веселились мужья-рогоносцы, а жены их плакали по своим опустелым домам;\r\nно никто не мог бы сказать и не знал, куда попрятались любовники, их как будто и совсем не было на острове.\r\n5\r\nРозина крепко спала, укрывшись с головой, и бамбино спал, когда позднею ночью вернулся домой Типе.\r\nОн был на редкость пьян и также на редкость весел, что-то напевал глухим басом и с видимым удовольствием проглотил обильный ужин, приготовленный ему любящей женой.\r\nПоходил по комнатке, сиявшей необыкновенной чистотою, но Розины будить не стал, чего она очень боялась под своим одеялом, а разбудил бамбино и долго болтал с ним о всяких пустяках.\r\n- А я буду ходить с рогами, как и ты, когда вырасту? - спрашивал невинный бамбино, полдня таскавшийся за процессией, - мне очень понравилось, ты был такой важный!\r\n- Будешь, будешь и ты, бамбино! - отвечал Типо, целуя ребенка и снова укладывая его спать.\r\nКогда в доме все стихло, Розина осторожно протянула руку к мужу, лежавшему рядом: еще не знала она, примет он ее руку или грубо оттолкнет.\r\nДолго и нерешительно кралась рука и наконец коснулась плеча мужа с немым вопросом...\r\nНо ответа не было, сколько она ни ждала: Типе крепко спал спокойным сном честного труженика, утомленного за день.\r\nСпал и бамбино. И еще раз в этот день горько-прегорько заплакала одинокая Розина.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги 04 Рассказы и юморески 1884-1885 годов, часть 1 автора Чехов А","role":"user"},{"content":"-- Так, матушка, теперь во многих городах делается. Не ходят с поздравлениями. Дадут по рублю и шабаш! Хе-хе-хе.\r\nНе нужно ни ездить, ни поздравлять, не нужно на извозчика тратиться... Сходил в клуб и сиди себе дома.\r\n-- Оно и лучше, -- вздохнула старуха. -- Пусть не ездиют. Нам же покойнее...\r\nОкуркин испустил громкий, трескучий вздох, покачал головой и продолжал:\r\n-- За предрассудок почитают... Лень старшего почтить, с праздником его поздравить, вот и предрассудок. Нынче ведь старших за людей не считают... Не то, что прежде было.\r\n-- Что ж? -- вздохнула еще раз хозяйка. -- Пусть не ездиют! Не хотят -- и не нужно.\r\n-- Прежде, матушка, когда либерализмы этой не было, визиты не считались за предрассудок. Ездили с визитами не то что с принуждением, а с чувством, с удовольствием...\r\nБывало, исходишь все дома, остановишься на тротуаре и думаешь: \"Кого бы это еще почтить?\" Любили мы, матушка, старших...\r\nСтрасть как любили! Помню, покойник Пантелей Степаныч, дай бог ему царство небесное, любил, чтоб мы почтительны были...\r\nХрани бог, бывало, ежели кто визита не сделает -- скрежет зубовный! В одни святки, помню, болен я был тифом!\r\nИ что ж вы думаете, матушка? Встал с постели, собрал силы свои расслабленные и пошел к Пантелею Степанычу.\r\n.. Прихожу.\r\nОт меня так и пышет, так и пышет! Хочу сказать \"с новым годом\", а у меня выходит \"флюст бей козырем!\" Хе-хе... Бред-с... А то, помню, у Змеищева оспа была.\r\nДоктора, конечно, запретили ходить к нему, а нам начхать на докторов: пошли к нему и поздравили. Не считали за предрассудок. Я выпью, матушка, ваше превосходительство...\r\n-- Выпей, выпей... Все одно никто не придет, некому пить... Чай, твои-то правленские придут. \n Окуркин безнадежно махнул рукой и покривил рот в презрительную усмешку.\r\n-- Хамы... Все одним миром мазаны. \n -- То есть как же это, Ефим Ефимыч? -- удивилась старуха. -- И Верхушкин, стало быть, не придет?\r\n-- Не придет... В клубе-с... \n -- Ведь я же ему, разбойнику этакому, крестной матерью прихожусь! Я его к месту пристроила!\r\n-- Не чувствует-с... Вчера к Перцеву первым явился. \n -- Ну те так и быть уж... Забыли старуху и пусть их, а твоим правленским грех. А Ванька Трухин? Неужто и он не придет?\r\nОкуркин безнадежно махнул рукой. \n -- И Подсилкин? Тоже? Ведь я же его, подлеца этакого, из грязи за уши вытянула! А Прорехин?\r\nСтаруха назвала еще десяток имен, и всякое имя вызывало на губах Окуркина горькую улыбку. \n -- Все, матушка! не чувствуют!\r\n-- Спасибо... -- вздохнула Лягавая-Грызлова, нервно заходив по гостиной. -- Спасибо... Ежели им опротивела благодетельница... старуха... ежели я такая скверная, противная, то пусть...\r\nСтаруха опустилась в кресло. Морщинистые глазки ее замигали. \n -- Я вижу, что я уже больше не нужна им. И не надо... Уйди и ты, Ефим Ефимыч... Я не держу. Все уходите.\r\nХозяйка прижала к лицу платок и захныкала. Окуркин поглядел на нее, испуганно почесал затылок и робко подошел к ней...\r\n-- Матушка... -- сказал он плачущим голосом. -- Ваше превосходительство! Благодетельница! \n -- Уйди и ты... Ступай... Все ступайте...\r\n-- Матушка, ангельчик мой... Не плачьте-с... Голубушка! Я пошутил... Ей-богу, пошутил! Наплюйте мне в лицо, старой морде, если я не шутил... Все придут-с! Матушка!\r\nОкуркин стал перед старухой на колени, взял ее жилистую руку и ударил ею себя по лысине.\r\n-- Бейте, матушка, ангел мой! Не шути, образина! Не шути! По щеке! по щеке! Так тебе, брехуну окаянному! \n -- Нет, не шутил ты, Ефим Ефимыч! Чувствует мое сердце!\r\n-- Разразись... тресни подо мной земля! Чтоб мне дня не прожить, ежели... Вот увидите-с! А пока прощайте, матушка...\r\nНе достоин за свои злые шутки продолжать ласку вашу. Скроюсь... Уйду, а вы воображайте, что прогнали меня, махамета зловредного. Ручечку... поцелую...\r\nОкуркин поцеловал взасос старухину руку и быстро вышел... \n Через пять минут он был около клуба. Чиновники уже поздравили друг друга, взнесли по рублю и выходили из клуба.\r\n-- Стойте! Вы! -- замахал им руками Окуркин. -- Что это вы вздумали, умники? Отчего не идете к Людмиле Семеновне?\r\n-- Нешто вы не знаете? Визитов мы нынче не делаем!..\r\n-- Знаю, знаю... Мерси вас... Ну вот что, цивилизованные... Ежели сейчас не пойдете к ведьме, то горе вам... Ревма ревет! Такое на вас молит, что и татарину не пожелаю.\r\nЧиновники переглянулись и почесали затылки... \n -- Гм... Да ведь ежели к ней идти, так придется идти ко всем...\r\n-- Что ж делать, миленькие? И ко всем сходите... Не отвалятся ноги... Впрочем, по мне как знаете, хоть и не ходите... Только вам же хуже будет!\r\n-- Черт знает что! Ведь мы уж и по рублю заплатили! -- простонал Яшкин, учитель уездного училища...\r\n-- Рубль... А место еще не потерял? \n Чиновники еще раз почесались и, ропща, направились к дому Лягавой-Грызловой.\r\nДЕЛО О 1884 ГОДЕ \n\n (ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА)\r\nСегодня уже шестой день, как в N-ской судебной палате слушается дело о не имеющем чина 1884-м годе, обвиняемом в преступлениях по должности.\r\nСуд заметно утомлен. Подсудимый плачет и то и дело шепчется со своим защитником. Сегодняшний день начался осмотром вещественных доказательств.\r\n.\r\n.\r\nКогда, по требованию прокурора, в суде читался \"Гражданин\" и показывался нумер \"Луча\" с портретом Окрейца,\r\nпублика была выведена из залы заседания, дабы упомянутые предметы не могли произвести соблазна.\r\n.. За сим начались прения сторон.\r\n-- Прошу, ваше-ство, -- окончил свою речь защитник, -- занести в протокол, что во все время моей речи г. прокурор кашлял, сморкался и стучал графином...\r\nПредседатель. Подсудимый, ваше последнее слово!\r\nПодсудимый (плачет). Пожалуй, скажу что-нибудь, хоть и бесполезно, коли заранее порешили меня упечь.\r\nМеня обвиняют, во-первых, в бездействии -- в том, что я ничего не делал,\r\nчто при мне ни насколько не поднялось экономическое положение, не повысился курс, засела в тине промышленность и проч.\r\n...Не я виноват в этом... Вспомните, что я застал, когда был назначен на новогоднее место... (Рассказывает, что он застал.)\r\nПредседатель. Это дела не касается! Извольте говорить по существу!\r\nПодсудимый (испугавшись). Слушаю, ваше-ство! Г-н прокурор обвиняет меня в том, что время мое растрачено на пустяки, на переливание из пустого в порожнее...\r\nПравда, в бытность мою на земле не было сделано ничего путного.\r\nВыпускали ярлыки нового образца для бутылок, клали латки на лохмотья, заставляли дураков богу молиться, а они лбы разбивали...\r\nПредседатель. Подсудимый, если вы будете касаться личностей, то я вас лишу слова.\r\nПодсудимый. О чем же мне говорить? (Задумывается.) Хорошо, перейду к печати...\r\nГоворят, что все журналы были пусты, бессодержательны, что в печати преобладал кукиш в кармане, что таланты словно в воду канули... Что же я мог поделать, если...\r\nПредседатель. Г-н судебный пристав! Вывести подсудимого из залы! \n По выводе обвиняемого из залы заседания, присяжным был вручен вопросный лист.\r\nСуд приговорил: не имеющего чина 1884 года, лишив всех прав состояния, сослать в Лету на поселение навсегда. \n\n\n\n\n\n МАСЛЕНИЧНЫЕ ПРАВИЛА ДИСЦИПЛИНЫ\r\n1. Масленица получила свое название от русского слова \"масло\", которое в изобилии употребляется во время блинов, как чухонское, и после блинов, как oleum ricini.\r\n{касторовое масло (лат.)}\r\n2. По мнению Гатцука, Суворина и других календаристов, она начинается 28-го января и кончается 3-го февраля.\r\nЗамоскворецкие же пупсики и железнодорожные бонзы начинают ее 1-го января и кончают 31-го декабря.\r\n3. Перед масленицей сходи к мастеру и полуди свой желудок.\r\n4. Всю неделю помни, что ты невменяем и родства не помнящий, а посему остерегай себя от совершения великих дел, дабы не впасть в великие ошибки.\r\nИстребляй блины, интригуй вдову Попову, сокрушай Ланина, сбивай с окружающих тебя предметов зеленых чертиков,\r\nно не выбирай городских голов, не женись, не строй железных дорог, не пиши книг нравственного содержания и прочее.\r\n5. Тратясь на муку, водку и зернистую икру, не забывай, что тебе предстоит еще ведаться с аптекарской таксой.\r\n6.\r\nЕсли тебе ведением или неведением друзья твои или враги наставят фонарь, то не ходи в городскую управу и не предлагай там услуг в качестве уличного фонаря, а ложись спать и проспись.\r\n7. Не все коту масленица, придет и великий пост. Если ты кот, то имей это в виду.\r\nКАПИТАНСКИЙ МУНДИР\r\nВосходящее солнце хмурилось на уездный город, петухи еще только потягивались, а между тем в кабаке дяди Рылкина уже были посетители.\r\nИх было трое: портной Меркулов, городовой Жратва и казначейский рассыльный Смехунов. Все трое были выпивши.\r\n-- Не говори! И не говори! -- рассуждал Меркулов, держа городового за пуговицу.\r\n-- Чин гражданского ведомства, ежели взять которого повыше, в портняжном смысле завсегда утрет нос генералу.\r\nВзять таперича хотя камергера... Что это за человек? Какого звания? А ты считай...\r\nЧетыре аршина сукна наилучшего фабрики Прюнделя с сыновьями, пуговки, золотой воротник, штаны белые с золотым лампасом, все груди в золоте, на вороте, на рукавах и на клапанах блеск!\r\nТаперича ежели шить на господ гофмейстеров, шталмейстеров, церемониймейстеров и прочих министерий.\r\n.. Ты как понимаешь? Помню это, шили мы на гофмейстера графа Андрея Семеныча Вонляревского.\r\nМундир -- не подходи! Берешься за него руками, а в жилках пульса -- цик! цик! Настоящие господа ежели шьют, то не смей их беспокоить.\r\nСнял мерку и шей, а ходить примеривать да прифасониваться никак невозможно.\r\nЕжели ты стоющий портной, то сразу по мерке сделай... С колокольни спрыгни, в сапоги попади -- во как! А около нас был, братец ты мой, как теперь помню, жандармский корпус.\r\n.. Хозяин наш Осип Яклич и выбирал из жандармов, которые подходящие, чтоб заказчику под корпус подходили, для примерки.\r\nНу-с, это самое... выбрали мы, братец ты мой, для графского мундира одного подходящего жандармика.\r\nПозвали... Надевай, харя, и чувствуй!.. Потеха! Надел он, это самое, мундир таперя, поглядел на груди -- и что ж! Обомлел, знаешь, затрепетал, без чувств...\r\n-- А на исправников шили? -- осведомился Смехунов.\r\n-- Эко-ся, важная птица! В Петербурге исправников этих, как собак нерезаных...\r\nТут перед ними шапку ломают, а там -- \"посторонись, чево прешь!\" Шили мы на господ военных да на особ первых четырех классов.\r\nОсоба особе рознь... Ежели ты, положим, пятого класса, то ты -- пустяки... Приходи через неделю и все готово -- потому, окромя воротника и нарукавников, ничего.\r\n.. А ежели который четвертого класса, или третьего, или, положим, второго, тут уж хозяин всем в зубы, и беги в жандармский корпус. Шили мы раз, братец ты мой, на персидского консула.\r\nНашили мы ему на грудях и на спине золотых кренделей на полторы тыщи. Думали, что не отдаст; ан нет, заплатил... В Петербурге даже и в татарах благородство есть.\r\nДолго рассказывал Меркулов.\r\nВ девятом часу он, под влиянием воспоминаний, заплакал и стал горько жаловаться на судьбу, загнавшую его в городишко, наполненный одними только купцами и мещанами.\r\nГородовой отвел уже двоих в полицию, рассыльный уходил два раза на почту и в казначейство и опять приходил, а он все жаловался.\r\nВ полдень он стоял перед дьячком, бил себя кулаком по груди и роптал:\r\n-- Не желаю я на хамов шить! Не согласен! В Петербурге я самолично на барона Шпуцеля и на господ офицеров шил!\r\nОтойди от меня, длиннополая кутья, чтоб я тебя не видел своими глазами! Отойди!\r\n-- Возмечтали вы о себе высоко, Трифон Пантелеич, -- убеждал портного дьячок.\r\n-- Хоть вы и артист в своем цехе, но бога и религию не должны забывать. Арий возмечтал, вроде как вы, и помер поносной смертью. Ой, помрете и вы!\r\n-- И помру! Пущай лучше помру, чем зипуны шить!\r\n-- Мой анафема здесь? -- послышался вдруг за дверью бабий голос, и в кабак вошла жена Меркулова Аксинья, пожилая баба с подсученными рукавами и перетянутым животом.\r\n-- Где он, идол? -- окинула она негодующим взором посетителей. -- Иди домой, чтоб тебя разорвало, там тебя какой-то офицер спрашивает!\r\n-- Какой офицер? -- удивился Меркулов. \n -- А шут его знает! Сказывает, заказать пришел.\r\nМеркулов почесал всей пятерней свой большой нос, что он делал всякий раз, когда хотел выразить крайнее изумление, и пробормотал:\r\n-- Белены баба объелась... Пятнадцать годов не видал лица благородного и вдруг нынче, в постный день -- офицер с заказом! Гм!.. Пойти поглядеть...\r\nМеркулов вышел из кабака и, спотыкаясь, побрел домой... Жена не обманула его. У порога своей избы он увидел капитана Урчаева, делопроизводителя местного воинского начальника.\r\n-- Ты где это шатаешься? -- встретил его капитан. -- Целый час жду... Можешь мне мундир сшить?\r\n-- Ваше благор... Господи! -- забормотал Меркулов, захлебываясь и срывая со своей головы шапку вместе с клочком волос.\r\n-- Ваше благородие! Да нешто впервой мне это самое? Ах, господи! на барона Шпуцеля шил...\r\nЭдуарда Карлыча... Господин подпоручик Зембулатов до сей поры мне десять рублей должен.\r\nАх! Жена, да дай же его благородию стульчик, побей меня бог... Прикажете мерочку снять или дозволите шить на глазомер?\r\n-- Ну-с... Твое сукно и чтоб через неделю было готово... Сколько возьмешь?\r\n-- Помилуйте, ваше благородие... Что вы-с, -- усмехнулся Меркулов. -- Я не купец какой-нибудь. Мы ведь понимаем, как с господами... Когда на консула персидского шили, и то без слов...\r\nСнявши с капитана мерку и проводив его, Меркулов целый час стоял посреди избы и с отупением глядел на жену. Ему не верилось...\r\n-- Ведь этакая, скажи на милость, оказия! -- проворчал он наконец. -- Где же я денег возьму на сукно? Аксинья, дай-ка, братец ты мой, мне в кредит те деньги, что за корову выручили!\r\nАксинья показала ему кукиш и плюнула.\r\nНемного погодя она работала кочергой, била на мужниной голове горшки, таскала его за бороду, выбегала на улицу и кричала: \"Ратуйте, кто в бога верует! Убил!.\r\n.\", но ни к чему не привели эти протесты.\r\nНа другое утро она лежала в постели и прятала от подмастерий свои синяки, а Меркулов ходил по лавкам и, ругаясь с купцами, выбирал подходящее сукно.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс в стиле автора Андреев Л","role":"user"},{"content":"Становились и долго не решались повернуть голову, чтобы осмотреться.\r\nУже трудно было дышать от тесноты, а сзади напирали все новые молчаливые ряды;\r\nи все молчали, и все сумрачно и тревожно ждали, и тесная близость не давала успокоения: локоть прикасался к локтю, а казалось, что человек стоит один в безграничной пустоте.\r\nПривлеченные странными слухами, приехали люди из дальних сел, из чужих приходов;\r\nони были смелее и говорили громко, но скоро умолкали и они, сердясь, удивляясь, но бессильные, как и все, разорвать невидимые узы свинцового молчания.\r\nВсе высокие стрельчатые окна были открыты для воздуха, и в них смотрело медно-красное, угрожающее небо;\r\nоно точно переглядывалось угрюмо из окна в окно и на все бросало металлические сухие отсветы.\r\nИ в этом рассеянном, тяжелом, но ярком свете старая позолота иконостаса блистала тускло и нерешительно, раздражая глаз хаосом и неопределенностью бликов.\r\nЗа одним окном неподвижно и сухо зеленел молодой клен, и много глаз неотступно глядело на его широкие, слегка обвиснувшие листья:\r\nдрузьями казались они, старыми спокойными друзьями среди этого молчания, среди этой сдерживаемой сумятицей чувств, среди этих желтых дразнящих бликов.\r\nИ над всеми обычными, спокойными запахами церкви, над благоуханием ладана и воска царил определенный, отвратительный и страшный запах тления.\r\nТруп быстро разлагался, и к черному гробу, обнимавшему эту расползающуюся массу гниющего и воняющего тела, больно и страшно было подойти.\r\nТолько подойти, а там неподвижно, как самый гроб, стояли четверо: вдова покойного и трое детей.\r\nБыть может, они слышали запах, но не верили ему;\r\nбыть может, они его не слыхали и думали и верили, что хоронят живого - как думают все люди,\r\nкогда одного из них, такого близкого, такого родного, такого неотделимого берет неожиданная и быстрая смерть.\r\nНо они молчали - и молчало все, и медно-красное, угрожающее небо переглядывалось из окна в окно над головами толпы и сеяло сухие, растерянные блики.\r\nКогда началась обедня, торжественно и просто, как всегда, и махнул на толпу кадилом толстый и благодушный дьякон, вздохнулось свободнее, стало веселее и легче.\r\nКое-кто перешепнулся; кое-кто решительно и грузно переступнул затекшими ногами; некоторые, кто ближе к дверям, вышли на паперть отдохнуть и покурить.\r\nНо, куря и спокойно разговаривая о посевах, о грозящей засухе, о деньгах, они внезапно спохватывались и пугались,\r\nчто без них произойдет в церкви что-то важное и неожиданное, бросали недокуренные цигарки и ломились в церковь, раздирая толпу плечами, как клиньями.\r\nИ останавливались:\r\nторжественно и просто шло служение, мирно покряхтывал и откашливался перед началом слов старый дьякон, отыскивал в толпе разговаривающих и грозил им толстым, коротким пальцем.\r\nТе, кто вышли наружу перед концом обедни, заметили, что над лесом, со стороны солнца,\r\nподнималась дымная синеватая туча, слабо темневшая под солнечными лучами - и радостно перекрестились.\r\nБыл среди них и Иван Порфирыч, бледный в как бы больной; он тоже перекрестился, увидев тучу, и тотчас же угрюмо опустил глаза вниз.\r\nВ короткий перерыв между обедней и отпеванием, когда о. Василий переоблачался в черную бархатную ризу, дьякон причмокнул губами и сказал:\r\n- Эх! Хорошо бы ледку, а то очень уж смердит. Да где его возьмешь, льду-то. По-моему, на этот случай хорошо бы при церкви иметь запасец - скажите-ка старосте.\r\n- Смердит? - глухо спросил поп, не оборачиваясь.\r\n- А вы не слышите? Ну и нос же у вас. А я так просто изнемог. Теперь, по летнему времени, этого запаху за неделю не выкурить. Вы послушайте: даже борода пахнет. Ей-богу!\r\nОн поднес к носу кончик седой бороды, понюхал и с неодобрением заключил:\n - Экий народ, право!\r\nНачалось отпевание. И снова свинцовое молчание придавило толпу и каждого приковало к его месту, отделило от людей и отдало в добычу мучительному ожиданию. Читал старый псаломщик.\r\nОн видел смерть того, кто теперь пугал всех из черного гроба;\r\nясно помнил он в невинный кусочек ссохшейся земли, и дубовый куст, качнувший резными листьями,\r\n- в старые, знакомые, омертвевшие слова оживали в его шамкающем рту, били метко и больно.\r\nИ о попе он думал с тревогою и печалью, ибо в эти наступающие часы ужаса один он из всех бывших людей любил о.\r\nВасилия стыдливою и нежною любовью и близок был его великой, мятежной душе.\r\n- \"Воистину суета всяческая, житие же сень и соние: ибо всуе мятется всяк земнородный, яко же рече писание, егда мир приобрящем, тогда во гроб вселимся, идеже вкупе царие и нищие.\r\nТем же Христе боже преставлыпегося раба твоего упокой, яко человеколюбец...\"\r\nВ церкви темнело - буро-синей беспокойной темнотою затмившегося дня, и все почувствовали ее, но долго не замечали глазом.\r\nИ только те, кто неотступно смотрел на дружеские листья клена, видели, как позади их выползало что-то чугунно-серое,\r\nлохматое, взглянуло в церковь мертвыми очами и поползло выше, к кресту.\r\n- \"Где есть мирское пристрастие; где есть привременных мечтание; где есть злато и сребро; где есть рабов множество и молва - вся персть, вся пепел, вся сень.\r\n..\" дрожали горькие слова в старческих дрожащих устах.\r\nТеперь все заметили растущую темноту и обернулись к окнам.\r\nПозади клена небо было черно, и широкие листья перестали зеленеть: бледными сделались они, и уже не было в них, испуганных и оцепеневших, ничего дружеского и спокойного.\r\nНа лица взглянули люди, ища успокоения, и все лица были серо-пепельные, все лица были бледные и чужие.\r\nИ всю, казалось, темноту, молчаливым и широким потоком вливавшуюся в окна, впитали в себя черный гроб и черный священник:\r\nтак черен был немой гроб, так черен был этот высокий, холодный и строгий человек.\r\nУверенно и спокойно двигался он, и чернота одежд его казалась светом среди ослепленной позолоты, пепельносерых лиц и высоких окон, сеявших тьму.\r\nНо минутами непонятное колебание и нерешительность овладевали им;\r\nон замедлял шаги и, вытянув шею, удивленно смотрел на толпу, точно неожиданным чем-то была эта онемевшая толпа в церкви, где привык молиться он один;\r\nпотом забывал толпу, забывал, что он служит, и рассеянно шел в алтарь.\r\nТочно двоилось в нем что-то; точно ждал он слова, приказа или могучего, разрешающего чувства, - а оно не приходило.\r\n- \"Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижду во гробех лежащую, по образу божию созданную, нашу красоту безобразну, бесславну, не имущу вида.\r\nО чудесе! Что сие, еже о нас бысть таинство; како предахомся тлению; како сопрягохомся смерти; воистину бога повелением...\"\r\nСреди сгустившейся тьмы свечи горели ярко, как в сумерках, и уже бросали на лица красноватые отсветы,\r\nи многие заметили этот быстрый и необыкновенный переход от дня к ночи - когда все еще был полдень.\r\nПочувствовал тьму и о.\r\nВасилий, но не понял ее:\r\nему странно почудилось, что это - раннее зимнее утро, когда один он оставался с богом, и одно великое и мощное чувство окрыляло его, как птицу, как стрелу, безошибочно летящую к цели.\r\nИ дрогнул он, не видя, как слепой, но прозревая.\r\nЗамедлили свой бешеный бег тысячи разрозненных, сцепившихся мыслей, тысячи незавершенных чувств:\r\nзамедлили, остановились, замерли - мгновение страшной пустоты, стремительного падения, смерти, - и всколыхнулось в груди что-то огромное, неожиданно радостное, неожиданно прелестное.\r\nЕще строго и веско отбивало первые удары на миг остановившееся сердце, а он уже знал.\r\nЭто оно! Оно - могучее, все разрешающее чувство, повелевающее над жизнью и смертью, приказывающее горам: сойдите с места! И сходят с места старые сердитые горы.\r\nРадость, радость!\r\nОн смотрит на гроб, на церковь, на людей и понимает все, понимает тем чудным проникновением в глубину вещей, какая бывает только во сне и бесследно исчезает с первыми лучами света.\r\nТак вот оно что! Вот великая разгадка! О радость, радость, радость!\r\nЗакинув голову, подняв руки горе, как Моисей, узревший бога, он хохочет беззвучно и грозно,\r\nкороткими спадающими вздохами - видит внизу испуганное лицо дьякона, предостерегающе приподнявшего палец,\r\nвидит съежившиеся спины людей, которые заметили его хохот и поспешно точат ходы в толпе, как черви, и стискивает рот с неожиданной и трогательной пугливостью ребенка.\r\n- Не буду! - шепчет он дьякону, а грозный восторг брызжет огнем изо всех пор его лица. И плачет он, закрывая лицо руками.\r\n- Капелек бы! Капелек бы каких-нибудь, отец Василий! - растерянно шепчет на ухо дьякон и с отчаянием восклицает: - Ах, господи, вот не вовремя-то! Послушайте, отец Василий!..\r\nПоп отымает слегка от лица сложенные руки и искоса, за их прикрытием, смотрит на дьякона - дьякон вздрагивает,\r\nна цыпочках, большими шагами отходит в сторону, налезает животом на решетку и, ощупью найдя дверцу, выходит.\r\n- \"Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему, благодаряще бога, сей бо оскуде от сродства своего, и ко гробу тщится, не к тому пекийся о суетных и о многострастной плоти.\r\nГде ныне сроднице же и друзи; се разлучаемся...\"\r\nВ толпе движение. Некоторые потаенно уходят, не обмениваясь ни словом с остающимися, и уже свободнее становится в потемневшей церкви.\r\nТолько около черного гроба безмолвно толкутся люди, крестятся, наклоняются к чему-то страшному, отвратительному и с страдальческими лицами отходят в сторону.\r\nПрощается с покойником вдова. Она уже верит, что он мертв, и запах слышит, - но замкнуты для слез ее глаза, и нет голоса в ее гортани.\r\nИ дети смотрят на нее - три пары молчаливых глаз.\r\nИ тут заметили, что дьякон растерянно пробирается сквозь толпу, а о. Василий стоит на амвоне и смотрит.\r\nИ те, кто увидели его в это мгновение, навсегда запечатлели в памяти своей его необыкновенный образ.\r\nРуками он с такой силою держался за решетку, что концы пальцев его побелели, как у мертвого;\r\nвытянув шею вперед, всем телом перегнувшись за решетку, он весь одним огромным взглядом устремлялся к тому месту, где стояла вдова и дети.\r\nИ странно: он точно наслаждался ее безмерною мукою - так весел, так ликующ, так дерзко-радостен был его стремительный взор.\r\n- \"Кое разлучение, о братие, кий плач, кое рыдание в настоящем часе;\r\nприидите убо, целуйте бывшего вмале с нами, предается бо гробу, каменем покрывается, во тьму вселяется, с мертвыми погребается и всех сродников и другов ныне разлучается.\r\nЕго же...\"\r\n- Да остановись же, безумец! - прозвучал с амвона стонущий голос. - Разве ты не видишь, что здесь нет мертвых!\r\nИ тут совершилось то мятежное и великое, чего с таким ужасом, так загадочно ожидали все. О.\r\nВасилий отбросил звякнувшую дверцу и через толпу, разрезая пестроту ее одежд своим черным торжественным одеянием, направился к черному, молчаливо ждущему гробу.\r\nОстановился, поднял повелительно правую руку и торопливо сказал разлагающемуся телу:\r\n- Тебе говорю, встань!\r\nБыло смятение, и шум, и вопли, и крики смертельного испуга.\r\nВ паническом страхе люди бросились к дверям и превратились в стадо: они цеплялись друг за друга, угрожали оскаленными зубами, душили и рычали.\r\nИ выливались в дверь так медленно, как вода из опрокинутой бутылки. Остались только псаломщик, уронивший книгу, вдова с детьми и Иван Порфирыч.\r\nПоследний минуту смотрел на попа - и сорвался с места, и врезался в хвост толпы, исторгнув новые крики ужаса и гнева.\r\nСо светлой и благостной улыбкой сожаления к их неверию и страху, весь блистая мощью безграничной веры, о. Василий возгласил вторично, с торжественной и царственной простотою:\r\n- Тебе говорю, встань!\r\nНо неподвижен был мертвец, и вечную тайну бесстрастно хранили его сомкнутые уста. И тишина. Ни звука в опустевшей церкви.\r\nНо вот звонко стучат по камню разбросанные, испуганные шаги: то уходит вдова и ее дети.\r\nЗа ними рысцой бежит старый псаломщик, на миг оборачивается у дверей, всплескивает руками - и снова тишина.\r\n\"Так лучше будет: нехорошо ему, такому, вставать при жене и детях\", - быстро, вскользь думает о. Василий и говорит в третий раз, тихо и строго:\n - Семен! Тебе говорю, встань!\r\nОн медленно опускает руку в ждет. За окном хрустнул кто-то песком, и звук был так близок, точно в гробу раздался он.\r\nОн ждет. Шаги прозвучали ближе, миновали окно и смолкли. И тишина, и долгий, мучительный вздох.\r\nКто вздохнул? Он наклоняется к гробу, в опухшем яйце он ищет движения жизни; приказывает глазами: \"Да откройтесь же!\r\n\" - наклоняется ближе, ближе, хватается руками за острые края гроба,\r\nпочти прикасается и посинелым устам и дышит в них дыханием жизни - и смрадным, холодно-свирепым дыханием смерти отвечает ему потревоженный труп.\r\nОн молча отшатывается - и на мгновение видит и понимает все.\r\nСлышит трупный запах; понимает, что народ бежал в страхе, и в церкви только он да мертвец; видит, что за окнами темно, но не догадывается - почему, и отворачивается.\r\nМелькает воспоминание о чем-то ужасно далеком, о каком-то весеннем смехе, прозвучавшем когда-то и смолкшим.\r\nВспоминается вьюга. Колокол и вьюга. И неподвижная маска идиота. Их двое, их двое, их двое...\r\nИ снова исчезает все. Потухшие глаза разгораются холодным, прыгающим огнем, жилистое тело наполняется ощущением силы и железной крепости.\r\nИ, спрятав глаза под каменною аркой бровей, он говорит спокойно-спокойно, тихо-тихо, как будто разбудить кого-то боится:\r\n- Ты обмануть меня хочешь?\r\nИ молчит, потупив глаза, точно ответа ждет.\r\nИ снова говорит тихо-тихо, с той зловещей выразительностью бури, когда уже вся природа в ее власти, а она медлит и царственно нежно покачивает в воздухе пушинку:\r\n- Так зачем же я верил? Так зачем же ты дал мне любовь к людям и жалость - чтобы посмеяться надо мною?\r\nТак зачем же всю жизнь мою ты держал меня в плену в рабстве, в оковах? Ни мысли свободной! Ни чувства! Ни вздоха! Все одним тобою, все для тебя.\r\nОдин ты! Ну, явись же - я жду!\r\nИ в позе гордого смирения он ждет ответа - один перед черным, свирепо торжествующим гробом, один перед грозным лицом необъятной и величавой тишины.\r\nОдин. Неподвижными остриями вонзаются в мглу огни свечей, и где-то далеко напевает, удаляясь, вьюга: их двое, их двое... Тишина.\r\n- Не хочешь?\r\n- спрашивает он все так же тихо и смиренно и внезапно кричит бешеным криком, выкатывая глаза,","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Гончаров И","role":"user"},{"content":"Чего в нем нет! английские иглы, ножи и прочие стальные вещи, английские бумажные и шерстяные ткани, сукна; их же бронза, фарфор, ирландские полотна.\r\nСожалеть ли об этом или досадовать - право, не знаю.\r\nОно досадно, конечно, что англичане на всякой почве, во всех климатах пускают корни, и всюду прививаются эти корни.\r\nЕще досаднее, что они носятся с своею гордостью как курица с яйцом и кудахтают на весь мир о своих успехах;\r\nнаконец, еще более досадно, что они не всегда разборчивы в средствах к приобретению прав на чужой почве,\r\nчто берут, чуть можно, посредством английской промышленности и английской юстиции;\r\nа где это не в ходу, так вспоминают средневековый фаустрехт - всё это досадно из рук вон.\r\nНо зачем не сказать и правды?\r\nНе будь их на Мадере, гора не возделывалась бы так деятельно, не была бы застроена такими изящными виллами, да и дорога туда не была бы так удобна;\r\nнарод этот не одевался бы так чисто по воскресеньям.\r\nНе даром он говорит по-английски: даром южный житель не пошевелит пальцем, а тут он шевелит языком, да еще по-английски.\r\nАнгличанин дает ему нескончаемую работу и за всё платит золотом, которого в Португалии немного.\r\nКонечно, в другом месте тот же англичанин возьмет сам золото, да еще и отравит, как в Китае например... Но теперь не о Китае речь.\r\nНа одной вилле, за стеной, на балконе, я видел прекрасную женскую головку;\r\nона глядела на дорогу, но так гордо, с таким холодным достоинством, что неловко и нескромно было смотреть на нее долго.\r\nГолубые глаза, льняные волосы: должно быть, мисс или леди, но никак не синьора.\r\nОднако я устал идти пешком и уже не насильно лег в паланкин, но вдруг вскочил опять: подо мной что-то было: я лег на связку с бананами и раздавил их.\r\nЯ хотел выбросить их, но проводники взяли, разделили поровну и съели.\r\nМы продолжали подниматься по узкой дороге между сплошными заборами по обеим сторонам.\r\nКое-где между зелени выглядывали цветы, но мало. А зима, говорит консул. Хороша зима: олеандр в цвету!\r\nВдруг в одном месте мы вышли на открытую со всех сторон площадку. Португальцы поставили носилки на траву. \"Bella vischta, signor!\" - сказали они.\r\nВ самом деле, прекрасный вид! Описывать его смешно. Уж лучше снять фотографию: та по крайней мере передаст все подробности.\r\nМы были на одном из уступов горы, на половине ее высоты...\r\nи того нет: под ногами нашими целое море зелени, внизу город, точно игрушка;\r\nтам чуть-чуть видно, как ползают люди и животные, а дальше вовсе не игрушка - океан; на рейде опять игрушки - корабли, в том числе и наш.\r\nНе хотелось уходить оттуда, а пора, да и жарко. Но я всё стоял.\r\n\"Bella vischta! - сказал я португальцам и потом прибавил: - Grazia\", не зная, как сказать им \"благодарю\". Они поклонились мне, значит, поняли.\r\nМожно снять посредством дагерротипа, пожалуй, и море, и небо, и гору с садами, но не нарисуешь этого воздуха, которым дышит грудь, не передашь его легкости и сладости.\r\nМного рассказывают о целительности воздуха Мадеры: может быть, действие этого воздуха на здоровье заметно по последствиям;\r\nно сладостью, которой он напитан, упиваешься, лишь только ступишь на берег.\r\nЯ дышал, бывало, воздухом нагорного берега Волги и думал, что нигде лучшего не может быть. Откроешь утром в летний день окно, и в лицо дунет такая свежая, здоровая прохлада.\r\nНа Мадере я чувствовал ту же свежесть и прохладу волжского воздуха, который пьешь, как чистейшую ключевую воду, да, сверх того, он будто растворен.\r\n.\r\n.\r\nмадерой, скажете вы?\r\nНет, тонкими ароматами этой удивительной почвы, питающей северные деревья и цветы рядом с тропическими,\r\nна каждом клочке земли в несколько сажен, и не отравляющей воздуха никаким ядовитым дыханием жаркого пояса.\r\nВ этом состоит особенность и знаменитость острова.\r\nКажется, ни за что не умрешь в этом целебном, полном неги воздухе, в теплой атмосфере, то есть не умрешь от болезни, а от старости разве, и то когда заживешь чужой век.\r\nОднако здесь оканчивает жизнь дочь бразильской императрицы, сестра царствующего императора.\r\nНо она прибегла к целительности здешнего воздуха уже в последней крайности, как прибегают к первому знаменитому врачу - поздно: с часу на час ожидают ее кончины.\r\nПортугальцы с выражением глубокого участия сказывали, что принцесса - \"sick, very sick (очень плоха)\" и сильно страдает.\r\nОна живет на самом берегу, в красивом доме, который занимал некогда блаженной памяти его императорское высочество герцог Лейхтенбергский.\r\nКапитан над портом, при посещении нашего судна, просил не салютовать флагу, потому что пушечные выстрелы могли бы потревожить больную.\r\nХороша зима! А кто ж это порхает по кустам, поет? Не наши ли летние гостьи? А там какие это цветы выглядывают из-за забора? Бывают же такие зимы на свете!\r\nМеня понесли с горы другою дорогою, или, лучше сказать, тропинкою, извилистою, узенькою, среди неогороженных садов и виноградников, между хижин.\r\nВо всю дорогу в глазах была та же картина, которую вытеснят из памяти только такие же, если будут впереди.\r\nНам попадались всё рослые португальцы. Женщины, особенно старые, повязаны платками, и в этом наряде - точь-в-точь наши деревенские бабы.\r\nМы опять остановились у виноградника; это было уже в третий и, как я объявил, в последний раз.\r\nЧетвертый час - надо было торопиться к обеду. В небольшом домике, или сарае с скамьями, был хозяин виноградника или приказчик; тут же были две женщины.\r\nМне бросилась в глаза красота одной, южная и горячая.\r\nОна была высокого роста, смугла, с ярким румянцем, с большими черными глазами и с косой, которая, не укладываясь на голове, падала на шею, - словом, как на картинах пишут римлянок.\r\nДругую я едва заметил, хотя она беспрестанно болтала и смеялась. Она была... старуха.\r\nПрежде нежели я сел на лавку, проводники мои держали уже по кружке и пили. \"A signor не хочет вина?\" - спросил хозяин.\r\nЯ покачал головой. \"А за здоровье синьоры?\" - спросил он, заметив, что я пристально изучаю глазами красавицу.\r\n\"Вино это нехорошо; красавица лучше стоит\", - сказал я. Едва мальчишки перевели ему это, как он вышел вон и вскоре воротился с кружкой другого вина.\r\nОн с гордостью и уверенностью подал мне кружку и что-то сказал, чего я не понял. Я поклонился красавице и попробовал.\r\n\"Да, это не то вино, что подавали проводникам: это положительно хорошая мадера\". Я с удовольствием выпил глотка два и передал кружку красавице.\r\nОна отпила немного, но я сделал ей знак, чтоб она продолжала; она смеялась и отговаривалась; хозяин сказал что-то, и она кончила кружку.\r\n\"А за эту?\" - сказали проводники. Я обернулся: старуха сидела уже подле меня. Принесли и еще кружку; я опять попробовал за здоровье старой португалки.\r\nБлагодарностям не было конца. Все вышли меня провожать, и хозяин, и женщины, награждая разными льстивыми эпитетами.\r\nМы быстро спустились в город, промчались мимо домов, нескольких отелей, между прочим французского, через площадь. На дороге перегнали меня наши спутники верхом.\r\nПо дороге пришлось проходить через рынок.\r\nОн живо напомнил мне сцену из \"Фенеллы\": такая же толпа мужчин и женщин, пестро одетых, да еще, вдобавок, были тут негры, монахи; всё это покупает и продает.\r\nРынок заставлен корзинами с фруктами, с рыбой; тут стоймя приставлены к дверям лавок связки сахарного тростника, который режут кусками и продают простому народу как лакомство.\r\nВезде лежат кучи зелени, овощей.\r\nВдруг вижу знакомое лицо: это наш спутник, который закупает провизию. Но отчего у него постное лицо? Меня поднесли к нему. \"Ах, это вы?\" - сказал он, прищурясь и вглядываясь в меня.\r\n\"А это вы? - сказал я, - что вы так невеселы?\" - \"Да вот поглядите, - отвечал он, указывая на быка, которого я в толпе народа и не заметил, - что это за бык?\r\nВ Англии собаки больше: и десяти пудов нет\".\r\n- \"Ну, пойдемте к консулу обедать, - сказал я, - и попробуем, каковы эти быки на вкус\". Он вздохнул, и мы отправились. Быки здесь в самом деле мелки, но говядина очень хороша.\r\nНа дворе у консула оба носильщика, спустив меня с носилок, протянули ко мне руки, а за ними мальчишки.\r\n\"Сколько они просят?\" - спросил я консула, который смотрел в окно. Он поговорил с ними. \"Дорого просят: три доллара, - сказал он.\r\n- Как далеко вы были? где?\" Но почем я знал, где я был? Я отдал ему фунт стерлинг и просил заплатить и носильщикам, и мальчишкам.\r\nПолучив деньги, мальчишки быстро скрылись со двора, а носильщики протянули опять руки. \"Чего им?\" - спросил я консула.\r\n\"Пустое, не надо! - кричал консул, махая им рукой, - идите, идите! На водку еще просят. Не давайте...\r\n\" - \"Да они три раза взяли с меня натурою, - сказал я, - теперь вот...\" Я бросил им по мелкой монете.\r\nОни быстро подобрали и с поклонами, быстрее мальчишек, исчезли со двора.\r\nА всё на русского человека говорят, что просит на водку: он точно просит; но если поднесут, так он и не попросит;\r\nа жителю юга, как вижу теперь, и не поднесут, а он выпьет и все-таки попросит на водку.\r\nЯ застал хозяйку в саду. С ней была пожилая дама, вся в черном, начиная с чепца до ботинок; и сама хозяйка тоже; они, должно быть, в трауре.\r\nХозяйка представила меня старушке: \"My mother (матушка)\", - сказала она.\r\nСад маленький, но чего тут не было? Кофейные деревья, бананы, ананасы, множество цветов.\r\nХозяйка сорвала одну кофейную почку, открыла и показала нам внутри два уже сформировавшиеся кофейные зерна.\r\n\"Как жаль, что теперь зима! - говорила она, а муж переводил.\r\n- Ничего нет! Вот ананасы еще не поспели, - и она указала на гряду известной вам зелени ананасов. - К десерту нечего подать.\r\nОдни только бананы!\" Зима! Как жаль, что этакая зима! До какой степени могут избаловаться люди! \"А это что?\r\nпосмотрите-ка, ведь это наш зеленый лук!\" - сказал Бутаков, сорвал пучок, и мы с ним отведали нашего северного плода.\r\nКонсул познакомил нас с сыном, молодым человеком лет двадцати с небольшим. Он только что воротился из Франции, где учился медицине.\r\nЯ всё думал, как обедают по-португальски, и ждал чего-нибудь своего, оригинального;\r\nно оказалось, что нынче по-португальски обедают по-английски: после супа на стол разом поставили ростбиф, котлеты и множество блюд со всякой зеленью - всё явления знакомые.\r\nВ этом почти и состоял весь обед. Главным украшением его было вино и десерт. Вино, разумеется, мадера, красная и белая.\r\nИ та, и другая превосходного качества, особенно красная, как рубин, которая называется здесь тинто. Лучше, кажется, и не выдумаешь вина.\r\nПравда, я пил в Петербурге однажды вино, привезенное в подарок отсюда же, превосходное, но другого рода, из сладких вин, известное под названием мальвази-мадеры.\r\nКрасная мадера не имеет ни малейшей сладости;\r\nэто капитальное вино и нам показалось несравненно выше белой, madeire secco, которую мы только попробовали, а на другие вина и не смотрели.\r\nДесерт состоял из апельсинов, варенья, бананов, гранат;\r\nеще были тут называемые по-английски кастард-эппльз (custard apples) плоды, похожие видом и на грушу, и на яблоко, с белым мясом, с черными семенами.\r\nИ эти были неспелые. Хозяева просили нас взять по нескольку плодов с собой и подержать их дня три-четыре и тогда уже есть. Мы так и сделали.\r\nДействительно, нет лучше плода: мягкий, нежный вкус, напоминающий сливочное мороженое и всю свежесть фрукта с тонким ароматом.\r\nПлод этот, когда поспеет, надо есть ложечкой. Если не ошибаюсь, по-испански он называется нона.\r\nОбед тянулся довольно долго, по-английски, и кончился тоже по-английски:\r\nхозяин сказал спич, в котором изъявил удовольствие, что второй раз уже угощает далеких и редких гостей, желал счастливого возвращения и звал вторично к себе.\r\nУже в сумерки простились мы с португальским семейством, оказавшим нам гостеприимство. Этот день, вырванный из береговой жизни, надолго разлил чувство удовольствия между нами.\r\nВнезапно развернувшаяся перед нами картина острова, жаркое солнце, яркий вид города, хотя чужие,\r\nно ласковые лица - всё это было нежданным, веселым, праздничным мгновением и влило живительную каплю в однообразный, долгий путь.\r\nЯ забыл о прошедших неудобствах и покойнее смотрел на будущие.\r\nНигде человек не бывает так жалок, дерзок и по временам так внезапно счастлив, как на море. Хозяйка дала нам по букету цветов.\r\nЯ сказал, что отошлю свой, в подарок от нее, русским женщинам. Она поверила и нарвала мне еще. Я только сел в шлюпку и пустил букет в море.\r\n\"Что же это? как можно?\" - закричите вы на меня... \"А что ж с ним делать? не послать же в самом деле в Россию\". - \"В стакан поставить да на стол\".\r\n- \"Знаю, знаю. На море это не совсем удобно\". - \"Так зачем и говорить хозяйке, что пошлете в Россию?\" Что это за житье - никогда не солги!\r\nНо пора кончить это письмо... Как? что?.\r\n.\r\nА что ж о Мадере: об управлении города, о местных властях, о числе жителей, о количестве выделываемого вина, о торговле: цифры, факты - где же всё?\r\nВправе ли вы требовать этого от меня? Ведь вы просили писать вам о том, что я сам увижу, а не то, что написано в ведомостях, таблицах, календарях.\r\nЗдесь всё, что я видел в течение 10-ти или 12-ти часов пребывания на Мадере. Жителей всех я не видел, властей тоже и даже не успел хорошенько посетить ни одного виноградника.\r\nКогда мы сели в шлюпку, корабль наш был верстах в пяти; он весь день то подходил к берегу, то отходил от него.\r\nТеперь чуть видны были паруса. Ветер дул северный и довольно свежий, но ровный.\r\nБыло тепло; северный холод не доносился до берегов Мадеры. Я глядел всё назад, на остров: мне хотелось навсегда врезать его в память. Между тем темнота наступала быстро.\r\nОблака подвигались на высоту пика, потом вдруг обнажали его вершину, а там опять скрывали ее; казалось, надо было ожидать бури, но ничего не было: тучи только играли с горами.\r\nЯ обернулся на Мадеру в последний раз: она вся закуталась, как в мантию, в облака, как будто занавес опустился на волшебную картину, и лежала далеко за нами темной массой;\r\nвпереди довольно уже близко неслась на нас другая масса - наш корабль.\r\nЯ послал к вам коротенькое письмо с Мадеры, а это пошлю из первого порта, откуда только ходит почта в Европу; а откуда она не ходит теперь? \n До свидания.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги 01 Записки об уженье рыбы автора Аксаков С","role":"user"},{"content":"Крупный головль большею частью берет со дна;\r\nклев его необыкновенно быстр, и он почти всегда сам себя подсекает и потом стремительно выскакивает наружу, мечется, на удочке, как бешеный, и выпрыгивает иногда весь из воды.\r\nРыбак должен стараться предупредить все эти опасные проделки и, угадав по быстроте движений, что у него взял головль,\r\nне пускать его со дна наружу, пока он не утомится и не присмиреет, иногда погружая для этого конец удилища в воду.\r\nНет рыбы его сильнее, бойчее, быстрее, неутомимее.\r\nОгромный головль на удочке -- великолепное зрелище!\r\nСамый опытный, искусный рыбак не без страха смотрит на его быстрые, как молния, неусмиряющиеся прыжки и тогда только успокоится, когда подхватит сачком.\r\nГоловлей удят и без грузила и без наплавка, на наплавную удочку средней величины, насаживая на крючок кобылку, жучка, муху или навозного червяка;\r\nэто уженье производится на быстрых течениях реки; попадаются преимущественно средние головлики и редко крупные; впрочем, большого головля на такую лесу почти невозможно выудить.\r\nХотя он сходен вкусом с язем, но как-то чище, деликатнее.\r\nУженье больших головлей я считаю первоклассным уженьем как по осторожности, необыкновенной быстроте и бойкости их, так и потому, что они берут редко:\r\nпоймать двух, трех крупных головлей в одно утро -- богатая, даже великолепная добыча.\r\nНо отчего так редко берут большие головли, тогда как, вероятно, каждому охотнику случалось видать их гораздо более, чем другой крупной рыбы -- это разрешить я никак не могу.\r\nГоловли всегда и везде приводили меня в отчаяние -- на реках Оренбургской, Симбирской, Пензенской и Московской губерний.\r\nВсего обиднее видеть их иногда гуляющих стаями в полдень, по самой поверхности воды, иногда лежащих на каменистом или песчаном неглубоком дне речного, как стекло прозрачного переката!\r\nПод самый рот подводишь им все любимые насадки: раков, огромных земляных червей, жирного сальника, пескаря -- все понапрасну! Точно и не видят!\r\nИногда вдруг один подойдет, как будто понюхает (и займется дух от ожидания у охотника), толкнет рылом насадку и отойдет прочь!\r\nИногда случалось, что кусок опустится прямо на головля, лежащего на дне, и что же?\r\nОтодвинется немножко в сторону и ляжет опять на песок, пошевеливая, как кормовым веслом, черным хвостом своим.\r\nРыбаки обыкновенно объясняют это тем, что головли видят охотника и не берут из осторожности.\r\nНо бог знает, справедливо ли это объяснение: сторожкая, пугливая рыба, увидев какую бы то ни было движущуюся фигуру, может уплыть прочь, спрятаться -- это понятно;\r\nно дальнейших соображений осторожности я не признаю: почему же головли берут редко и в глубоких местах, в воде непрозрачной, где рыбака решительно не видно?\r\nНет, тут должны быть другие причины, которых мы не знаем.\r\nГоворя о головле, считаю не лишним рассказать случай, служащий доказательством, что никогда не должно брать рукою за лесу, вытаскивая большую рыбу, о чем я упомянул выше.\r\nУдил я один раз после обеда рано весною в верху большого пруда (то есть в материке), заросшего камышами. Я стоял на узкой стрелке: так назывался мыс, залитый с трех сторон водою.\r\nКрупная рыба еще не начинала брать.\r\nТри мои большие удочки лежали неподвижно; наконец, тронуло на белого червя (сальника); два раза стаскивало, в третий раз я как-то ловко подсек и вытащил головлика.\r\nВидя, что крупная рыба не берет, я откинул большую удочку, взял среднюю, в шесть волосков, насадил маленького сальника и закинул.\r\nНе успел я положить удилища, как наплавок исчез... подсекаю -- огромная рыба!.. Гибкое удилище согнулось в кольцо до самой руки.\r\nСначала, по быстроте прямолинейных движений, я подумал, что это щука;\r\nно рыба не замедлила меня разуверить: огромный головль, какого я ни прежде, ни после не видывал, вылетел на поверхность воды и начал свои отчаянные прыжки.\r\n.. Тонкая леса моя была так крепка, удилище так гнутко, я водил так осторожно, что через полчаса головль утомился.\r\nЯ подвел его к берегу, чтобы подхватить сачком, но сачок был мал и мелок, рыба в нем не умещалась.\r\n[Вот доказательство сказанного мною выше, что сачок всегда должен быть глубок и не мал.]\r\nМежду тем вдруг головль сделал отчаянный прыжок и выскочил на густую осоку, которая свесилась с берега и была поднята подтопившею его водою:\r\nстоило только осторожно взять головля рукой или накрыть его сачком и вытащить на берег таском;\r\nно я, столь благоразумный, терпеливый, можно сказать искусный рыбак, соблазнился тем,\r\nчто рыба лежит почти на берегу, что надобно протащить ее всего какую-нибудь четверть аршина до безопасного места,\r\nсхватил за лесу рукою и только натянул ее -- головль взметнулся, как бешеный, леса порвалась, и он перевалился в воду.\r\n.\r\n.\r\nЯ потерял такую драгоценную для охотника, особенно в такое раннее весеннее время, добычу, что буквально был в отчаянии,\r\nда и до сих пор не могу вспомнить этой потери равнодушно, хотя впоследствии утешил себя тем, что написал идиллию \"Рыбачье горе\".\r\n..\r\n12. ЛЕЩ\r\nОпределить с точностью происхождение его имени довольно трудно.\r\nЛегко быть может, что слова лещедь, лещедка произошли от одного корня с именем леща, ибо у широкой и плоской лещеди есть с ним некоторое подобие;\r\nлещедкой же называется расколотый пенек дерева или сучка, в который ущемляется все то, что надобно придавить, сделать плоским.\r\nКруглой, плоской, широкой своей фигурой лещ отличается от всех других рыб: голова у него небольшая, особенно кажется такою по ширине склада;\r\nрот еще меньше относительно величины всего тела.\r\nЛещи бывают огромной величины и весу: достигают почти аршинной длины, двух четвертей ширины и в то же время только до двух вершков толщины в спине.\r\nЯ от многих слыхал, что лещи попадаются в восьмнадцать фунтов, но сам не видал больше двенадцати фунтов.\r\nОни бывают желтовато-золотистого и серовато-серебристого цвета, но первые редки; брюхо -- белое.\r\nЧешуя на них крупная, хвост и перья сизые и очень небольшие, глаза белые, с темными зрачками. Фигура леща неприятна, она представляет что-то уродливое.\r\nОн не сносит воды холодной и появляется в реках после всех рыб; преимущественно водится во множестве в реках тихих, глубоких, тинистых, имеющих много плес и заливов;\r\nособенно любит большие пруды и озера; икру мечет в апреле, в самое водополье.\r\nЯ помню, что в реке Бугуруслане, Оренбургской губернии, когда она была еще мало заселена, сначала водилось много головлей и мало язей;\r\nпотом развелось множество язей, а головлей стало мало;\r\nлещи же, сколько их ни пускали в пруд, никак не разводились, хотя верст двадцать ниже, где наша река впадает в другую, именно в Насягай, лещей было довольно.\r\nТеперь же и в пруде Бугуруслана и по всей реке лещей развелось множество.\r\n[Эта перемена произошла через сорок лет.]\r\nОчевидно, что прозрачная и необыкновенно холодная вода реки от многих мельниц и новых поселений постепенно делалась мутнее, теплее, так что, наконец, стали в ней держаться лещи.\r\nВпрочем, был употреблен для разведения их тот способ, О котором я говорил в статье \"О рыбах вообще\". -- Небольшие лещи называются подлещиками.\r\nИные считают их особою породою рыбы, но, по-моему, это несправедливо.\r\nВесной, едва реки начнут входить в берега и воды проясняться, как начинается самый жадный клев лещей,\r\nпотому что они тощи, голодны после извержения икры и молок, как и всякая рыба, а корму еще мало.\r\nОни берут на червяка навозного и земляного, но всего охотнее на первого.\r\nВпрочем, их можно прикормить хлебом и распаренными зернами; они хорошо берут на размоченный горох.\r\nДля уженья, если оно производится в реках, избираются места тихие и глубокие, всего лучше заводи и заливы.\r\nВ прудах и озерах можно выбирать место какое угодно, но, разумеется, глубокое, имеющее гладкое, покатое дно и удобный берег для вытаскивания добычи.\r\nВ некоторых водах они водятся в таком изобилии и с весны клюют так охотно и верно, что их можно выудить невероятное количество.\r\nЯ разумею лещей средних: очень крупные берут всегда редко.\r\nУдить надобно со дна, на две и на три удочки; лещ берет тихо и ведет наплавок, не вдруг его погружая: всегда успеешь схватить удилище и подсечь.\r\nУдочки лучше употреблять большие, а крючки средние, насаживая по нескольку червяков навозных или по одному, ибо лещ берет без церемонии на обе насадки.\r\nПервые его порывы на удочке бывают очень сильны, но он скоро утомляется и всплывает наверх, как деревянный заслон:\r\nтут весьма удобно подвести его к берегу, подхватить сачком и даже просто взять рукою.\r\nЭто я говорю о лещах средней величины, то есть около четырех фунтов.\r\nНо первые движения огромного леща, то есть фунтов около восьми, десяти, так порывисты и упорны,\r\nчто надобно крепкую лесу, очень гнуткое удилище и много уменья и ловкости, чтобы выдержать их благополучно.\r\nВот для чего лучше употреблять удочки большого разбора.\r\nГоворю это по рассказам, я сам мало уживал лещей, и не тяжеле пяти фунтов. Многие охотники страстно любят весенний клев лещей, который продолжается недели две.\r\nБез всякого сомнения, чем рыба больше, тем лестнее ее выудить, а потому и огромные лещи, которые берут не часто, представляют для охотника заманчивое уженье;\r\nно тасканье лещей мелких, то есть подлещиков, весом фунтов до двух, которые берут беспрестанно, до чрезвычайности верно и однообразно,\r\nсейчас всплывают наверх, и неподвижные вытаскиваются на берег, как деревянные щепки, -- по-моему, совсем невесело:\r\nя пробовал такое уженье, и оно мне не понравилось.\r\nДля меня гораздо приятнее выудить леща, между многими другими рыбами, в продолжение лета и в начале осени, когда уже он берет редко.\r\nЛещи бывают очень жирны, если хотите вкусны, но как-то грубо приторны, а большие -- и жестки;\r\nвпрочем, изредка можно поесть с удовольствием бок жареного леща, то есть ребры, начиненные кашей: остальные части его тела очень костливы.\r\n13. САЗАН\r\nПроизводства его имени сделать не умею; уж полно, русское ли оно? Сазан очень красивая рыба, достигающая пудового веса.\r\nПрежде я и не слыхивал, чтобы сазаны водились в реках, средней величины.\r\nВ Оренбургскую, Симбирскую и другие низовые губернии обыкновенно их привозили зимою в значительном количестве с больших рек и преимущественно с Урала,\r\nв который набиваются они со взморья в таком невероятном множестве, что оно может показаться баснословным.\r\nНо лет двадцать тому назад в реке Свияге, протекающей под самым Симбирском, вдруг появились сазаны;\r\nсначала средней величины и крупные, а впоследствии уже развелось и множество мелких.\r\nНе утверждаю за верное, но мне сказывали, что в верховье этой самой реки у какого-то помещика был огромный пруд,\r\nне уходивший лет сорок, в котором он развел сазанов (карпий) в изобилии;\r\nно вдруг этот пруд прорвало, сазаны ушли и распространились по всей реке.\r\nКонечно, всего ближе было зайти сазанам из Волги, в которую Свияга впадает; но почему же они не заходили прежде?\r\nКак бы то ни было, но появление сазанов открыло новое превосходное уженье для симбирских рыбаков-охотников.\r\nЧерез несколько лет уже появились сазаны и в других небольших реках Симбирской и даже Пензенской губернии.\r\nМне самому удалось выудить несколько сазанов от трех до четырех фунтов. Без сомнения, они бойчее на удочке всякой другой рыбы.\r\nСазан берет тихо и везет наплавок с возрастающей скоростью, не вдруг погружая его в воду;\r\nно как скоро вы его подсечете, он бросается с невероятною быстротой прямо от вас, диагонально поднимаясь кверху и вытягивая в прямую линию лесу и удилище.\r\nНе ожидая начала такого маневра, я потерял несколько сазанов и крючков; довольно толстые лесы в одну минуту были порваны.\r\nДля уженья крупных сазанов употребляют удочки самого большого размера и особенно крепкие лесы. Сазан клюет только на навозного и земляного червяка.\r\nСамый лучший клев -- весною.\r\nСазан очень красив: он покрыт необыкновенно крупною, темно-желто-золотистою чешуей;\r\nкажется, будто по золотому полю он весь усыпан гвоздиками с темными шляпками, что напоминает красивую чешую головля.\r\nОн довольно широк, при первом взгляде имеет некоторое сходство с карасем, но горбатее, уже и длиннее его;\r\nоколо краев рта имеет два толстые, короткие и мягкие уса, оканчивающиеся кругловатыми и плоскими головками.\r\nСазана я решительно признаю за одну и ту же рыбу с карпией по совершенному их сходству во всем, хотя говорю о каждой особо.\r\nУ большого сазана мясо несколько грубо, а мелкие сазаны очень вкусны.\r\n14. КАРП, ИЛИ КАРПИЯ\r\nКарп -- имя иностранное, а карпия -- переделанное на русский лад.\r\nГоворя о сазане, я уже сказал, что он и карпия -- одна и та же рыба, с тою разницею, что карпия в прудах имеет цвет не яркий,\r\nа серовато-грязный и не достигает такой огромной величины, как сазаны, водящиеся в больших реках и особенно в их устьях, при впадении в море;\r\nв Астрахани, например, улов сазанов бывает невероятно велик и замечателен как по множеству, так и по крупноте их.\r\nВ самой Москве много водилось карпий в разных прудах, особенно в Пресненских и прудах Дворцового сада, который ныне принадлежит Кадетскому корпусу.\r\nВ окрестностях Москвы редко найдешь хороший пруд, проточный или непроточный, все равно, лишь бы довольно большой, в котором бы не были разведены карпии.\r\nВ прудах, долго не чищенных и заглохших тиной, карпии переводятся;\r\nнередко дохнут они в прудах и оттого, что в продолжение долгих зим не заботятся о достаточном количестве ежедневных прорубей, отчего вода сдыхается и портится.\r\n-- Карпии охотно клюют на земляного и навозного червяка. На удочке очень бойки и сильны, клюют больше со дна.\r\nЯ не слыхивал, чтоб около Москвы попадались карпии в реках, пойманные же в прудах часто пахнут тиной, если дно в них тинисто.\r\nВпрочем, их можно так же, как карасей, сажать в прорезные сажалки, в проточную свежую воду: они скоро потеряют запах тины и получат свой обыкновенный приятный вкус.\r\nКарпии, разводимые в прудах, легко приучаются к прикормке в назначенный час и в назначенном месте;\r\nесли во время их кормления звонить постоянно в колокольчик, то они так к нему привыкнут, что станут собираться на звон колокольчика даже и не в урочное время.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги 11 Рассказы и повести 1888-1891 годов, часть 1 автора Чехов А","role":"user"},{"content":"Пока наши отношения к народу будут носить характер обычной благотворительности,\r\nкак в детских приютах или инвалидных домах, до тех пор мы будем только хитрить, вилять, обманывать себя и больше ничего.\r\nОтношения наши должны быть деловые, основанные на расчете, знании и справедливости.\r\nМой Васька всю свою жизнь был у меня работником; у него не уродило, он голоден и болен. Если я даю ему теперь по 15 коп.\r\nв день, то этим я хочу вернуть его в прежнее положение работника, то есть охраняю прежде всего свои интересы, а между тем эти 15 коп.\r\nя почему-то называю помощью, пособием, добрым делом. Теперь будем говорить так.\r\nПо самому скромному расчету, считая по 7 коп. на душу и по 5 душ в семье, чтобы прокормить 1000 семейств, нужно 350 руб.\r\nв день. Этой цифрой определяются наши деловые обязательные отношения к 1000 семейств.\r\nА между тем мы даем не 350 в день, а только 10 и говорим, что это пособие, помощь, что за это ваша супруга и все мы исключительно прекрасные люди, и да здравствует гуманность.\r\nТак-то, душа моя! Ах, если бы мы поменьше толковали о гуманности, а побольше бы считали, рассуждали да совестливо относились к своим обязательствам!\r\nСколько среди нас таких гуманных, чувствительных людей, которые искренно бегают по дворам с подписными листами, но не платят своим портным и кухаркам.\r\nЛогики в нашей жизни нет, вот что! Логики!\r\nМы помолчали. Я мысленно сделал расчет и сказал:\n - Я буду кормить тысячу семейств в продолжение двухсот дней. Вы приезжайте завтра поговорить.\r\nЯ был доволен, что это вышло у меня просто, и был рад, что Соболь ответил мне еще проще:\n - Ладно.\n Мы заплатили, что нужно, и вышли из трактира.\r\n- Люблю так путаться, - сказал Соболь, садясь в сани. - Экчеленца, одолжите спичку: я свои в трактире забыл.\r\nЧерез четверть часа его пара отстала, и сквозь шум метели уже не слышно было его звонков.\r\nПриехав домой, я прошелся по своим комнатам, стараясь обдумать и возможно яснее определить себе свое положение; у меня не было готово для жены ни одной фразы, ни одного слова.\r\nГолова не работала.\r\nНе придумав ничего, я отправился вниз к жене.\r\nОна стояла у себя в комнате всё в том же розовом капоте и в той же позе, как бы загораживая от меня свои бумаги. Лицо ее выражало недоумение и насмешку.\r\nВидно было, что она, узнав о моем приезде, приготовилась не плакать, не просить и не защищать себя, как вчера, а смеяться надо мною, отвечать мне презрением и поступать решительно.\r\nЛицо ее говорило: если так, то прощайте.\r\n- Natalie, я не уехал, - сказал я, - но это не обман. Я с ума сошел, постарел, болен, стал другим человеком - как хотите думайте...\r\nОт прежнего самого себя я отшатнулся с ужасом, с ужасом, презираю и стыжусь его, а тот новый человек, который во мне со вчерашнего дня, не пускает меня уехать.\r\nНе гоните меня, Natalie!\r\nОна пристально посмотрела мне в лицо, поверила, и в ее глазах блеснуло беспокойство.\r\nОчарованный ее присутствием, согретый теплом ее комнаты, я бормотал как в бреду, протягивая к ней руки:\r\n- Я говорю вам: кроме вас, у меня никого нет близких. Я ни на одну минуту не переставал скучать по вас, и только упрямое самолюбие мешало мне сознаваться в этом.\r\nТого прошлого, когда мы жили как муж и жена, не вернешь, и не нужно, но вы сделайте меня вашим слугой, возьмите все мое состояние и раздайте его, кому хотите.\r\nЯ покоен, Natalie, я доволен... Я покоен.\r\nЖена, пристально и с любопытством смотревшая мне в лицо, вдруг тихо вскрикнула, заплакала и выбежала в соседнюю комнату. Я пошел к себе наверх.\r\nЧерез час я уже сидел за столом и писал \"Историю железных дорог\", и голодающие не мешали мне делать это. Теперь я уже не чувствую беспокойства.\r\nНи те беспорядки, которые я видел, когда на днях с женою и с Соболем обходил избы в Пестрове,\r\nни зловещие слухи, ни ошибки окружающих людей, ни моя близкая старость - ничто не беспокоит меня.\r\nКак летающие ядра и пули на войне не мешают солдатам говорить о своих делах, есть и починять обувь, так и голодающие не мешают мне покойно спать и заниматься своими личными делами.\r\nУ меня в доме, во дворе и далеко кругом кипит работа, которую доктор Соболь называет \"благотворительною оргией\";\r\nжена часто входит ко мне и беспокойно обводит глазами мои комнаты, как бы ища, что еще можно отдать голодающим, чтобы \"найти оправдание своей жизни\",\r\nи я вижу, что, благодаря ей, скоро от нашего состояния не останется ничего, и мы будем бедны, но это не волнует меня, и я весело улыбаюсь ей.\r\nЧто будет дальше, не знаю.\r\nВ МОСКВЕ\n\n\n\n Я московский Гамлет. Да. Я в Москве хожу по домам, по театрам, ресторанам и редакциям и всюду говорю одно и то же:\r\n- Боже, какая скука! Какая гнетущая скука!\n И мне сочувственно отвечают:\n - Да, действительно, ужасно скучно.\r\nЭто днем и вечером.\r\nА ночью, когда я, вернувшись домой, ложусь спать и в потемках спрашиваю себя,\r\nотчего же это в самом деле мне так мучительно скучно, в груди моей беспокойно поворачивается какая-то тяжесть,\r\n- и я припоминаю, как неделю тому назад в скуки, какой-то незнакомый господин, очевидно не москвич, вдруг повернулся ко мне и сказал раздраженно:\r\n- Ах, возьмите вы кусок телефонной проволоки и повесьтесь вы на первом попавшемся телеграфном столбе! Больше вам ничего не остается делать!\r\nДа. И всякий раз ночью сдается мне, что я начинаю понимать, отчего мне так скучно. Отчего же? Отчего? Мне кажется, вот отчего...\r\nНачать с того, что я ровно ничего не знаю.\r\nКогда-то я учился чему-то, но, чёрт его знает, забыл ли я всё или знания мои никуда не годятся, но выходит так, что каждую минуту я открываю Америку.\r\nНапример, когда говорят мне, что Москве нужна канализация или что клюква растет не на дереве, то я с изумлением спрашиваю:\r\n- Неужели?\r\nС самого рождения я живу в Москве, но ей-богу не знаю, откуда пошла Москва, зачем она, к чему, почему, что ей нужно.\r\nВ думе, на заседаниях, я вместе с другими толкую о городском хозяйстве, но я не знаю, сколько верст в Москве,\r\nсколько в ней народу, сколько родится и умирает, сколько мы получаем и тратим, на сколько и с кем торгуем.\r\n.. Какой город богаче: Москва или Лондон? Если Лондон богаче, то почему? А шут его знает! И когда в думе поднимают какой-нибудь вопрос, я вздрагиваю и первый начинаю кричать:\r\n\"Передать в комиссию! В комиссию!\"\r\nЯ с купцами бормочу о том, что пора бы Москве завести торговые сношения с Китаем и с Персией,\r\nно мы не знаем, где эти Китай и Персия и нужно ли им еще что-нибудь, кроме гнилого и подмоченного сырца.\r\nЯ от утра до вечера жру в трактире Тестова и сам не знаю, для чего жру.\r\nИграю роль в какой-нибудь пьесе и не знаю содержания этой пьесы.\r\nИду слушать \"Пиковую даму\" и, только когда уже подняли занавес, вспоминаю, что я, кажется, не читал пушкинской повести или забыл ее.\r\nЯ пишу пьесу и ставлю ее, и только когда она проваливается с треском, я узнаю, что точно такая же пьеса была уже раньше написана Вл.\r\nАлександровым, а до него Федотовым, а до Федотова - Шпажинским.\r\nЯ не умею ни говорить, ни спорить, ни поддерживать разговора. Когда в обществе говорят со мной о чем-нибудь таком, чего я не знаю, я начинаю просто мошенничать.\r\nЯ придаю своему лицу несколько грустное, насмешливое выражение, беру собеседника за пуговицу и говорю: \"Это, мой друг, старо\" или - \"Вы противоречите себе, мой милый...\r\nНа досуге мы как-нибудь порешим этот интересный вопрос и споемся, а теперь скажите мне бога ради: вы были на \"Имогене\"?\" В этом отношении я кое-чему научился у московских критиков.\r\nКогда при мне говорят, например, о театре и современной драме, я ничего не понимаю, но когда ко мне обращаются с вопросом, я не затрудняюсь ответом: \"Так-то так, господа.\r\n.. Положим, всё это так... Но идея же где? Где идеалы?\" или же, вздохнув, восклицаю: \"О, бессмертный Мольер, где ты?!\" и, печально махнув рукой, выхожу в другую комнату.\r\nЕсть еще какой-то Лопе де Вега, кажется датский драматург.\r\nТак вот я и им иногда ошарашиваю публику. \"Скажу вам по секрету, - шепчу я соседу, - эту фразу Кальдерон позаимствовал у Лопе де Вега...\" И мне верят... Ступай-ка, проверь!\r\nОттого, что я ничего не знаю, я совсем некультурен. Правда, я одеваюсь по моде, стригусь у Теодора, и обстановка у меня шикарная, но все-таки я азиат и моветон.\r\nУ меня письменный стол рублей в четыреста, с инкрустациями, бархатная мебель, картины, ковры, бюсты, тигровая шкура,\r\nно, гляди, отдушина в печке заткнута женской кофтой или нет плевальницы, и я вместе со своими гостями плюю на ковер.\r\nНа лестнице у меня воняет жареным гусем, у лакея сонная рожа, в кухне грязь и смрад, а под кроватью и за шкафами пыль,\r\nпаутина, старые сапоги, покрытые зеленой плесенью, и бумаги, от которых пахнет кошкой.\r\nВсегда у меня какой-нибудь скандал: или печи дымят, или удобства холодные, или форточка не затворяется, и, чтобы с улицы в кабинет не летел снег, я спешу заткнуть форточку подушкой.\r\nА то бывает, что я живу в меблированных комнатах.\r\nЛежишь себе в номере на диване и думаешь на тему о скуке, а в соседнем номере, направо, какая-то немка жарит на керосинке котлеты, а налево - девки стучат бутылками пива по столу.\r\nИз своего нумера изучаю я \"жизнь\", смотрю на всё с точки зрения меблированных комнат и пишу уже только о немке, о девках, о грязных салфетках,\r\nиграю одних только пьяниц и оскотинившихся идеалистов и самым важным вопросом почитаю вопрос о ночлежных домах и умственном пролетариате.\r\nИ ничего-то я не чувствую и не замечаю.\r\nЯ очень легко мирюсь и с низкими потолками, и с тараканами, и с сыростью, и с пьяными приятелями, которые ложатся на мою постель прямо с грязными сапогами.\r\nНи мостовые, покрытые желто-бурым киселем, ни сорные углы, ни вонючие ворота, ни безграмотные вывески, ни оборванные нищие - ничто не оскорбляет во мне эстетики.\r\nНа узких извозчичьих санках я весь сжался, как кикимора, ветер пронизывает меня насквозь,\r\nизвозчик хлещет меня кнутом через голову, паршивая лошаденка плетется еле-еле, но я не замечаю этого.\r\nМне всё нипочем! Говорят мне, что московские архитектора, вместо домов, понастроили каких-то ящиков из-под мыла и испортили Москву.\r\nНо я не нахожу, что эти ящики плохи. Мне говорят, что наши музеи обставлены нищенски, ненаучны и бесполезны. Но я в музеях не бываю.\r\nЖалуются, что в Москве была одна только порядочная картинная галерея, да и ту закрыл Третьяков. Закрыл, ну, и пусть себе...\r\nНо обратимся ко второй причине моей скуки: мне кажется, что я очень умен и необыкновенно важен.\r\nВхожу ли я куда, говорю ли, молчу ли, читаю ли на литературном вечере, жру ли у Тестова - всё это я делаю с превеликим апломбом.\r\nНе бывает спора, в который бы я не вмешался. Правда, я говорить не умею, но зато я умею иронически улыбаться, пожать плечами, воскликнуть.\r\nЯ, ничего не знающий и некультурный азиат, в сущности, всем доволен, но я делаю вид, что я ничем не доволен, и это мне так тонко удается, что временами я даже сам себе верю.\r\nКогда на сцене дают что-нибудь смешное, мне очень хочется смеяться, но я тороплюсь придать себе серьезный, сосредоточенный вид; не дай бог, засмеюсь, что скажут мои соседи?\r\nСзади меня кто-то смеется, я сурово оглядываюсь: несчастный поручик, такой же Гамлет, как я, конфузится и, как бы извиняясь за свой нечаянный смех, говорит:\r\n- Как пошло! Какой балаган!\n А в антракте я громко говорю в буфете:\n - Чёрт знает, что за пьеса! Это возмутительно!\r\n- Да, балаганщина, - отвечает мне кто-то, - но, знаете ли, не без идеи...\r\n- Полноте! Этот мотив давно уже разработан Лопе де Вегой, и, конечно, сравнения быть не может! Но какая скука! Какая гнетущая скука!\r\nНа \"Имогене\" оттого, что я удерживаю зевоту, мои челюсти хотят вывихнуться; глаза лезут на лоб от скуки, во рту сохнет... Но на лице у меня блаженная улыбка.\r\n- Чем-то отрадным повеяло, - говорю я вполголоса. - Давно, давно уже я не испытывал такого высокого наслаждения!\r\nИногда у меня бывает желание пошалить, сыграть в водевиле; и я охотно бы сыграл, и знаю, что это по нынешним унылым временам было бы очень кстати, но.\r\n.. что скажут в редакции \"Артиста\"?\r\nНет, боже меня сохрани!\r\nНа картинных выставках я обыкновенно щурюсь, значительно покачиваю головой и говорю громко:\r\n- Кажется, всё есть: и воздуху много, и экспрессия, и колорит... Но главное-то где? Где идея? В чем тут идея?\r\nОт журналов я требую честного направления и, главным образом, чтобы статьи были подписаны профессорами или людьми, побывавшими в Сибири.\r\nКто не профессор и кто не был в Сибири, тот не может быть истинным талантом. Я требую, чтобы М. Н. Ермолова играла одних только идеальных девиц, не старше 21 года.\r\nЯ требую, чтобы классические пьесы в Малом театре ставили непременно профессора...\r\nНепременно!\r\nЯ требую, чтобы даже самые маленькие актеры, прежде чем браться за роль, знакомились с литературой о Шекспире, так что когда актер говорит, например: \"Спокойной ночи, Бернандо!\r\n\", то все должны чувствовать, что он прочел восемь томов.\r\nЯ очень, очень часто печатаюсь. Не дальше как вчера я ходил в редакцию толстого журнала, чтобы справиться, пойдет ли мой роман (56 печатных листов).\r\n- Право, не знаю, как быть, - сказал редактор, конфузясь. - Уж очень, знаете ли, длинно и... скучно.\r\n- Да, - говорю я, - но зато честно!\n - Да, вы правы, - соглашается редактор, еще больше конфузясь. - Конечно, я напечатаю...\r\nДевицы и дамы, с которыми я знаком, также необыкновенно умны и важны.\r\nВсе они одинаковы; одинаково одеваются, одинаково говорят, одинаково ходят, и только та разница, что у одной губы сердечком, а у другой, когда она улыбается, рот широк, как у налима.\r\n- Вы читали последнюю статью Протопопова? - спрашивают меня губы сердечком. - Это откровение!\r\n- И вы, конечно, согласитесь, - говорит налимий рот, - что Иван Иваныч Иванов своею страстностью и силой убеждения напоминает Белинского. Он моя отрада.\r\nКаюсь, была у меня она... Отлично помню наше объяснение в любви. Она сидит на диване. Губы сердечком.\r\nОдета скверно, \"без претензий\", причесана глупо-преглупо; беру ее за талию - корсет хрустит; целую в щеку - щека соленая.\r\nОна сконфужена, ошеломлена и озадачена; помилуйте, как сочетать честное направление с такою пошлостью, как любовь?","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Алёнушкины сказки автора Мамин-Сибиряк Д","role":"user"},{"content":"Полетели комары за Комар Комаровичем. Летят и пищат, даже самим страшно делается. Прилетели, смотрят, а медведь лежит и не шевелится.\r\n- Ну, я так и говорил: умер бедняга со страху! - хвастался Комар Комарович. - Даже жаль немножко, вой какой здоровый медведище...\r\n- Да он спит, братцы, - пропищал маленький комаришка, подлетевший к самому медвежьему носу и чуть не втянутый туда, как в форточку.\r\n- Ах, бесстыдник! Ах, бессовестный! - запищали все комары разом и подняли ужасный гвалт. - Пятьсот комаров задавил, сто комаров проглотил и сам спит как ни в чём не бывало...\r\nА мохнатый Миша спит себе да носом посвистывает.\r\n- Он притворяется, что спит! - крикнул Комар Комарович и полетел на медведя. - Вот я ему сейчас покажу... Эй, дядя, будет притворяться!\r\nКак налетит Комар Комарович, как вопьётся своим длинным носом прямо в чёрный медвежий нос, Миша так и вскочил - хвать лапой по носу, а Комар Комаровича как не бывало.\r\n- Что, дядя, не понравилось? - пищит Комар Комарович. - Уходи, а то хуже будет...\r\nЯ теперь не один Комар Комарович - длинный нос, а прилетели со мной и дедушка, Комарище - длинный носище, и младший брат, Комаришко - длинный носишко! Уходи, дядя...\r\n- А я не уйду! - закричал медведь, усаживаясь на задние лапы. - Я вас всех передавлю... \n - Ой, дядя, напрасно хвастаешь...\r\nОпять полетел Комар Комарович и впился медведю прямо в глаз.\r\nЗаревел медведь от боли, хватил себя лапой по морде, и опять в лапе ничего, только чуть глаз себе не вырвал когтем. А Комар Комарович вьётся над самым медвежьим ухом и пищит:\r\n- Я тебя съем, дядя... \n\n\n III \n\n\n Рассердился окончательно Миша. Выворотил он вместе с корнем целую берёзу и принялся колотить ею комаров.\r\nТак и ломит со всего плеча... Бил, бил, даже устал, а ни одного убитого комара нет, - все вьются над ним и пищат.\r\nТогда ухватил Миша тяжёлый камень и запустил им в комаров - опять толку нет.\r\n- Что, взял, дядя? - пищал Комар Комарович. - А я тебя всё-таки съем...\r\nДолго ли, коротко ли сражался Миша с комарами, только шуму было много. Далеко был слышен медвежий рёв. А сколько он деревьев вырвал, сколько камней выворотил!.\r\n. Всё ему хотелось зацепить первого Комар Комаровича, - ведь вот тут, над самым ухом вьётся, а хватит медведь лапой, и опять ничего, только всю морду себе в кровь исцарапал.\r\nОбессилел наконец Миша. Присел он на задние лапы, фыркнул и придумал новую штуку - давай кататься по траве, чтобы передавить всё комариное царство.\r\nКатался, катался Миша, однако и из этого ничего не вышло, а только ещё больше устал он.\r\nТогда медведь спрятал морду в мох. Вышло того хуже - комары вцепились в медвежий хвост. Окончательно рассвирепел медведь.\r\n- Постойте, вот я вам задам!.. - ревел он так, что за пять вёрст было слышно. - Я вам покажу штуку... я... я... я...\r\nОтступили комары и ждут, что будет. А Миша на дерево вскарабкался, как акробат, засел на самый толстый сук и ревёт: \n - Ну-ка, подступитесь теперь ко мне... Всем носы пообломаю!..\r\nЗасмеялись комары тонкими голосами и бросились на медведя уже всем войском. Пищат, кружатся, лезут...\r\nОтбивался, отбивался Миша, проглотил нечаянно штук сто комариного войска, закашлялся да как сорвётся с сука, точно мешок... Однако поднялся, почесал ушибленный бок и говорит:\r\n- Ну что, взяли? Видели, как я ловко с дерева прыгаю?.. \n Ещё тоньше рассмеялись комары, а Комар Комарович так и трубит: \n - Я тебя съем... я тебя съем... съем... съем!..\r\nИзнемог окончательно медведь, выбился из сил, а уходить из болота стыдно. Сидит он на задних лапах и только глазами моргает.\r\nВыручила его из беды лягушка. Выскочила из-под кочки, присела на задние лапки и говорит:\r\n- Охота вам, Михайло Иванович, беспокоить себя напрасно!.. Не обращайте вы на этих дрянных комаришек внимания. Не стоит.\r\n- И то не стоит, - обрадовался медведь. - Я это так... Пусть-ка они ко мне в берлогу придут, да я... я...\r\nКак повернётся Миша, как побежит из болота, а Комар Комарович - длинный нос летит за ним, летит и кричит: \n - Ой, братцы, держите! Убежит медведь... Держите!..\r\nСобрались все комары, посоветовались и решили: \"Не стоит! Пусть его уходит - ведь болото-то осталось за нами!\" \n\n\n ВАНЬКИНЫ ИМЕНИНЫ \n\n\n I\r\nБей, барабан, та-та! тра-та-та! Играйте, трубы: тру-ту! ту-ру-ру!.. Давайте сюда всю музыку - сегодня Ванька именинник!.\r\n. Дорогие гости, милости просим... Эй, все собирайтесь сюда! Тра-та-та! Тру-ру-ру!\r\nВанька похаживает в красной рубахе и приговаривает:\r\n- Братцы, милости просим... Угощенья - сколько угодно.\r\nСуп из самых свежих щепок; котлеты из лучшего, самого чистого песку; пирожки из разноцветных бумажек; а какой чай! Из самой хорошей кипячёной воды. Милости просим... Музыка, играй!..\r\nТа-та! Тра-та-та! Тру-ту! Ту-ру-ру! \n Гостей набралось полная комната. Первым прилетел пузатый деревянный Волчок.\r\n- Жж... жж... где именинник? Жж... жж... Я очень люблю повеселиться в хорошей компании...\r\nПришли две куклы. Одна - с голубыми глазами, Аня, у неё немного был попорчен носик; другая - с чёрными глазами, Катя, у неё недоставало одной руки.\r\nОни пришли чинно и заняли место на игрушечном диванчике. -\r\n- Посмотрим, какое угощенье у Ваньки, - заметила Аня. - Что-то уж очень хвастает. Музыка недурна, а относительно угощенья я сильно сомневаюсь.\r\n- Ты, Аня, вечно чем-нибудь недовольна, - укорила её Катя.\r\n- А ты вечно готова спорить. \n Куклы немного поспорили и даже готовы были поссориться, но в этот момент приковылял на одной ноге сильно поддержанный Клоун и сейчас же их примирил.\r\n- Всё будет отлично, барышня! Отлично повеселимся. Конечно, у меня одной ноги недостаёт, но ведь Волчок и на одной ноге вон как кружится. Здравствуй, Волчок...\r\n- Жж... Здравствуй! Отчего это у тебя один глаз как будто подбит? \n - Пустяки... Это я свалился с дивана. Бывает и хуже.\r\n- Ох, как скверно бывает... Я иногда со всего разбега так стукнусь в стену, прямо головой!..\r\n- Хорошо, что голова-то у тебя пустая... \n - Всё-таки больно... жж... Попробуй-ка сам, так узнаешь.\r\nКлоун только защёлкал своими медными тарелками. Он вообще был легкомысленный мужчина.\r\nПришёл Петрушка и привёл с собой целую кучу гостей: собственную жену, Матрёну Ивановну, немца-доктора Карла Иваныча и большеносого Цыгана; а Цыган притащил с собой трёхногую лошадь.\r\n- Ну, Ванька, принимай гостей! - весело заговорил Петрушка, щёлкая себя по носу. - Один другого лучше.\r\nОдна моя Матрёна Ивановна чего стоит... Очень она любит у меня чай пить, точно утка.\r\n- Найдём и чай, Петр Иваныч, - ответил Ванька. - А мы хорошим гостям всегда рады... Садитесь, Матрёна Ивановна! Карл Иваныч, милости просим...\r\nПришли ещё Медведь с Зайцем, серенький бабушкин Козлик с Уточкой-хохлаткой, Петушок с Волком - всем место нашлось у Ваньки.\r\nПоследними пришли Алёнушкин Башмачок и Алёнушкина Метёлочка. Посмотрели они - все места заняты, а Метёлочка сказала: \n - Ничего, я и в уголке постою...\r\nА Башмачок ничего не сказал и молча залез под диван. Это был очень почтенный Башмачок, хотя и стоптанный.\r\nЕго немного смущала только дырочка, которая была на самом носике. Ну, да ничего, под диваном никто не заметит.\r\n- Эй, музыка! - скомандовал Ванька. \n Забил барабан: тра-та! та-та! Заиграли трубы: тру-ту! И всем гостям вдруг сделалось так весело, так весело... \n\n\n II\r\nПраздник начался отлично. Бил барабан сам собой, играли сами трубы, жужжал Волчок, звенел своими тарелочками Клоун, а Петрушка неистово пищал. Ах, как было весело!..\r\n- Братцы, гуляй! - покрикивал Ванька, разглаживая свои льняные кудри.\r\nАня и Катя смеялись тонкими голосками, неуклюжий Медведь танцевал с Метёлочкой, серенький Козлик гулял с Уточкой-хохлаткой,\r\nКлоун кувыркался, показывая своё искусство, а доктор Карл Иваныч спрашивал Матрёну Ивановну:\r\n- Матрёна Ивановна, не болит ли у вас животик? \n - Что вы, Карл Иваныч? - обижалась Матрёна Ивановна. - С чего вы это взяли?.. \n - А ну, покажите язык.\r\n- Отстаньте, пожалуйста... \n - Я здесь... - прозвенела тонким голоском серебряная Ложечка, которой Алёнушка ела свою кашку.\r\nОна лежала до сих пор спокойно на столе, а когда доктор заговорил об языке, не утерпела и соскочила. Ведь доктор всегда при её помощи осматривает у Алёнушки язычок...\r\n- Ах, нет... не нужно! - запищала Матрёна Ивановна и так смешно размахивала руками, точно ветряная мельница.\r\n- Что же, я не навязываюсь со своими услугами, - обиделась Ложечка.\r\nОна даже хотела рассердиться, но в это время к ней подлетел Волчок, и они принялись танцевать.\r\nВолчок жужжал, Ложечка звенела... Даже Алёнушкин Башмачок не утерпел, вылез из-под дивана и шепнул Метёлочке:\r\n- Я вас очень люблю, Метёлочка... \n Метёлочка сладко закрыла глазки и только вздохнула. Она любила, чтобы её любили.\r\nВедь она всегда была такой скромной Метёлочкой и никогда не важничала, как это случалось иногда с другими.\r\nНапример, Матрёна Ивановна или Аня и Катя, - эти милые куклы любили посмеяться над чужими недостатками:\r\nу Клоуна не хватало одной ноги, у Петрушки был длинный нос, у Карла Иваныча - лысина, Цыган походил на головешку, а всего больше доставалось имениннику Ваньке.\r\n- Он мужиковат немного, - говорила Катя.\r\n- И, кроме того, хвастун, - прибавила Аня.\r\nПовеселившись, все уселись за стол, и начался уже настоящий пир. Обед прошёл, как на настоящих именинах, хотя дело и не обошлось без маленьких недоразумений.\r\nМедведь по ошибке чуть не съел Зайчика вместо котлетки; Волчок чуть не подрался с Цыганом из-за Ложечки - последний хотел её украсть и уже спрятал было к себе в карман.\r\nПётр Иваныч, известный забияка, успел поссориться с женой и поссорился из-за пустяков.\r\n- Матрёна Ивановна, успокойтесь, - уговаривал её Карл Иваныч. - Ведь Пётр Иваныч добрый... У вас, может быть, болит головка? У меня есть с собой отличные порошки...\r\n- Оставьте её, доктор, - говорил Петрушка. - Это уж такая невозможная женщина... А впрочем, я её очень люблю. Матрёна Ивановна, поцелуемтесь...\r\n- Ура! - кричал Ванька. - Это гораздо лучше, чем ссориться. Терпеть не могу, когда люди ссорятся. Вон посмотрите...\r\nНо тут случилось нечто совершенно неожиданное и такое ужасное, что даже страшно сказать.\r\nБил барабан: тра-та! та-та-та! Играли трубы: тру-ру! ру-ру-ру!\r\nЗвенели тарелочки Клоуна, серебряным голоском смеялась Ложечка, жужжал Волчок, а развеселившийся Зайчик кричал: бо-бо-бо!.\r\n. Фарфоровая Собачка громко лаяла, резиновая Кошечка ласково мяукала, а Медведь так притопывал ногой, что дрожал пол. Веселее всех оказался серенький бабушкин Козлик.\r\nОн, во-первых, танцевал лучше всех, а потом так смешно потряхивал своей бородой и скрипучим голосом ревел: мее-ке-ке!..\r\nIII\r\nПозвольте, как всё это случилось? Очень трудно рассказать всё по порядку, потому что из участников происшествия помнил всё дело только один Алёнушкин Башмачок.\r\nОн был благоразумен и вовремя успел спрятаться под диван.\r\nДа, так вот как было дело. Сначала пришли поздравить Ваньку деревянные кубики... Нет, опять не так. Началось совсем не с этого.\r\nКубики действительно пришли, но всему виной была черноглазая Катя. Она, она, верно!.. Эта хорошенькая плутовка ещё в конце обеда шепнула Ане:\r\n- А как ты думаешь, Аня, кто здесь всех красивее.\r\nКажется, вопрос самый простой, а между тем Матрёна Ивановна страшно обиделась и заявила Кате прямо: \n - Что же вы думаете, что мой Пётр Иваныч урод?\r\n- Никто этого не думает, Матрёна Ивановна, - попробовала оправдываться Катя, но было уже поздно.\r\n- Конечно, нос у него немного велик, - продолжала Матрёна Ивановна. - Но ведь это заметно, если только смотреть на Петра Иваныча сбоку.\r\n.. Потом, у него дурная привычка страшно пищать и со всеми драться, но он всё-таки добрый человек. А что касается ума...\r\nКуклы заспорили с таким азартом, что обратили на себя общее внимание. Вмешался прежде всего, конечно, Петрушка и пропищал:\r\n- Верно, Матрёна Ивановна... Самый красивый человек здесь, конечно, я!\r\nТут уже все мужчины обиделись.\r\nПомилуйте, этакий самохвал этот Петрушка! Даже слушать противно! Клоун был не мастер говорить и обиделся молча, а зато доктор Карл Иванович сказал очень громко:\r\n- Значит, мы все уроды? Поздравляю, господа...\r\nРазом поднялся гвалт. Кричал что-то по-своему Цыган, рычал Медведь, выл Волк, кричал серенький Козлик, жужжал Волчок - одним словом, все обиделись окончательно.\r\n- Господа, перестаньте! - уговаривал всех Ванька. - Не обращайте внимания на Петра Иваныча... Он просто пошутил.\r\nНо всё было напрасно. Волновался главным образом Карл Иваныч. Он даже стучал кулаком по столу и кричал:\r\n- Господа, хорошо угощенье, нечего сказать!.. Нас и в гости пригласили только затем, чтобы назвать уродами...\r\n- Милостивые государыни и милостивые государи! - старался перекричать всех Ванька. - Если уж на то пошло, господа, так здесь всего один урод - это я... Теперь вы довольны?\r\nПотом... Позвольте, как это случилось? Да, да, вот как было дело. Карл Иваныч разгорячился окончательно и начал подступать к Петру Иванычу. Он погрозил ему пальцем и повторял:\r\n- Если бы я не был образованным человеком и если бы я не умел себя держать прилично в порядочном обществе, я сказал бы вам, Пётр Иваныч, что вы даже весьма дурак...\r\nЗная драчливый характер Петрушки, Ванька хотел встать между ним и доктором, но по дороге задел кулаком по длинному носу Петрушки.\r\nПетрушке показалось, что его ударил не Ванька, а доктор... Что тут началось!.\r\n.\r\nПетрушка вцепился в доктора;\r\nсидевший в стороне Цыган ни с того ни с сего начал колотить Клоуна, Медведь с рычанием бросился на Волка,\r\nВолчок бил своей пустой головой Козлика - одним словом, вышел настоящий скандал.\r\nКуклы пищали тонкими голосами, и все три со страху упали в обморок.\r\n- Ах, мне дурно!.. - кричала Матрёна Ивановна, падая с дивана.\r\n- Господа, что же это такое? - орал Ванька. - Господа, ведь я именинник... Господа, это, наконец, невежливо!..\r\nПроизошла настоящая свалка, так что было уже трудно разобрать, кто кого колотит.\r\nВанька напрасно старался разнимать дравшихся и кончил тем, что сам принялся колотить всех, кто подвёртывался ему под руку, и так как он был всех сильнее, то гостям пришлось плохо.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Чарская Л","role":"user"},{"content":"-- Ах, как это интересно! -- сверкая глазами, вскричала Симочка. -- Я пойду, расскажу Ляле и Мик-Мику.\r\n-- Успеешь рассказать! Лучше пойдем к кострам, -- остановил сестру Кира, и первый помчался на лужайку. За ним помчалась и вся ватага детей.\r\n-- Ах, чудо как хорошо! -- вырвалось разом из двух десятков грудей. \n Действительно, картина была величественна.\r\nСреди темной августовской ночи ярко выделялись костры: два поменьше, один побольше.\r\nКрасно-золотое пламя лизало обгоревшие остовы поленьев. Хворост трещал в огне, как огромный кузнечик в траве.\r\n-- Господа!\r\nУ финнов есть обычай, -- повысил голос один из Таливеровых, Петя, считавший себя совсем взрослым,\r\nнесмотря на свои четырнадцать лет, -- есть обычай прыгать через костры в ночь на Ивана Купала.\r\n.. Не хотите ли вообразить, что мы в Финляндии, и попрыгать через огонь.\r\n-- А не сгорим? -- робко осведомился Аля.\r\n-- Вот младенец! -- засмеялись старшие мальчики. \n -- А небо на землю не упадет и не придавит тебя? -- сострил Ивась.\r\n-- А пруд не выйдет из берегов и не затопит нас? -- вторил ему Толя Сливинский.\r\n-- Кто трусит -- отойди к сторонке! -- крикнул его брат, и первый, разбежавшись, перепрыгнул через пламя меньшего костра.\r\nЗа ним разбежался его брат Толя. Кира, после некоторой заминки, перепрыгнул за Ваней. Затем прыгали Гарины, Таливеровы и другие.\r\n-- И я хочу! И я! -- глядя на мальчиков, рвалась вперед Симочка.\r\n-- Разве это можно! Ты девочка! -- урезонивали ее подруги. \n Но Симочка уже не слушала и вихрем понеслась прямо на пламя.\r\nРаз! Два! Три! -- и с громким смехом она повалилась на траву уже по ту сторону костра.\r\n-- Ай да девочка! За пояс хоть кого заткнет! Вот это по-нашему, по-военному! -- хлопая в ладоши, кричал пажик Валя.\r\n-- А знаешь, Счастливчик, твоя сестричка похрабрев тебя... Гляди, как перешагнула через пламя.\r\nА ты-то как долго собирался, трусишка, точно уездная барыня на бал! -- смеясь, говорил, похлопывая по плечу Киру, лицеистик Толя.\r\n-- Что?\r\nВся кровь бросилась в лицо Счастливчика. Он вспыхнул до ушей, весь залился румянцем.\r\nО, никогда еще не называли его трусом за всю его коротенькую жизнь. Он никогда не проявлял еще страха, в чем бы то ни было.\r\nЕму хотелось сейчас крикнуть во весь голос этому гадкому насмешнику Толе, что он лжет. Но дыхание захватило у него в груди от волнения так, что он не мог произнести ни слова...\r\nИвась и Ваня спешили к нему на выручку. \n -- Ну, это, брат, того... врешь... Наш Кира молодчик, -- заступился за товарища первый, -- хотя и не вышел ростом.\r\n-- Мал золотник, да дорог, -- вставил второй. \n -- Лилипутик! Мальчик с пальчик! Игрушечка! Куда уж ему! И раз-то еле-еле перескочил, -- продолжал поддразнивать лицеистик.\r\n-- Я?.. Еле-еле? Я?.. \n Глазенки Счастливчика загорелись не менее угольков в костре. Он даже побледнел от волнения и обиды.\r\n-- Толя! Толя! Стыдитесь! -- унимали его девочки. \n -- Я... ничего не боюсь... Я и через большой костер перепрыгну... Я... я... Смотрите.\r\nНикто из детей не ожидал того, что произошло через полминуты вслед за этим... Никто не имел времени удержать Киру...\r\nМаленькая фигурка разбежалась... широко расставляя крошечные ноги... Прыжок... и... отчаянный вопль нарушил тишину ночи... \n Маленькая фигурка Счастливчика исчезла в огне...\r\nГлава X\r\nДети замерли на месте, исполненные ужаса, близкие к потере сознания, -- все до одного.\r\nМаленькая жизнь гибла у них на глазах, жизнь всеми любимого, обаятельного, чуткого мальчика, которому они не могли ничем помочь. Не могли ничем!\r\nШироко раскрытыми глазами, полными отчаяния, смотрели они на корчившуюся в огне фигурку... Одни кричали истерически, другим сделалось дурно.\r\nВдруг что-то красное выскочило из куста и метнулось к костру. \n -- Шура! Шура! Куда он? Безумный! -- послышался новый отчаянный крик детей. \n Но было уже поздно...\r\nКрасная рубашка цыганенка исчезла в огне. \n И новый вопль, уже не испуганный, а радостный, прорезал воцарившееся было, полное ужаса безмолвие.\r\n-- Спасены!.. Шура его спас! Шура! \n Красная рубашка выскочила из огня, вся объятая пламенем... \n Охваченная тем же пламенем фигурка Счастливчика была на руках Орли.\r\nВ три прыжка мальчик, не выпуская своей ноши, достиг берега пруда, скатился по крутому его берегу в воду и погрузился в нее вместе с Кирой... \n * * *\r\n-- Живы! Не сгорели! Обожглись только сильно! Господи! Господи! Ужас какой! Больно тебе? Очень больно, Счастливчик?\r\nДлинные кудри Киры обгорели, костюм повис безобразными черными лохмотьями на его теле, сам он дышал с трудом...\r\nНо он был жив... А это было главное.\r\nСильные ожоги на руках, которыми он успел закрыть лицо в роковую минуту, натянулись пузырями... С него стекала вода...\r\nРучьями стекала она и с Орли, но они были живы и невредимы оба -- и потерпевший Счастливчик, и его самоотверженный и находчивый спаситель, цыганенок.\r\n-- К бабушке! Скорее к бабушке! Домой! Домой!\r\n-- рыдая, кричала Симочка, кидаясь к Счастливчику, которого по-прежнему держал на руках Орля, весь мокрый до нитки, но безумно счастливый удачным спасением своего товарища.\r\nТут же, но берегу пруда, на лужайке, ломая руки метался Толя.\r\n-- Из-за меня это! Из-за меня! -- лепетал он сквозь слезы. -- Прости меня! Прости, Счастливчик!\r\nКто-то из девочек сбросил тальму, укутав ею Киру... Кто-то накинул платок на дрожащего Орлю, и их повели в дом, крича по дороге о происшествии бегущей навстречу прислуге.\r\n*** \n\n Что было потом -- вряд ли могли ответить и взрослые и дети...\r\nРыдала бабушка, рыдала Ляля, целуя и обнимая Счастливчика.\r\nЕго отнесли в спальню.\r\nВ ожидании приезда доктора намазали мазью и мылом обожженные места, напоили горячей малиной,\r\nдали успокоительное лекарство, забинтовали его раны и опять целовали и ласкали общего любимца.\r\nОн был жив, милый маленький Счастливчик. Он был здоров и почти спокоен.\r\nКогда бабушка поняла это, она бросилась разыскивать его спасителя.\r\nВалентина Павловна нашла Орлю, забившегося в угол и что-то бурчавшего себе под нос на все вопросы и восторженные восклицания окружавших его детей.\r\n-- Он, Шура, -- герой! Он настоящий герой! -- слышалось вокруг присмиревшего цыганенка.\r\n-- Дай мне пожать твою руку, товарищ! Если бы не ты, Счастливчик...\r\n-- и Толя Сливинский остановился на полуслове, вздрогнув с головы до ног, потом продолжал, переведя дыхание. -- Ты выручил Киру, -- заключил печальным голосом мальчик.\r\n-- Какой вы смелый! Какой вы храбрый! Как вы не побоялись прыгнуть в огонь! -- восклицали девочки, окружая маленького цыганенка.\r\n-- Как догадались после броситься в воду с Кирой, чтобы затушить пожар!\r\n-- Молодец! Отважный мальчуган, что и говорить! -- сказал полковник Сливинский.-- Охотно извиняюсь, брат, за мое прежнее о тебе нелестное мнение.\r\nВдруг все замолкли и расступились, давая дорогу Валентине Павловне, пропуская ее к виновнику общей радости.\r\nПредчувствуя, что что-то должно неминуемо случиться с ним в эту минуту, Орля неуклюже поднялся с места и сделал шаг, другой навстречу Раевой.\r\nОн успел сменить обгоревшую блузу на крепкую.\r\nЕго иссиня-черные кудри без слов говорили о пережитой катастрофе. Они выгорели местами до самого темени, и огромные плешины белелись здесь и там на его голове.\r\nБабушка, не говоря ни слова, обвила бедную пострадавшую голову, прижала ее к своей старческой груди и проговорила сквозь тихое, чуть слышное рыдание, вырвавшееся из ее груди:\r\n-- Мой мальчик! Мой дорогой мальчик!.. Славный, чуткий, хороший! Знай: ты сделал то, чего не сделал бы другой ребенок.\r\nТы жизнью своею жертвовал за Киру... Мой добрый мальчик, за это... Слушай: мой дом будет твоим домом... Мой Кира -- твоим братом.\r\n.. и братом твоей Гали... Моя Ляля и Симочка -- вашими сестрами, а я... я... Шура, мой любимый, старой бабушкой твоей буду я.\r\n.. Растите с моими внуками... Будьте счастливы у нас... О вас я позабочусь как о собственных детях...\r\nИ, не сдерживая больше душивших ее рыданий, Валентина Павловна горячо поцеловала обезображенную огнем голову цыганенка, инстинктивно прильнувшего к ее груди.\r\n-- Ну, не прав ли я был, говоря, что у нашего Щелчка добрая душа, душа героя? -- проговорил Мик-Мик, незаметно пожимая смуглую руку Орли.\r\nЗа другую руку его держалась Галя. Все случившееся казалось девочке страшным сказочным сном.\r\nУ них, безродных таборных цыганят, была теперь семья, добрый брат, милая сестра и ласковая, бесконечно ласковая бабушка!.\r\n. И тихая радость наполнила маленькое трепетное сердечко Гали... Солнышко счастья улыбнулось ей, казалось, сейчас весело и светло.\r\nНаконец-то оценили ее Орлю, признали его добрым, смелым и благородным, каким он был всегда во мнении его названой сестры!..\r\nИ солнышко счастья разгоралось все ярче и ярче в душе сиротки.\r\nМысли девочки были так заняты всеобщим добрым отношением к ее любимому братику, что она не заметила,\r\nкак два темных бархатных глаза издали наблюдали за нею, ни на минуту не отрываясь от нее.\r\nСтранная улыбка блуждала по лицу красивой Натали Зараевой, когда она шептала взволнованно временами, точно в забытьи:\r\n-- Как она похожа! Какое удивительное сходство! Неужели я ошибаюсь! Нет! Нет! Этого не может быть! Надо узнать! Непременно! Во что бы то ни стало!\r\nИ снова темные глаза впивались бархатным, влажным от волнения взором в оживленное личико Гали, не отходившей теперь от братика ни на один шаг...\r\nГлава XI \n\n\n Приближалось двадцатое августа, день отъезда Раевых из усадьбы.\r\nСчастливчик был здоров. Ожоги прошли на рунах и теле. Прошло и тяжелое воспоминание о роковых секундах в огне.\r\nЗато в душе мальчика прибавилось новое чувство, чувство бесконечной преданности и любви к отважному цыгану.\r\nДа и не у него одного: все в доме привязались к Оре.\r\n-- Счастливчика спас! Нашего Счастливчика! Сокровище наше! Кто бы мог думать, что этот злой, сердитый, скверный, как нам казалось, мальчик способен на такой подвиг?\r\nГерой он, маленький герой, вот что! -- говорилось в господских комнатах и на кухне, в барском доме и в пристройках -- в людских.\r\nДаже няня Степановна изменила свое прежнее мнение об Орле.\r\n-- Басурман-то он басурман, а сердце у него чудное, что и говорить... Ради другого в огонь не каждый сунется, -- говорила она. \n -- Одно слово -- герой, -- поддакивал Франц.\r\nЧто касается детей, то они всячески наперерыв старались доказать свою привязанность Орле. Его одаряли подарками, уступали ему в играх, помогали в занятиях.\r\nДаже Ивась и Ваня, дразнившие его до сих пор, теперь, преисполненные глубокого уважения к его геройству, позабыли, казалось, его прозвище Щелчка.\r\nНа другой же день после рокового случая бабушка пригласила к себе в комнату Мик-Мика,\r\nmonsieur Диро и Аврору Васильевну, велела закрыть плотно дверь и о чем-то долго-долго с ними совещалась.\r\nО чем -- этого не знал ни Счастливчик, ни Ивась, ни Ваня, ни Орля.\r\nМальчики узнали, однако, \"тайну\" в тот же день: оказалось, что на совещании, по предложению бабушки, решено было, что Орлю возьмут в город и отдадут в ту же гимназию, где учился Кира.\r\nпредварительно подготовив его за год с помощью Мик-Мика, Авроры Васильевны и добрейшего monsieur Диро.\r\nНе откладывая дела в долгий ящик. Мик-Мик в тот же день принялся за своего нового ученика.\r\nИ Орля стал усердно учиться. Сначала ему было как будто трудно, но затем дело пошло отлично.\r\nНо не один только Орля занимался: Галя и Симочка тоже усердно учились под руководством гувернантки и Ляли, предложившей свою помощь.\r\nСловом, жизнь маленьких сирот круто изменилась во всем. \n\n Глава XII\r\n\"Глубокоуважаемая Валентина Павловна! Надеюсь, вы не забыли вашего обещания привезти ко мне детей.\r\nТеперь, когда ваш Счастливчик вполне оправился после этого ужасного случая, я позволю себе напомнить о себе.\r\nПрошу вас приехать всем \"домом\" сегодня в мое \"Тихое\". Будут и ваши друзья Сливинские.\r\nЖду с нетерпением и очень прошу взять обоих \"цыганят\". Особенно Галю. Это необходимо для меня и для нее.\r\nВаша Натали Зараева\".\r\nПолучив рано утром эти строки с прискакавшим из \"Тихого\" работником, Валентина Павловна глубоко задумалась над окончанием письма, подчеркнутым красными чернилами: \"Особенно Галю.\r\nЭто необходимо для меня и для нее\".\r\n-- Что бы это могло быть? -- думала старушка. Вокруг нее толпились дети, сгорая нетерпением узнать, что было в письме.\r\n-- Едем! Едем в \"Тихое\"! Ура! Ура! Десять верст на лошадях едем! -- восторженными кликами вырвалось из маленькой, но шумной толпы, когда Валентина Павловна передала им приглашение.\r\n-- Бабушка, милая! Позвольте мне быть распорядителем. Я живо улажу, кому как ехать, -- прыгая козленком вокруг бабушки, кричал Кира и, получив ее согласив, живо затараторил:\r\n-- Мы запряжем большую коляску: вы, Аврора Васильевна, Ляля, Ами. Симочка и Галя поедете в ней. Шура на козлах.\r\nМик-Мик, Ивась, Вася и я -- верхом. Мик-Мик на Чугунчике, Ивась на Разгуляе, Ваня на Скором, я на Ахил...\r\nИ вдруг Кира осекся...\r\nГде же Ахилл?.\r\n. Тю-тю Ахилл! Как он мог забыть об этом? Непростительная рассеянность! Зачем огорчать Шуру, напоминая ему его вину, когда тот спас жизнь ему, Кире, и этим искупил все!..\r\nНеловкое молчание воцарилось среди присутствующих. Всем стало не по себе.\r\nПотупив глаза в землю, закусив губы, мрачный т бледный, стоял Орля в стороне от других. Слова Счастливчика резнули его по сердцу.\r\n\"Нет, видно, не забудется моя вина\", -- без слов говорило угрюмое лицо мальчика.\r\nВ одну минуту Счастливчик был подле него. \n -- Шурик! Голубчик! Прости ты меня... Я не нарочно... Ужаснейший я дурень, Шура... -- со слезами в голосе шептал чуткий мальчик.\r\n-- Господа! О чем тут толковать? -- внезапно раздался бодрый голос доброго волшебника, Мик-Мика, сразу нарушивший своими веселыми нотками тяжелую минуту.\r\n-- Едем в двух экипажах: в одной коляске все, кого перечислил Счастливчик, кроме Симочки, в другой мои головорезы со мною, и Шура с нами.\r\n.. А Симочка поскачет, в заключение, единичным номером, верхом на палочке, за то, что кофе разлила на скатерть сегодня, утром.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Аксаков С","role":"user"},{"content":"которого называли засыпкой, седой и хворый, молол всякое хлебное ухвостье для посыпки господским лошадям;\r\nон был весь белый от мучной пыли;\r\nя начал было расспрашивать его, но, заметя, что он часто и задыхаясь кашлял, что привело меня в жалость, я обратился с остальными вопросами к отцу:\r\nпротивный Мироныч и тут беспрестанно вмешивался, хотя мне не хотелось его слушать.\r\nКогда мы вышли из мельницы, то я увидел, что хлебная пыль и нас выбелила, хотя не так, как засыпку.\r\nЯ сейчас начал просить отца, чтоб больного старичка положили в постель и напоили чаем; отец улыбнулся и, обратясь к Миронычу, сказал: \"Засыпка, Василий Терентьев, больно стар и хвор;\r\nкашель его забил, и ухвостная пыль ему не годится; его бы надо совсем отставить от старичьих работ и не наряжать в засыпки\".\r\n-- \"Как изволите приказать, батюшка Алексей Степаныч, -- отвечал Мироныч, -- да не будет ли другим обидно? Его отставить, так и других надо отставить.\r\nВедь таких дармоедов и лежебоков много.\r\nКто же будет старичьи работы исполнять?\" Отец отвечал, что не все же старики хворы, что больных надо поберечь и успокоить, что они на свой век уже поработали.\r\n\"Ведь ты и сам скоро состаришься, -- сказал мой отец, -- тоже будешь дармоедом и тогда захочешь покою\".\r\nМироныч отвечал: \"Слушаю-с; по приказанию вашему будет исполнено; а этого-то Василья Терентьева и не надо бы миловать: у него внук буян и намнясь чуть меня за горло не сгреб\".\r\nОтец мой с сердцем отвечал и таким голосом, какого я у него никогда не слыхивал: \"Так ты за вину внука наказываешь больного дедушку? Да ты взыскивай с виноватого\".\r\nМироныч проворно подхватил: \"Будьте покойны, батюшка Алексей Степаныч, будет исполнено по вашему приказанию\". Не знаю отчего, я начинал чувствовать внутреннюю дрожь.\r\nВасилий Терентьев, который видел, что мы остановились, и побрел было к нам, услыхав такие речи, сам остановился, трясясь всем телом и кланяясь беспрестанно.\r\nКогда мы взошли на гору, я оглянулся -- старик всё стоял на том же месте и низко кланялся.\r\nКогда же мы пришли в свой флигель, я, забыв о родниках и мельнице, сейчас рассказал матери о больном старичке.\r\nМать очень горячо приняла мой рассказ: сейчас хотела призвать и разбранить Мироныча, сейчас отставить его от должности, сейчас написать об этом к тетушке Прасковье Ивановне...\r\nИ отцу моему очень трудно было удержать ее от таких опрометчивых поступков. Тут последовал долгий разговор и даже спор.\r\nЯ многого не понимал, многое забыл, и у меня остались в памяти только отцовы слова:\r\n\"Не вмешивайся не в свое дело, ты всё дело испортишь, ты всё семейство погубишь, теперь Мироныч не тронет их,\r\nон все-таки будет опасаться, чтоб я не написал к тетушке, а если пойдет дело на то, чтоб Мироныча прочь, то Михайлушка его не выдаст.\r\nТогда мне уж в Парашино и заглядывать нечего, пользы не будет, да, пожалуй, и тетушка еще прогневается\". Мать поспорила, но уступила.\r\nБоже мой! Какое смешение понятий произошло в моей ребячьей голове!\r\nЗа что страдает больной старичок, что такой злой Мироныч, какая это сила Михайлушка и бабушка? Почему отец не позволил матери сейчас прогнать Мироныча?\r\nСтало, отец может это сделать? Зачем же он не делает? Ведь он добрый, ведь он никогда не сердится?\r\nВот вопросы, которые кипели в детской голове моей, и я разрешил себе их тем, что Михайлушка и бабушка недобрые люди и что мой отец их боится.\r\nЧертовы пальцы я отдал милой моей сестрице, которая очень скучала без меня.\r\nМы присоединили новое сокровище к нашим прежним драгоценностям -- к чуркам и камешкам с реки Белой, которые я всегда называл \"штуфами\" (это слово я перенял у старика Аничкова).\r\nЯ пересказал сестрице с жаром о том, что видел. Я постоянно сообщал ей обо всем, что происходило со мной без нее.\r\nТеперь я стал замечать, что сестрица моя не всё понимает, и потому, перенимая речи у няньки, старался говорить понятным языком для маленького дитяти.\r\nПосле обеда на длинных крестьянских роспусках [12] отправились мы с отцом в поле; противный Мироныч также присел с нами.\r\nЯ ехал на роспусках в первый раз в моей жизни, и мне очень понравилась эта езда;\r\nсидя в сложенной вчетверо белой кошме, я покачивался точно как в колыбели, висящей на гибком древесном сучке.\r\nПо колеям степной дороги роспуски опускались так низко, что растущие высоко травы и цветы хлестали меня по ногам и рукам, и это меня очень забавляло. Я даже успевал срывать цветочки.\r\nНо я заметил, что для больших людей так сидеть неловко потому, что они должны были не опускать своих ног, а вытягивать и держать их на воздухе, чтоб не задевать за землю:\r\nя же сидел на роспусках почти с ногами, и трава задевала только мои башмаки.\r\nКогда мы проезжали между хлебов по широким межам, заросшим вишенником с красноватыми ягодами и бобовником с зеленоватыми бобами,\r\nто я упросил отца остановиться и своими руками нарвал целую горсть диких вишен, мелких и жестких, как крупный горох;\r\nотец не позволил мне их отведать, говоря, что они кислы, потому что не поспели;\r\nбобов же дикого персика, называемого крестьянами бобовником, я нащипал себе целый карман;\r\nя хотел и ягоды положить в другой карман и отвезти маменьке, но отец сказал, что \"мать на такую дрянь и смотреть не станет,\r\nчто ягоды в кармане раздавятся и перепачкают мое платье и что их надо кинуть\".\r\nМне жаль было вдруг расстаться с ними, и я долго держал их в своей руке, но наконец принужден был бросить, сам не знаю, как и когда.\r\nВ тех местах, где рожь не наклонилась, не вылегла, как говорится, она стояла так высоко, что нас с роспусками и лошадьми не было видно. Это новое зрелище тоже мне очень нравилось.\r\nДолго мы ехали межами, и вот начал слышаться издалека какой-то странный шум и говор людей;\r\nчем ближе мы подъезжали, тем становился он слышнее, и наконец сквозь несжатую рожь стали мелькать блестящие серпы и колосья горстей срезанной ржи, которыми кто-то взмахивал в воздухе;\r\nвскоре показались плечи и спины согнувшихся крестьян и крестьянок.\r\nКогда мы выехали на десятину, которую жали человек с десять, говор прекратился,\r\nно зато шарканье серпов по соломе усилилось и наполняло всё поле необыкновенными и неслыханными мною звуками.\r\nМы остановились, сошли с роспусков, подошли близко к жнецам и жницам, и отец мой сказал каким-то добрым голосом: \"Бог на помощь!\r\n\" Вдруг все оставили работу, обернулись к нам лицом, низко поклонились, а некоторые крестьяне, постарше, поздоровались с отцом и со мной.\r\nНа загорелых лицах была написана радость, некоторые тяжело дышали, у иных были обвязаны грязными тряпицами пальцы на руках и босых ногах, но все были бодры.\r\nОтец мой спросил: сколько людей на десятине? не тяжело ли им? И получив в ответ, что \"тяжеленько, да как же быть, рожь сильна, прихватим вечера...\", сказал: \"Так жните с богом...\r\n\", и в одну минуту засверкали серпы, горсти ржи замелькали над головами работников, и шум от резки жесткой соломы еще звучнее, сильнее разнесся по всему полю.\r\nЯ стоял в каком-то оцепенении.\r\nВдруг плач ребенка обратил на себя мое внимание, и я увидел, что в разных местах, между трех палочек, связанных вверху и воткнутых в землю, висели люльки;\r\nмолодая женщина воткнула серп в связанный ею сноп, подошла не торопясь, взяла на руки плачущего младенца и тут же,\r\nприсев у стоящего пятка снопов, начала целовать, ласкать и кормить грудью свое дитя.\r\nРебенок скоро успокоился, заснул, мать положила его в люльку, взяла серп и принялась жать с особенным усилием, чтобы догнать своих подруг, чтобы не отстать от других.\r\nОтец разговаривал с Миронычем, и я имел время всмотреться во всё меня окружающее.\r\nНевыразимое чувство сострадания к работающим с таким напряженьем сил на солнечном зное обхватило мою душу,\r\nи много раз потом, бывая на жнитве, я всегда вспоминал это первое впечатление.\r\n.. С этой десятины поехали мы на другую, на третью и так далее.\r\nСначала мы вставали с роспусков и подходили к жнецам, а потом только подъезжали к ним; останавливались, отец мой говорил: \"Бог на помощь\".\r\nВезде было одно и то же: те же поклоны, те же добрые обрадованные лица и те же простые слова: \"Благодарствуем, батюшка Алексей Степаныч\".\r\nОстанавливаться везде было невозможно, недостало бы времени.\r\nМы объехали яровые хлеба, которые тоже начинали поспевать, о чем отец мой и Мироныч говорили с беспокойством, не зная, где взять рук и как убраться с жнитвом.\r\n\"Вот она, страда-то, настоящая-то страда, батюшка Алексей Степаныч, -- говорил главный староста.\r\n-- Ржи поспели поздно, яровые, почитай, поспевают, уже и поздние овсы стали мешаться, а пришла пора сеять.\r\nВчера бог дал такого дождика, что борозду пробил; теперь земля сыренька, и с завтрашнего дня всех мужиков погоню сеять;\r\nтак извольте рассудить: с одними бабами не много нажнешь, а ржи-то осталось половина несжатой.\r\nНе позволите ли, батюшка, сделать лишний сгон?\r\n\" Отец отвечал, что крестьянам ведь также надо убираться, и что отнять у них день в такую страдную пору дело нехорошее, и что лучше сделать помочь и позвать соседей.\r\nСтароста начал было распространяться о том, что у них соседи дальние и к помочам непривычные; но в самое это время подъехали мы к горохам и макам, которые привлекли мое внимание.\r\nОтец приказал Миронычу сломить несколько еще зеленых головок мака и выдрать с корнем охапку гороха с молодыми стручками и лопатками;\r\nвсё это он отдал в мое распоряжение и даже позволил съесть один молоденький стручок, плоские горошинки которого показались мне очень сладкими и вкусными.\r\nВ другое время это заняло бы меня гораздо сильнее, но в настоящую минуту ржаное поле с жнецами и жницами наполняло мое воображение,\r\nи я довольно равнодушно держал в руках за тонкие стебли с десяток маковых головок и охапку зеленого гороха.\r\nВозвращаясь домой, мы заехали в паровое поле, довольно заросшее зеленым осотом и козлецом, за что отец мой сделал замечание Миронычу;\r\nно тот оправдывался дальностью полей, невозможностью гонять туда господские и крестьянские стада для толоки,\r\nи уверял, что вся эта трава подрежется сохами и больше не отрыгнет, то есть не вырастет.\r\nНесмотря на всё это, отец мой остался не совсем доволен паровым полем, сказал, что пашня местами мелка и борозды редки -- отчего и травы много.\r\nСолнце опускалось, и мы едва успели посмотреть два господских табуна, нарочно подогнанные близко к пару.\r\nВ одном находилось множество молодых лошадок всяких возрастов и матерей с жеребятками,\r\nкоторые несколько отвлекли меня от картины жнитва и развеселили своими прыжками и ласками к матерям.\r\nДругой табун, к которому, как говорили, и приближаться надо было с осторожностью, осматривал только мой отец, и то ходил к нему пешком вместе с пастухами.\r\nТам были какие-то дикие и злые лошади, которые бросались на незнакомых людей.\r\nУже стало темно, когда мы воротились. Мать начинала беспокоиться и жалеть, что меня отпустила. В самом деле, я слишком утомился и заснул, не дождавшись даже чаю.\r\nПроснувшись довольно поздно, потому что никто меня не будил, я увидел около себя большие суеты, хлопоты и сборы.\r\nК отцу пришли многие крестьяне с разными просьбами, которых исполнить Мироныч не смел, как он говорил, или, всего вернее, не хотел.\r\nЭто узнал я после, из разговоров моего отца с матерью.\r\nОтец, однако, не брал на себя никакой власти и всем отвечал, что тетушка приказала ему только осмотреть хозяйство и обо всем донести ей;\r\nно входить в распоряжения старосты не приказывала.\r\nВпрочем, наедине с Миронычем, я сам слышал, как он говорил, что для одного крестьянина можно бы сделать то-то, а для другого то-то.\r\nНа такие речи староста обыкновенно отвечал: \"Слушаю, будет исполнено\", хотя мой отец несколько раз повторял:\r\n\"Я, братец, тебе ничего не приказываю, а говорю только, не рассудишь ли ты сам так поступить?\r\nЯ и тетушке донесу, что никаких приказаний тебе не давал, а ты на меня не ссылайся\".\r\nК матери моей пришло еще более крестьянских баб, чем к отцу крестьян: одни тоже с разными просьбами об оброках, а другие с разными болезнями.\r\nЗдоровых мать и слушать не стала, а больным давала советы и даже лекарства из своей дорожной аптечки.\r\nНакануне вечером, когда я уже спал, отец мой виделся с теми стариками, которых он приказал прислать к себе;\r\nвидно, они ничего особенно дурного об Мироныче не сказали, потому что отец был с ним ласковее вчерашнего и даже похвалил его за усердие.\r\nСвященник с попадьей приходили прощаться с нами и отозвались об Мироныче одобрительно.\r\nСвященник сказал, между прочим, что староста -- человек подвластный, исполняет, что ему прикажут, и прибавил с улыбкой,\r\nчто \"един бог без греха и что жаль только, что у Мироныча много родни на селе и он до нее ласков\".\r\nЯ не понял этих слов и думал, что чем больше родни у него и чем он ласковее к ней -- тем лучше. Не знаю отчего, сборы продолжались очень долго, и мы выехали около полдён.\r\nМироныч и несколько стариков с толпою крестьянских мальчиков и девочек проводили нас до околицы.\r\nНам надобно было проехать сорок пять верст и ночевать на реке Ик, о которой отец говорил, что она не хуже Дёмы и очень рыбна: приятные надежды опять зашевелились в моей голове.\r\nДОРОГА ИЗ ПАРАШИНА В БАГРОВО\r\nДорога удивительное дело! Ее могущество непреодолимо, успокоительно и целительно.\r\nОтрывая вдруг человека от окружающей его среды, всё равно, любезной ему или даже неприятной,\r\nот постоянно развлекающей его множеством предметов, постоянно текущей разнообразной действительности,\r\nона сосредоточивает его мысли и чувства в тесный мир дорожного экипажа, устремляет его внимание сначала на самого себя,\r\nпотом на воспоминание прошедшего и наконец на мечты и надежды -- в будущем;\r\nи всё это делается с ясностью и спокойствием, без всякой суеты и торопливости.\r\nТочно то было тогда со мной.\r\nСначала смешанною толпою новых предметов, образов и понятий роились у меня в голове:\r\nДёма, ночевка в Чувашах, родники, мельница, дряхлый старичок-засыпка и ржаное поле со жницами и жнецами,\r\nпотом каждый предмет отделился и уяснился, явились темные, непонимаемые мной места или пятна в этих картинах:\r\nя обратился к отцу и матери, прося объяснить и растолковать их мне.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Платонов С","role":"user"},{"content":"Гонения получили решительный и жестокий характер только в связи с отъездами (\"изменой\") бояр. Заметив наклонность недовольных к отъездам.\r\nГрозный брал с бояр, подозреваемых в желании отъехать в Литву, обязательства не отъезжать за поручительством нескольких лиц; такими \"поручными грамотами\" он связал все боярство.\r\nНо отъезды недовольных все-таки бывали, и в 1564 г. успел бежать в Литву князь Андрей Михайлович Курбский, бросив вверенные ему на театре войны войска и крепость.\r\nПринадлежа к составу \"избранной рады\", он пытался объяснить и оправдать свой побег \"нестерпимою яростию и горчайшею ненавистью\" Грозного к боярам его стороны.\r\nГрозный ответил Курбскому обличительным письмом, в котором противополагал обвинениям боярина свои обвинения против бояр.\r\nОбе стороны -- монарх, стремившийся \"сам править\", и князь-боярин, представлявший принцип боярской олигархии, -- обменялись мыслями с редкой откровенностью и резкостью.\r\nБестужев-Рюмин в своей \"Русской Истории\" первый выяснил, что в этом вопросе о царской власти и притязаниях бояр-княжат основа была династическая.\r\nПотомки старой русской династии, \"княжата\", превратившись в служилых бояр своего сородича московского царя, требовали себе участия во власти;\r\nа царь мнил их за простых подданных, которых у него \"не одно сто\", и потому отрицал все их притязания.\r\nВ полемике Грозного с Курбским вскрывался истинный характер \"избранной рады\", которая, очевидно, служила орудием не бюрократически-боярской,\r\nа удельно-княжеской политики, и делала ограничения царской власти не в пользу учреждений (думы), а в пользу известной общественной среды (княжат).\r\nОпричнина. Такой характер оппозиции привел Грозного к решимости уничтожить радикальными мерами значение княжат, пожалуй, даже и совсем их погубить.\r\nСовокупность этих мер, направленных на родовую аристократию, называется опричниной.\r\nСуть опричнины состояла в том, что Грозный применил к территории старых удельных княжеств,\r\nгде находились вотчины служилых князей-бояр, тот порядок, какой обыкновенно применялся Москвой в завоеванных землях.\r\nИ отец, и дед Грозного, следуя московской правительственной традиции, при покорении Новгорода,\r\nПскова и иных мест выводили оттуда наиболее видных и для Москвы опасных людей в свои внутренние области, а в завоеванный край посылали поселенцев из коренных московских мест.\r\nЭто был испытанный прием ассимиляции, которой московский государственный организм усваивал себе новые общественные элементы.\r\nВ особенности ясен и действителен был этот прием в Великом Новгороде при Иване III и в Казани при самом Иване IV.\r\nЛишаемый местной руководящей среды завоеванный край немедля получал такую же среду из Москвы и начинал вместе с ней тяготеть к общему центру -- Москве.\r\nТо, что удавалось с врагом внешним, Грозный задумал испытать с врагом внутренним.\r\nОн решил вывести из удельных наследственных вотчин их владельцев -- княжат и поселить их в отдаленных от их прежней оседлости местах,\r\nтам, где не было удельных воспоминаний и удобных для оппозиции условий;\r\nна место же выселенной знати он селил служебную мелкоту на мелкопоместных участках, образованных из старых больших вотчин.\r\nИсполнение этого плана Грозный обставил такими подробностями, которые возбудили недоумение современников. Он начал с того, что в декабре 1564 г.\r\nпокинул Москву безвестно и только в январе 1565 г. дал о себе весть из Александровской слободы.\r\nОн грозил оставить свое царство из-за боярской измены и остался во власти, по молению москвичей, только под условием,\r\nчто ему на изменников \"опала своя класти, а иных казнити, и животы их и статки (имущество) имати, а учинити ему на своем государстве себе опришнину:\r\nдвор ему себе и на весь свой обиход учинити особной\".\r\nБорьба с \"изменою\" была целью; опричнина же была средством.\r\nНовый двор Грозного состоял из бояр и дворян, новой \"тысячи голов\", которую отобрали так же, как в 1550 г. отобрали тысячу лучших дворян для службы по Москве.\r\nПервой тысяче дали тогда подмосковные поместья; второй -- Грозный дает поместья в тех городах, \"которые городы поимал в опришнину\";\r\nэто и были опричники, предназначенные сменить опальных княжат на их удельных землях.\r\nЧисло опричников росло, потому что росло количество земель, забираемых в опричнину.\r\nГрозный на всем пространстве старой удельной Руси, по его собственному выражению, \"перебирал людишек\", иных \"отсылал\", а других \"принимал\".\r\nВ течение 20 последних лет царствования Грозного опричнина охватила полгосударства и разорила все удельные гнезда,\r\nразорвав связь \"княженецких родов\" с их удельными территориями и сокрушив княжеское землевладение.\r\nКняжата были выброшены на окраины государства, остававшиеся в старом порядке управления и носившие названия \"земщины\", или \"земского\".\r\nТак как управление опричнинскими землями требовало сложной организации, то в новом \"дворе\" Грозного мы видим особых бояр (думу),\r\nособых \"дворовых\", дьяков, приказы, словом, весь правительственный механизм, параллельный государственному:\r\nвидим особую казну, в которую поступают податные платежи с опричнинских земель. Для усиления средств опричнины Грозный \"поимал\" в опричнину весь московский север.\r\nМало-помалу опричнина разрослась до громадных размеров и разделила государство на две враждебных одна Другой половины.\r\nНиже будут указаны последствия этой своеобразной \"реформы\" Грозного, обратившего на свою землю приемы покорения чужих земель;\r\nздесь же заметим, что прямая цель опричнины была достигнута, и всякая оппозиция сломлена.\r\nДостигалось это не только системой принудительных переселений ненадежных людей, но и мерами террора.\r\nОпалы, ссылки и казни заподозренных лиц, насилия опричников над \"изменниками\", чрезвычайная распущенность Грозного,\r\nжестоко истязавшего своих подданных во время оргий, -- все это приводило Москву в трепет и робкое смирение перед тираном.\r\nТогда еще никто не понимал, что этот террор больше всего подрывал силы самого правительства и готовил ему жестокие неудачи вне и кризис внутри государства.\r\nДо каких причуд и странностей могли доходить эксцессы Грозного, свидетельствует, с одной стороны, новгородский погром, а с другой, вокняжение Симеона Бекбулатовича. В 1570 г.\r\nпо какому-то подозрению Грозный устроил целый поход на Новгород, по дороге разорил Тверской уезд,\r\nа в самом Новгороде из 6000 дворов (круглым счетом) запустошил около 5000 и навсегда ослабил Новгород.\r\nЗа то он \"пожаловал\", тогда же взял в опричнину половину разоренного города и две новгородские пятины; а вернувшись в Москву, опалился на тех, кто внушил ему злобу на новгородцев.\r\nВ 1575 г. он сделал \"великим князем всея Руси\" крещеного татарского \"царя\" (т.е. хана) Симеона Бекбулатовича, а сам стал звать себя \"князем московским\".\r\nЦарский титул как бы исчез совсем, и опричнина стала \"двором\" московского князя, а \"земское\" стало великим княжением всея Руси.\r\nМенее чем через год татарский \"царь\" был сведен с Москвы на Тверь, а в Москве все стало по-прежнему.\r\nМожно не верить вполне тем россказням о казнях и жестокостях Грозного, которыми занимали Европу западные авантюристы, побывавшие в Москве;\r\nно нельзя не признать, что террор, устроенный Грозным, был вообще ужасен и подготовлял страну к смуте и междоусобию.\r\nЭто понимали и современники Грозного;\r\nнапример, Иван Тимофеев в своем \"Временнике\" говорит, что Грозный, \"божиими людьми играя\", разделением своей земли сам \"прообразовал розгласие\" ее, т.\r\nе. смуту.\r\nЛивонская война. Параллельно внутренней ломке и борьбе с 1558 г. шла у Грозного упорная борьба за балтийский берег.\r\nБалтийский вопрос был в то время одной из самых сложных международных проблем.\r\nЗа преобладание на Балтике спорили многие прибалтийские государства,\r\nи старание Москвы стать на морском берегу твердой ногой поднимало против \"московитов\" и Швецию, и Польшу, и Германию.\r\nНадобно признать, что Грозный выбрал удачную минуту для вмешательства в борьбу.\r\nЛивония, на которую он направил свой удар, представляла в ту пору, по удачному выражению, страну антагонизмов.\r\nВ ней шла вековая племенная борьба между немцами и аборигенами края -- латышами, ливами и эстами.\r\nЭта борьба принимала нередко вид острого социального столкновения между пришлыми феодальными господами и крепостной туземной массой.\r\nС развитием реформации в Германии религиозное брожение перешло и в Ливонию, подготовляя секуляризацию орденских владений.\r\nНаконец, ко всем прочим антагонизмам присоединялся и политический:\r\nмежду властями Ордена и архиепископом рижским была хроническая распря за главенство, а вместе с тем шла постоянная борьба с ними городов за самостоятельность.\r\nЛивония, по выражению Бестужева-Рюмина, \"представляла собой миниатюрное повторение Империи без объединяющей власти цезаря\".\r\nРазложение Ливонии не укрылось от Грозного. Москва требовала от Ливонии признания зависимости и грозила завоеванием.\r\nБыл поднят вопрос о так называемой Юрьевской (Дерптской) дани. Из местного обязательства г.\r\nДерпта платить за что-то великому князю \"пошлину\" или дань Москва сделала повод к установлению своего патроната над Ливонией, а затем и для войны.\r\nВ два года (1558--1560) Ливония была разгромлена московскими войсками и распалась.\r\nЧтобы не отдаваться ненавистным московитам, Ливония по частям поддалась другим соседям: Лифляндия была присоединена к Литве, Эстляндия -- к Швеции, о.\r\nЭзель -- к Дании, а Курляндия была секуляризирована в ленной зависимости от польского короля. Литва и Швеция потребовали от Грозного, чтобы он очистил их новые владения.\r\nГрозный не пожелал, и, таким образом, война Ливонская с 1560 г. переходит в войну Литовскую и Шведскую.\r\nЭта война затянулась надолго. Вначале Грозный имел большой успех в Литве: в 1563 г. он взял Полоцк, и его войска доходили до самой Вильны.\r\nВ 1565--1566 гг. Литва готова была на почетный для Грозного мир и уступала Москве все ее приобретения.\r\nНо земский собор 1566 г. высказался за продолжение войны с целью дальнейших земельных приобретений: желали всей Ливонии и Полоцкого повета к г. Полоцку. Война продолжалась вяло.\r\nСо смертью последнего Ягеллона (1572), когда Москва и Литва были в перемирии, возникла даже кандидатура Грозного на престол Литвы и Польши, объединенных в Речь Посполитую.\r\nНо кандидатура эта не имела удачи: избран был сперва Генрих Валуа, а затем (1576) -- семиградский князь Стефан Баторий (по-московски \"Обатур\").\r\nС появлением Батория картина войны изменилась. Литва из обороны перешла в наступление.\r\nБаторий взял у Грозного Полоцк (1579), затем Великие Луки (1580) и, внеся войну в пределы Московского государства, осадил Псков (1581).\r\nГрозный был побежден не потому только, что Баторий имел воинский талант и хорошее войско, но и потому еще, что к данному времени у Грозного иссякли средства ведения войны.\r\nВследствие внутреннего кризиса, поразившего в то время Московское государство и общество, страна, по современному выражению, \"в пустошь изнурилась и в запустение пришла\".\r\nО свойствах и значении этого кризиса будет речь ниже; теперь же заметим, что тот же недостаток сил и средств парализовал успех Грозного и против шведов в Эстляндии.\r\nНеудача Батория под Псковом, который геройски защищался, дозволила Грозному, при посредстве папского посла иезуита Поссевина (Antonius Possevinus), начать переговоры о мире.\r\nВ 1582 г. был заключен мир (точнее, перемирие на 10 лет) с Баторием, которому Грозный уступил все свои завоевания в Лифляндии и Литве, а в 1583 г.\r\nГрозный помирился и со Швецией на том, что уступил ей Эстляндию и сверх того свои земли от Наровы до Ладожского озера по берегу Финского залива (Иван-город.\r\nЯм, Копорье, Орешек, Корелу).\r\nТаким образом борьба, тянувшаяся четверть века, окончилась полной неудачей. Причины неудачи находятся, конечно, в несоответствии сил Москвы с поставленной Грозным целью.\r\nНо это несоответствие обнаружилось позднее, чем Грозный начал борьбу: Москва стала клониться к упадку только с 70-х годов XVI в.\r\nДо тех же пор ее силы казались громадными не только московским патриотам, но и врагам Москвы.\r\nВыступление Грозного в борьбе за Балтийское поморье,\r\nпоявление русских войск у Рижского и Финского заливов и наемных московских каперских судов на Балтийских водах поразило среднюю Европу.\r\nВ Германии \"московиты\" представлялись страшным врагом;\r\nопасность их нашествия расписывалась не только в официальных сношениях властей, но и в обширной летучей литературе листков и брошюр.\r\nПринимались меры к тому, чтобы не допускать ни московитов к морю, ни европейцев в Москву и,\r\nразобщив Москву с центрами европейской культуры, воспрепятствовать ее политическому усилению.\r\nВ этой агитации против Москвы и Грозного измышлялось много недостоверного о московских нравах и деспотизме Грозного,\r\nи серьезный историк должен всегда иметь в виду опасность повторить политическую клевету, принять ее за объективный исторический источник.\r\nК тому, что сказано о политике Грозного и событиях его времени, необходимо прибавить упоминание о весьма известном факте появления английских кораблей в устьях С.\r\nДвины и о начале торговых сношений с Англией (1553-- 1554), а также о завоевании Сибирского царства отрядом строгановских казаков с Ермаком во главе (1582--1584).\r\nИ то и другое для Грозного было случайностью; но и тем и другим московское правительство сумело воспользоваться.\r\nВ 1584 г. на устьях С.\r\nДвины был устроен Архангельск, как морской порт для ярмарочного торга с англичанами,\r\nи англичанам была открыта возможность торговых операций на всем русском севере, который они очень быстро и отчетливо изучили.\r\nВ те же годы началось занятие Западной Сибири уже силами правительства, а не одних Строгановых, а в Сибири были поставлены многие города со \"стольным\" Тобольском во главе.\r\nЮжная граница.\r\nВ самое мрачное и жестокое время правления Грозного, в 70-х годах XVI столетия,\r\nмосковское правительство поставило себе большую и сложную задачу -- устроить заново охрану от татар южной границы государства,\r\nносившей название \"берега\", потому что долго эта граница совпадала на деле с берегом средней Оки.\r\nВ середине XVI в.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Островский А","role":"user"},{"content":"Вы бросаетесь ко мне с подарками, с брильянтами, со слезами умоляете меня возвратиться, - я непреклонна!\r\nВы плачете, я сама рыдаю! Я люблю вас, мне жаль с вами расстаться, но я неумолима.\r\nНаконец я говорю вам: \"Милый папаша, ты любишь холостую жизнь, ты не можешь жить иначе, - сделаем вот что!\r\nОбвенчаемся потихоньку, так что никто не будет знать; ты опять будешь вести холостую жизнь, все пойдет по-прежнему, ничто не изменится, - только я буду покойна, не буду страдать\".\r\nВы, после недолгого колебания, соглашаетесь.\r\nЛыняев. Да, очень может быть, очень может быть, действительно, это возможно. Но я все-таки поставил по-своему.\r\nГлафира. Да, по-своему. Но на другой же день откуда у меня эта светскость возьмется, эта лень, эта медленность в движениях! Откуда возьмутся эти роскошные туалеты!\r\nЛыняев. Да, вот...\r\nГлафира. Оттопырится нижняя губка, явится повелительный тон, величественный жест.\r\nКак мила и нежна я буду с посторонними и как строга с вами. Как счастливы вы будете, когда дождетесь от меня милостивого слова.\r\nУж не буду я суетиться и бегать для вас, и не будете вы папашей, а просто Мишель... (Говорит лениво.\r\n) \"Мишель, сбегай, я забыла в саду на скамейке мой платок!\" И вы побежите. Это вот один способ заставить жениться; он хотя старый, но верный; а то есть еще и другие.\r\nЛыняев. Да, но ведь так можно поймать человека только тогда, когда он любит.\n\n Глафира. Разумеется. Вы в совершенной безопасности, потому что никого не любите.\r\nЛыняев. Я в безопасности и очень этому рад. Но уж если бы мне пришлось полюбить кого-нибудь, то я полюбил бы вас. (Целует руку Глафиры.)\r\nГлафира. Это что такое? Это зачем?\n\n Лыняев. Так.\r\nГлафира. Если просто \"так\", то обидно. На вас нежность нашла, ну, а благо я тут близко, так вы и беретесь прямо за меня руками.\r\nЛыняев. Да нет. Ведь вы сами хотели, чтоб я любезничал с вами.\n\n Глафира. Ах, я и забыла! Ну, так целуйте, пожалуй.\n\n Лыняев. Да и поцелую. (Целует другую руку.)\r\nГлафира. Вы, видно, тоже начинаете входить во вкус вашей роли.\n\n Лыняев. Я давеча боялся чего-то; а теперь так нахожу, что это очень приятная шутка.\r\nГлафира (со вздохом). Да, да, к сожалению, только шутка.\n\n Входит Анфуса.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ\n\n Лыняев, Глафира, Анфуса.\r\nАнфуса. Ужинать уж... ждут... Что ночью-то. Сыро... Прислали уж... меня...\n\n Глафира (Лыняеву). Пойдемте!\n\n Лыняев. Я сейчас за вами.\n\n Глафира и Анфуса уходят.\r\nА какая она хорошенькая, какая милая, умная! Ведь вот долго ли! Посидишь этак вечера два с ней - и начнешь подумывать; а там только пооплошай, и запрягут!\r\nХорошо еще, что она в монастырь-то идет; а то бы и от нее надо было бегать.\r\nНет, поскорей поужинать у них да домой, от греха подальше, только она меня и видела.\r\nА после хоть и увижусь с ней, так только \"здравствуйте!\" да \"прощайте!\". Хороша ты, Глафира Алексеевна, а свобода и покой, и холостая жизнь моя лучше тебя.\r\nДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ\n\n ЛИЦА:\n\n К у п а в и н а.\n\n Г л а ф и р а.\n\n А н ф у с а.\n\n Л ы н я е в.\r\nВ а с и л и й И в а н о в и ч Б е р к у т о в, помещик, сосед Купавиной; представительный мужчина, средних лет, с лысинкой, но очень живой и ловкий.\r\nГ о р е ц к и й.\n\n Л а к е й К у п а в и н о й.\r\nКомната в азиатском вкусе в доме Купавиной, с одним выходом на террасу; стеклянная растворенная дверь с портьерами;\r\nпо сторонам двери два больших окна, закрытые драпировками; по стенам и под окнами мягкие диваны.\r\nЗа балюстрадой террасы виден сад и за ним живописная сельская местность.\r\nЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ\n\n Купавина, Глафира, потом лакей.\n\n Купавина. Кажется, у тебя с Лыняевым дело подвигается?\n\n Глафира. Ах, это только кажется.\r\nКупавина. Он вчера был так любезен с тобой.\n\n Глафира. По заказу, - это была шутка.\n\n Купавина. Ты теряешь надежду, бедная?\r\nГлафира. Ну, не совсем. Надо еще раз увидать его, тогда я буду знать наверное, можно на него рассчитывать или нет.\r\nКупавина. А вот сегодня увидишь. Мне Горецкий принес письмо от него; он приедет, и угадай, с кем?\n\n Глафира. Что угадывать-то! По глазам видно, что жениха дожидаешься.\r\nКупавина. Да, осчастливил нас Василий Иваныч Беркутов, прибыл из Петербурга.\n\n Глафира. Когда они приедут?\r\nКупавина. Конечно, вечером. Надо приодеться для такого дорогого гостя.\n\n Глафира. Но до вечера Меропа Давыдовна может прислать за мной лошадей.\n\n Купавина. Лошади и подождут.\r\nГлафира. Рассердится.\n\n Купавина. Посердится, да и помилует.\n\n Глафира. Нескоро, на это она нетороплива.\n\n Входит лакей.\r\nЛакей (подавая письмо Купавиной). Меропа Давыдовна тарантас прислали и письмо приказали вам отдать.\n\n Купавина распечатывает и читает письмо про себя.\r\nГлафира. Ну, так я и знала! Эко несчастие! Опять черное платье, опять притворство и постничанье!\n\n Купавина (лакею). Вукол Наумыч в усадьбе?\r\nЛакей. Никак нет-с, они в городе.\n\n Купавина (с беспокойством). Что ж мне делать? Это так неожиданно... Я совершенно теряюсь.\r\nГлафира. Что с тобой?\n\n Купавина. А вот послушай, что Меропа Давыдовна пишет! (Лакею.) Ступай, скажи, чтоб кучер подождал!\n\n Лакей уходит.\r\nГлафира. Читай, читай.\n\n Купавина (читает). \"Милостивая государыня, Евлампия Николаевна!\"\n\n Глафира. Что-то строго начинается.\r\nКупавина. Нет, ты послушай, что дальше-то! (Читает.) \"Вам вчера не угодно было принять моего племянника.\r\nЕсли б вы были дома одни или вели очень скромную жизнь, я б ничего не сказала, а то у вас были люди, которые ничем его не лучше.\r\nОн такой же дворянин, как и Лыняев, и уж, верно, не глупее его. Или вы сделали это не подумавши, или вас научил какой-нибудь умный человек.\r\nЕсли уж вы забыли все мои одолжения и милости к вам, так должны были помнить, что за обиду я никогда в долгу не остаюсь.\r\nВы так развлеклись или увлеклись, что забыли, что у вас с Аполлоном есть тяжба.\r\nМы, по простоте и по доброте своей, думали пожалеть вас, подобно как малого беззащитного ребенка, и хотели кончить все дело миром, истинно по-христиански, в любви и согласии.\r\nНо коль скоро вы сами отворачиваетесь от нас и презираете благодетелей, то уж не гневайтесь на нас.\r\nВзыскание с вас очень большой суммы, чего и все ваше имение не стоит, я произведу со всею строгостию и жалеть вас и плакать о вас не буду.\r\nБывшая ваша благодетельница Меропа Мурзавецкая\". Как тебе это покажется?\r\nГлафира. Не пугает ли она тебя?\n\n Купавина. Вот сюрприз! Я не знаю, что и отвечать. Надо подождать этих господ, посоветуюсь с ними. Вот тебе поневоле приходится остаться.\r\nВходит Анфуса.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ\n\n Купавина, Глафира, Анфуса.\n\n Анфуса. Уж приехали ведь... что ж вы!\n\n Купавина. Неужели они?\r\nАнфуса. Да кому ж?..\n\n Купавина. Так я пойду оденусь.\n\n Анфуса. Само собой уж... нешто хорошо!.. Почитай, чужой...\n\n Купавина. Попросите их подождать!\r\nАнфуса. Да вон уж... Сюда... из саду.\n\n Купавина (Глафире). Пойдем!\n\n Уходят Глафира и Купавина.\n\n Анфуса. Что б раньше-то!.. Говорила уж...\r\nВходят Лыняев и Беркутов.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ\n\n Анфуса, Лыняев, Беркутов.\n\n Лыняев. Вот, Анфуса Тихоновна, рекомендую вам друга. Василий Иваныч Беркутов.\r\nАнфуса. Уж знаю... давно ведь...\n\n Беркутов. Как ваше здоровье, почтенная Анфуса Тихоновна?\r\nАнфуса. Ничего... так... голова иногда. Обождать уж... хоть здесь... просила... сейчас, мол...\r\nЛыняев. Не беспокойтесь, Анфуса Тихоновна, мы подождем.\n\n Анфуса. Ну, то-то!.. Не долго, чай... что ей там. Не взыщите! (Уходит.)\r\nЛыняев. Вот она сама тебе расскажет, как выманили у нее тысячу рублей.\n\n Беркутов. Не горячись, пожалуйста, не горячись!\r\nЛыняев. Как не горячись? Не могу не горячиться; ведь это подлог, понимаешь ты, подлог!\n\n Беркутов. Успокойся! Никакого подлога нет.\r\nЛыняев. Да Горецкий признался. Чего ж тебе! Жаль, я проспал и не успел еще расспросить его хорошенько сегодня утром; потом ты приехал и утащил его у меня.\r\nБеркутов. Я долго говорил с Горецким и в город с ним ездил. Он тебя обманул. Ему понадобились деньги, он и сказал напраслину на себя. Хорош и ты, поверил Горецкому.\r\nЛыняев. Что ни говори, а это дело не чисто.\r\nБеркутов. По-моему, в вашем обществе Меропа Давыдовна должна стоять выше подозрений. Хорошо общество, где все смотрят друг на друга, как на разбойников.\r\nЛыняев. От Меропы всего ждать можно.\r\nБеркутов. Провинциалы любят уголовщину, уж это известно. Вам скучно без скандалов, подкапываетесь друг под друга; больше вам делать-то нечего.\r\nЛыняев. Да ведь грабят Евлампию Николаевну.\n\n Беркутов. Ну, как хочешь, а пока я здесь, ты в ее дела не путайся, пожалуйста; я тебя прошу. Поищи себе другое занятие!\r\nЛыняев. По-твоему, и Чугунов хороший человек?\r\nБеркутов. А что ж Чугунов? Подьячий как подьячий, - разумеется, пальца в рот не клади.\r\nВедь вы, горячие юристы, все больше насчет высших взглядов, а, глядишь, простого прошения написать не умеете.\r\nА Чугуновы - старого закала, свод законов на память знает; вот они и нужны.\r\nЛыняев. Хорошо тебе - ты приедешь не надолго; а каково жить с этим народом! Попробовал бы ты.\r\nБеркутов. Кто умеет жить, тот везде уживется; а кто ребячится, как ты, тому везде трудно. Я уживусь.\n\n Лыняев. Посмотрим. Значит, ты к нам надолго?\r\nБеркутов. Нет. После, может быть, и совсем здесь поселюсь; а теперь мне некогда: у меня большое дело в Петербурге. Я приехал только жениться.\r\nЛыняев. На ком?\n\n Беркутов. На Евлампии Николаевне.\n\n Лыняев. У вас разве уж кончено?\n\n Беркутов. Еще не начиналось.\r\nЛыняев. Еще не начиналось, а ты уж так уверенно говоришь?\n\n Беркутов. Да никаких причин не вижу сомневаться... Ох, брат, уж я давно поглядываю.\n\n Лыняев. На Евлампию Николаевну?\r\nБеркутов. Нет, на это имение, ну и на Евлампию Николаевну, разумеется. Сколько удобств, сколько доходных статей, какая красивая местность.\r\n(Указывая в дверь.) Погляди, ведь это роскошь! А вон, налево-то, у речки, что за уголок прелестный! Как будто сама природа создала.\r\nЛыняев. Для швейцарской хижинки?\r\nБеркутов. Нет, для винокуренного завода.\r\nПризнаюсь тебе - грешный человек, я уж давно подумывал: Купавин - старик старый, не нынче, завтра умрет, останется отличное имение, хорошенькая вдова.\r\n.. Я уж поработал-таки на своем веку, думаю об отдыхе; а чего ж лучше для отдыха, как такая усадьба, красивая жена, какая-нибудь почетная должность...\r\nЛыняев. Мы тебя в предводители.\r\nБеркутов. Мы! А много ль вас-то? Вы тут ссоритесь, на десять партий разбились. Ну, вот я пристану к вам, так ваша партия будет посильнее.\r\nЗнаешь, что я замечаю? Твое вольнодумство начинает выдыхаться; вы, провинциалы, мало читаете.\r\nВышло много новых книг и брошюрок по твоей части; я с собой привез довольно. Коли хочешь, подарю тебе. Прогляди книжки две, так тебе разговору-то лет на пять хватит.\r\nЛыняев. Вот спасибо. Значит, у тебя за малым дело стало, только жениться?\r\nБеркутов. Да, жениться, мой друг, жениться поскорей.\r\nИмение я знаю, как свои пять пальцев; порядки в нем заведены отличные; надо торопиться, чтоб не успели запустить хозяйство. Умен был старик Купавин!\r\nЛыняев. Под старость, кажется, немножко рехнулся.\n\n Беркутов. Почему ты думаешь?\n\n Лыняев. Лесу накупил тысяч на сто.\r\nБеркутов. Эка умница! Вот спасибо ему!\n\n Лыняев. Зато чистых денег Евлампии Николаевне оставил мало, она теперь нуждается.\r\nБеркутов. И прекрасно сделал. Оставь он деньги, так их давно бы не было, а лес-то стоит да растет еще.\n\n Лыняев. Да куда его девать? На лес у нас никакой цены нет.\r\nБеркутов. Лес Купавиной стоит полмиллиона. Через десять дней вы услышите, что здесь пройдет железная дорога. Это из верных источников, только ты молчи пока.\r\nЛыняев. Ай, ай! Ловко! А вот что! Я ведь тебе говорил, бланк-то она выдала Чугунову, бланк-то.\n\n Беркутов. Могла скверная штука выйти.\n\n Лыняев. Как \"могла\"?\r\nБеркутов. Если б бланк попался в другие руки.\n\n Лыняев. А Чугунов помилует, что ли?\r\nБеркутов. У Чугунова, как у всех старых плутов, душа коротка, да и потребности ограничены.\r\nЯ справлялся: он тут пустошь торгует, - три тысячи просят. Вероятно, он этим и удовольствуется.\r\nЛыняев. Значит, препятствий нет, и ты женишься. Но любопытно, как ты это устроишь.\r\nБеркутов. Ну, как - я еще не знаю, глядя по обстоятельствам; только, во всяком случае, это будет! Женщины любят думать, что они свободны и могут располагать собой, как им хочется.\r\nА на деле-то они никак и никогда не располагают собой, а располагают ими ловкие люди.\r\nВходит Купавина.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ\r\nЛыняев, Беркутов, Купавина.\n\n Купавина. Извините, господа!\n\n Лыняев. Нас извините, что мы не вовремя.\r\nБеркутов (целуя руку Купавиной). Моя торопливость простительна, я так давно не видал вас... Нетерпение мое было так велико...\n\n Купавина (с улыбкой). Что, если б крылья...\r\nБеркутов. Я бы прилетел еще раньше.\n\n Лыняев. Ну, для амура ты уж немножко тяжел стал.\n\n Купавина. Да уж и стрелы, я думаю, порастратили.\r\nЛыняев. Нет, он еще приберег для случая.\n\n Купавина. Уж разве немного, и то не очень острые.\n\n Беркутов. Зато я стал бережливее и не раскидываю их понапрасну.\r\nКупавина. А стреляете только наверное?\n\n Беркутов. По крайней мере не трачу даром, и то хорошо.\r\nЛыняев. Не позволите ли вы мне погулять по саду? А то, если я после обеда долго в комнате...\r\nКупавина. Так сон клонит?\n\n Лыняев. Угадали.\n\n Купавина. Сделайте одолжение, поступайте, как вам угодно.\r\nЛыняев (уходя). Чей это экипаж у вас на дворе?\n\n Купавина. Мурзавецкая прислала за Глафирой Алексеевной.\n\n Лыняев. Так она уезжает?\n\n Купавина. А вам жаль?\r\nЛыняев. Не скажу, чтоб очень. А скоро уезжает?\n\n Купавина. Сейчас.\n\n Лыняев. Счастливый путь, скатертью ей дорожка! (Уходит.)\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ\r\nКупавина, Беркутов, потом лакей.\n\n Купавина. Надолго вы к нам?\n\n Беркутов. Нет, к несчастию, на короткое время, я приехал по делу.\n\n Купавина. По делу?\r\nБеркутов. Я бы мог обмануть вас, сказать, что приехал собственно затем, чтоб увидать вас, чтоб полюбоваться на вас; но, во-первых, вы этому не поверите...\r\nКупавина. А может быть, и поверю.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Чехов А","role":"user"},{"content":"На кровати, что ближе к стене, спала женщина, укрытая с головою, так что видны были одни только голые пятки;\r\nна другой кровати лежал громадный мужчина с большой рыжей головой и с длинными усами.\r\n..\r\nИван Карлыч не поверил глазам своим и зажег другую спичку...\r\nСжег он одну за другой пять спичек - и картина представлялась всё такою же невероятной, ужасной и возмутительной. У немца подкосились ноги и одеревенела от холода спина.\r\nПивной хмель вдруг вышел из головы, и ему уже казалось, что душа перевернулась вверх ногами.\r\nПервою его мыслью и желанием было - взять стул и хватить им со всего размаха по рыжей голове,\r\nпотом схватить неверную жену за голую пятку и швырнуть ее в окно так, чтобы она выбила обе рамы и со звоном полетела вниз на мостовую.\r\n\"О нет, этого мало! - решил он после некоторого размышления. - Сначала я буду срамить их, пойду позову полицию и родню, а потом буду убивать их...\"\r\nОн надел шубу и через минуту уже шел по улице. Тут он горько заплакал. Он плакал и думал о людской неблагодарности...\r\nЭта женщина с голыми пятками была когда-то бедной швейкой, и он осчастливил ее, сделав женою ученого мастера, который у Функа и К№ получает 750 рублей в год!\r\nОна была ничтожной, ходила в ситцевых платьях, как горничная, а благодаря ему она ходит теперь в шляпке и перчатках, и даже Функ и К№ говорит ей \"вы\".\r\n..\r\nИ он думал: как ехидны и лукавы женщины! Наташа делала вид, что выходила за Ивана Карлыча по страстной любви, и каждую неделю писала ему в Тверь нежные письма...\r\n\"О, змея, - думал Швей, идя по улице. - О, зачем я женился на русском человеке? Русский нехороший человек! Варвар, мужик! Я желаю драться с Россией, чёрт меня возьми!\"\r\nНемного погодя он думал:\r\n\"И удивительно, променяла меня на какого-то каналью с рыжей головой!\r\nНу, полюби она Функа и К№, я простил бы ей, а то полюбила какого-то чёрта, у которого нет в кармане гривенника! О, я несчастный человек!\"\r\nОтерев глаза, Швей зашел в трактир.\n - Дай мне бумаги и чернил! - сказал он половому. - Я желаю писать!\r\nДрожащею рукою он написал сначала письмо к родителям жены, живущим в Серпухове.\r\nОн писал старикам, что честный ученый мастер не желает жить с распутной женщиной, что родители свиньи и дочери их свиньи, что Швей желает плевать на кого угодно.\r\n.. В заключение он требовал, чтобы старики взяли к себе свою дочь вместе с ее рыжим мерзавцем, которого он не убил только потому, что не желает марать рук.\r\nЗатем он вышел из трактира и опустил письмо в почтовый ящик. До четырех часов утра блуждал он по городу и думал о своем горе.\r\nБедняга похудел, осунулся и пришел к заключению, что жизнь - это горькая насмешка судьбы, что жить - глупо и недостойно порядочного немца.\r\nОн решил не мстить ни жене, ни рыжему человеку. Самое лучшее, что он мог сделать, это - наказать жену великодушием.\r\n\"Пойду выскажу ей всё, - думал он, идя домой, - а потом лишу себя жизни... Пусть будет счастлива со своим рыжим, а я мешать не буду...\"\r\nИ он мечтал, как он умрет и как жена будет томиться от угрызений совести.\r\n- Мое имущество я ей оставлю, да! - бормотал он, дергая за свой звонок. - Рыжий лучше меня, пусть-ка тоже заработает 750 рублей в год!\r\nИ на этот раз дверь отворила ему кухарка Марья, которая очень удивилась, увидев его.\n - Позови Наталью Петровну, - сказал он, не снимая шубы. - Я желаю разговаривать...\r\nЧерез минуту пред Иваном Карлычем стояла молодая женщина в одной сорочке, босая и с удивленным лицом... Плача и поднимая обе руки вверх, обманутый муж говорил:\r\n- Я всё знаю! Меня нельзя обмануть! Я собственными глазами видел рыжего скотину с длинными усами!\r\n- Ты с ума сошел! - крикнула жена. - Что ты так кричишь? Разбудишь жильцов!\n - О, рыжий мошенник!\n - Говорю же тебе, не кричи! Напился пьян и кричит! Ступай спать!\r\n- Не желаю я спать с рыжим на одной кровати! Прощай!\r\n- Да ты с ума сошел! - рассердилась жена. - Ведь у нас жильцы! В той комнате, где была наша спальня, слесарь с женой живет!\n - А... а? Какой слесарь?\r\n- Да рыжий слесарь с женой. Я их пустила за четыре рубля в месяц... Не кричи, а то разбудишь!\r\nНемец выпучил глаза и долго смотрел на жену; потом нагнул голову и медленно свистнул...\r\n- Теперь я понимаю... - сказал он.\n Немного погодя немецкая душа опять уже приняла свое прежнее положение, и Иван Карлыч чувствовал себя прекрасно.\r\n- Ты у меня русский, - бормотал он, - и кухарка русский, и я русский... Все имеем русские языки...\r\nСлесарь - хороший слесарь, и я желаю его обнимать... Функ и К№ тоже хороший Функ и К№... Россия великолепная земля... С Германией я желаю драться...\r\nТЕМНОТА\r\nМолодой парень, белобрысый и скуластый, в рваном тулупчике и в больших черных валенках, выждал,\r\nкогда земский доктор, кончив приемку, возвращался из больницы к себе на квартиру, и подошел к нему несмело.\r\n- К вашей милости, - сказал он.\n - Что тебе?\n Парень ладонью провел себе по носу снизу вверх, поглядел на небо и потом уже ответил:\r\n- К вашей милости... Тут у тебя, вашескоблородие, в арестантской палате мой брат Васька, кузнец из Варварина...\n - Да, так что же?\r\n- Я, стало быть, Васькин брат... У отца нас двое: он - Васька, да я - Кирила. Акроме нас три сестры, а Васька женатый, и ребятёнок есть... Народу много, а работать некому...\r\nВ кузнице, почитай, уже два года огня не раздували.\r\nСам я на ситцевой фабрике, кузнечить не умею, а отец какой работник? Не токмо, скажем, работать, путем есть не может, ложку мимо рта несет.\r\n- Что же тебе от меня нужно?\n - Сделай милость, отпусти Ваську!\r\nДоктор удивленно поглядел на Кирилу и, ни слова не сказавши, пошел дальше. Парень забежал вперед и бухнул ему в ноги.\r\n- Доктор, господин хороший! - взмолился он, моргая глазами и опять проводя ладонью по носу.\r\n- Яви божескую милость, отпусти ты Ваську домой! Заставь вечно бога молить! Ваше благородие, отпусти! С голоду все дохнут! Мать день-деньской ревет, Васькина баба ревет.\r\n.. просто смерть! На свет белый не глядел бы! Сделай милость, отпусти его, господин хороший!\r\n- Да ты глуп или с ума сошел? - спросил доктор, глядя на него сердито. - Как же я могу его отпустить? Ведь он арестант!\r\nКирила заплакал.\n - Отпусти!\r\n- Тьфу, чудак! Какое же я имею право? Тюремщик я, что ли? Привели его ко мне в больницу лечиться, я лечу, а отпускать его я имею такое же право, как тебя засадить в тюрьму.\r\nГлупая голова!\r\n- Да ведь его задаром посадили! Покеда до суда он, почитай, год в остроге сидел, а теперь, спрашивается, за что сидит?\r\nДобро бы, убивал, скажем, или коней крал, а то так попал, здорово живешь.\r\n- Верно, но я-то тут при чем?\r\n- Посадили мужика и сами не знают, за что.\r\nБыл он выпивши, ваше благородие, ничего не помнил и даже отца по уху урезал, щеку себе напорол на сук спьяна-то,\r\nа двое наших ребят - захотелось им, видишь, турецкого табаку - стали ему говорить, чтобы он с ними ночью в армяшкину лавку забрался, за табаком.\r\nОн спьяна-то послушался, дурак. Сломали они это, знаешь, замок, забрались и давай чертить.\r\nВсё разворочали, стекла побили, муку рассыпали. Пьяные - одно слово! Ну, сичас урядник...\r\nто да сё, к следователю. Год цельный в остроге сидели, а неделю назад, в среду, судили всех трех, в городе.\r\nСолдат сзади с ружьем... присягал народ. Васька-то всех меньше виноват, а господа так рассудили, что он первый коновод.\r\nОбоих ребят в острог, а Ваську в арестантскую роту на три года. А за что? Рассуди по-божецки!\r\n- Опять-таки я тут ни при чем. Ступай к начальству.\r\n- Я уже был у начальства! Ходил в суд, хотел прошение подать, они и прошения не взяли.\r\nБыл я и у станового, и у следователя был, и всякий говорит: \"Не мое дело!\" Чье ж дело? А в больнице тут старшей тебя нет. Что хочешь, ваше благородие, то и делаешь.\r\n- Дурак ты! - вздохнул доктор. - Раз присяжные обвинили, то уж тут не может ничего поделать ни губернатор, ни даже министр, а не то что становой. Напрасно хлопочешь!\r\n- А судил-то кто?\r\n- Господа присяжные заседатели...\n - Какие же это господа? Наши же мужики были! Андрей Гурьев был, Алешка Хук был.\n - Ну, мне холодно с тобой разговаривать...\r\nДоктор махнул рукой и быстро пошел к своей двери. Кирила хотел было пойти за ним, но, увидев, как хлопнула дверь, остановился.\r\nМинут десять стоял он неподвижно среди больничного двора и, не надевая шапки, глядел на докторскую квартиру, потом глубоко вздохнул, медленно почесался и пошел к воротам.\r\n- К кому же идти? - бормотал он, выходя на дорогу. - Один говорит - не мое дело, другой говорит - не мое дело. Чье же дело? Нет, верно, пока не подмажешь, ничего не поделаешь.\r\nДоктор-то говорит, а сам всё время на кулак мне глядит: не дам ли синенькую? Ну, брат, я и до губернатора дойду.\r\nПереминаясь с ноги на ногу, то и дело оглядываясь без всякой надобности, он лениво плелся по дороге и, по-видимому, раздумывал, куда идти...\r\nБыло не холодно, и снег слабо поскрипывал у него под ногами. Перед ним, не дальше как в полуверсте, расстилался на холме уездный городишко, в котором недавно судили его брата.\r\nНаправо темнел острог с красной крышей и с будками по углам, налево была большая городская роща, теперь покрытая инеем.\r\nБыло тихо, только какой-то старик в бабьей кацавейке и в громадном картузе шел впереди, кашлял и покрикивал на корову, которую гнал к городу.\r\n- Дед, здорово! - проговорил Кирила, поравнявшись со стариком.\n - Здорово...\n - Продавать гонишь?\n - Нет, так... - лениво ответил старик.\r\n- Мещанин, что ли?\n Разговорились. Кирила рассказал, зачем он был в больнице и о чем говорил с доктором.\r\n- Оно, конечно, доктор этих делов не знает, - говорил ему старик, когда оба они вошли в город.\r\n- Он хоть и барин, но обучен лечить всякими средствиями, а чтоб совет настоящий тебе дать или, скажем, протокол написать - он этого не может.\r\nНа то особое начальство есть. У мирового и станового ты был. Эти тоже в твоем деле не способны.\r\n- Куда ж идти?\n - По вашим крестьянским делам самый главный и к этому приставлен непременный член. К нему и иди. Господин Синеоков.\n - Это что в Золотове?\r\n- Ну да, в Золотове. Он у вас главный. Ежели что по вашим делам касающее, то супротив него даже исправник не имеет полного права.\r\n- Далече, брат, идти!.. Чай, верст пятнадцать, а то и больше.\n - Кому надобность, тот и сто верст пройдет.\n - Оно так... Прошение ему подать, что ли?\r\n- Там узнаешь. Коли прошение, писарь тебе живо напишет. У непременного члена есть писарь.\r\nРасставшись с дедом, Кирила постоял среди площади, подумал и пошел назад из города. Он решил сходить в Золотово.\r\nДней через пять, возвращаясь после приемки больных к себе на квартиру, доктор опять увидел у себя на дворе Кирилу.\r\nНа этот раз парень был не один, а с каким-то тощим, очень бледным стариком, который, не переставая, кивал головой, как маятником, и шамкал губами.\r\n- Ваше благородие, я опять к твоей милости! - начал Кирила. - Вот с отцом пришел, сделай милость, отпусти Ваську! Непременный член разговаривать не стал. Говорит: \"Пошел вон!\"\r\n- Ваше высокородие, - зашипел горлом старик, поднимая дрожащие брови, - будьте милостивы!\r\nМы люди бедные, благодарить не можем вашу честь, но, ежели угодно вашей милости, Кирюшка или Васька отработать могут.\r\nПущай работают.\r\n- Отработаем! - сказал Кирила и поднял руку, точно желая принести клятву. - Отпусти! С голоду дохнут! Ревма ревут, ваше благородие!\r\nПарень быстро взглянул на отца, дернул его за рукав, и оба они, как по команде, повалились доктору в ноги. Тот махнул рукой и, не оглядываясь, быстро пошел к своей двери.\r\nПОЛИНЬКА\r\nВторой час дня. В галантерейном магазине \"Парижские новости\", что в одном из пассажей, торговля в разгаре.\r\nСлышен монотонный гул приказчичьих голосов, гул, какой бывает в школе, когда учитель заставляет всех учеников зубрить что-нибудь вслух.\r\nИ этого однообразного шума не нарушают ни смех дам, ни стук входной стеклянной двери, ни беготня мальчиков.\r\nПосреди магазина стоит Полинька, дочь Марьи Андреевны, содержательницы модной мастерской, маленькая, худощавая блондинка, и ищет кого-то глазами.\r\nК ней подбегает чернобровый мальчик и спрашивает, глядя на нее очень серьезно:\r\n- Что прикажете, сударыня?\n - Со мной всегда Николай Тимофеич занимается, - отвечает Полинька.\r\nА приказчик Николай Тимофеич, стройный брюнет, завитой, одетый по моде, с большой булавкой на галстуке, уже расчистил место на прилавке, вытянул шею и с улыбкой глядит на Полиньку.\r\n- Пелагея Сергеевна, мое почтение! - кричит он хорошим, здоровым баритоном. - Пожалуйте!\r\n- А, здрасте! - говорит Полинька, подходя к нему. - Видите, я опять к вам... Дайте мне аграманту какого-нибудь.\n - Для чего вам, собственно?\r\n- Для лифчика, для спинки, одним словом, на весь гарнитурчик.\n - Сию минуту.\r\nНиколай Тимофеич кладет перед Полинькой несколько сортов аграманта; та лениво выбирает и начинает торговаться.\r\n- Помилуйте, рубль вовсе не дорого! - убеждает приказчик, снисходительно улыбаясь. - Это аграмант французский, восьмигранный.\r\n.. Извольте, у нас есть обыкновенный, весовой... Тот 45 копеек аршин, это уж не то достоинство! Помилуйте-с!\r\n- Мне еще нужен стеклярусный бок с аграмантными пуговицами, - говорит Полинька, нагибаясь над аграмантом, и почему-то вздыхает.\r\n- А не найдутся ли у вас под этот цвет стеклярусные бонбошки?\r\n- Есть-с.\n Полинька еще ниже нагибается к прилавку и тихо спрашивает:\n - А зачем это вы, Николай Тимофеич, в четверг ушли от нас так рано?\r\n- Гм!.. Странно, что вы это заметили, - говорит приказчик с усмешкой. - Вы так были увлечены господином студентом, что... странно, как это вы заметили!\r\nПолинька вспыхивает и молчит. Приказчик с нервной дрожью в пальцах закрывает коробки и без всякой надобности ставит их одна на другую. Проходит минута в молчании.\r\n- Мне еще стеклярусных кружев, - говорит Полинька, поднимая виноватые глаза на приказчика.\r\n- Каких вам? Стеклярусные кружева по тюлю, черные и цветные - самая модная отделка.\n - А почем они у вас?\r\n- Черные от 80 копеек, а цветные на 2 р. 50 к. А к вам я больше никогда не приду-с, - тихо добавляет Николай Тимофеич.\n - Почему?\r\n- Почему? Очень просто. Сами вы должны понимать.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Аксаков С","role":"user"},{"content":"но в маленьких прудках они бывают мелки, а в больших проточных прудах и реках необыкновенно крупны.\r\nПескарей уже удят собственно для них, и для многих охотников это весьма приятное уженье, ибо пескари если клюют, то клюют беспрестанно и очень верно;\r\nих удят, привязывая даже по два и по три крючка на разных поводках к одной и той же лесе, и они берут иногда вдруг за все три.\r\nДля уженья употребляется обыкновенный навозный червяк; средние удочки всего удобнее.\r\nВ продолжение моего рыбачьего поприща я заметил в уженье пескарей неизъяснимую странность:\r\nв реках и проточных прудах, особенно около кауза и вешняка, они клюют на удочку необыкновенно жадно;\r\nв больших непроточных прудах уже берут не так хорошо, а в маленьких прудках или копаных сажалках не берут вовсе, хотя бы и водились в них во множестве;\r\nеще странность: в последних они берут иногда на хлеб, а в реках -- никогда.\r\nМне много случалось удить в копаных прудах, где водились только караси и пескари, и я много раз имел случай видеть,\r\nкак крючки с червяками лежат спокойно на дне или мотаются между стаями пескарей,\r\nне обращая на себя их внимание (причем нередко выуживал я пескарей, задевая их снаружи, за бока),\r\nтогда как крючок, насаженный кусочком хлеба, едва коснется дна, то сейчас бывает ими окружен.\r\nПескари до тех пор его потрогивают, поталкивают, треплют, щиплют и сосут, пока он свалится с крючка; если крючок и кусочек хлеба очень малы, то иногда случалось и выудить пескаря.\r\nТакими проделками они ужасно мне надоедали, ибо сами не клевали настоящим образом, а карасям мешали.\r\nУженье пескарей начинается не рано весной, а когда вода сделается совершенно светла: оно продолжается до самой зимы.\r\nОни клюют во всякое время дня.\r\nОбыкновенно удят их весной и летом в реках на перекатах, на местах мелких, песчаных, хрящеватых, где вода течет довольно быстро и где можно увидеть их стаи, лежащие на дне.\r\nУженье устроивается тремя способами: 1) Можно удить с наплавком и умеренно тяжелым грузилом, пуская так глубоко, чтобы грузило было на весу, а крючок тащился по дну.\r\nЭто хорошо при умеренной быстроте течения.\r\n2) Можно удить без наплавка с грузилом очень тяжелым, находящимся в расстоянии двух и даже трех четвертей от крючка:\r\nгрузило ляжет на дно, а леса с червяком будет извиваться по течению воды.\r\nЭтот способ наилучший, особенно на сильных быстринах.\r\n3) Можно удить вовсе без грузила, с наплавком, а лучше без наплавка, пусть вода несет крючок с червячком по своему произволу:\r\nпо быстроте течения он не вдруг коснется дна, но при его приближении пескари проворно подымаются кверху и хватают крючок.\r\nНигде я не уживал пескарей в таком множестве и таких крупных, как в Москве-реке. При наступлении морозов пескари сваливаются с мелких мест в глубокие, где остаются на зиму.\r\nТам они берут до тех пор, пока крепкий лед покроет поверхность воды; удить должно непременно со дна.\r\nПескарь берет живо и верно; его подержка и утаскиванье видны по наплавку и слышны по руке;\r\nнадобно подсекать его проворно; разумеется, должно удить на одну удочку и всегда держать удилище в руке.\r\nОн служит превосходною насадкою для хищной рыбы и самою здоровою пищею для человека.\r\nУха из пескарей, как нежирная и легкая, обыкновенно предписывается докторами больным; пескари, жаренные в сметане, отлично вкусны.\r\nЯ уже сказал, что пескарей удят на два и даже на три крючка, привязанных к одной лесе, один другого короче.\r\nПравда, если придется удить на месте, где лежит огромная стая пескарей, -- они берут жадно, и случается вытаскивать вдруг по два и по три пескаря.\r\nНо я не люблю этого устройства удочек: они ужасно путаются и пригодны только для пескарей, которых, если клев хорош, и на один крючок наудишь множество.\r\nФранцузы большие охотники до двойных и тройных удочек.\r\nОни употребляют их для уженья крупной рыбы:\r\nкрючки навязывают разной величины, привязки к лесе пускают также очень различной глубины, так что один крючок лежит на дне, а другой висит на аршин от дна;\r\nразумеется, и насадку употребляют разную.\r\nТакой способ уженья получает уже особый смысл. Я пробовал его, но без успеха; двойная или тройная удочка неловка, уродлива, чаще задевает, и рыба берет на нее неохотно.\r\n5. УКЛЕЙКА\r\nЯ уже сказал, что верховка на нее совершенно похожа, только вчетверо ее меньше: так же плоска, тонка, синевато-серебристого цвета и белоглаза;\r\nпо этим-то двум последним качествам называют ее в Оренбургской губернии сентявкой и белоглазкой.\r\nЯ никогда не видывал уклейки длиннее четверти и шире вершка. Отчего около Москвы называют ее уклейкой, добраться я никак не умею.\r\nОна водится в большом количестве во всех чистых водах, особенно в реках.\r\nКогда вы стоите над синею глубью речного омута или озера и солнце сзади освещает поверхность воды,\r\nто непременно увидите на довольно значительной глубине сверканье синевато-серебряных полос, кругловатыми линиями, в разных направлениях, пронзающих воду, -- это уклейки.\r\nРедко случается, чтоб охотник занимался их уженьем;\r\nно что бы вы ни удили, только бы крючок был насажен навозным червяком, уклейка не оставит схватить его, испортить или попасть на удочку при первом погружении крючка в воду:\r\nразумеется, это делается там, где уклейки очень много.\r\nЕсли же червяк дойдет благополучно до дна, то она уже его мало трогает.\r\nУклейка очень надоедает тем, что портит насадку червя, совсем не для нее назначаемую; впрочем, она бросается только на небольшого червя.\r\nЕсли кому угодно ее удить, то надобно употреблять маленькие удочки, наплавок пускать очень мелко, с крошечным грузилом или даже без грузила; всего охотнее и вернее берет она на мушку;\r\nна червяка с хвостиком также клюет хорошо, но не так верно, потому что часто хватает только за свесившуюся половину червяка; без хвостика же клюет неохотно, а на хлеб еще неохотнее.\r\nКлев ее быстр; она налетает с разбега и вдруг утаскивает наплавок в сторону, иногда погружая его и в воду;\r\nа если сама попадет на крючок, что бывает нередко, то натянет лесу и дернет даже за удилище, если вы не вдруг подсечете.\r\nДля нее нет особенных мест: она держится по всей реке, но я замечал ее в большем количестве в местах глубоких и тихих.\r\nУклейка пригодна для насадки на всякую хищную рыбу, даже и на крупную, которую она может приманить издали,\r\nкидаясь на крючок с необыкновенною быстротою во все стороны и сверкая блестящей белизной своей.\r\nУклейка никогда не бывает жирна и потому не употребляется для ухи, но изжаренная в сметане и высушенная -- а еще лучше прокопченная, как сельдь, -- очень хороша.\r\nВообще вкус ее приятнее вкуса мелкой плотицы. Уклейка клюет до поздней осени, но после сильных морозов -- уже только в глубоких омутах и со дна.\r\n6. ЕЛЕЦ\r\nРыба, неизвестная в низовых губерниях; может быть, так названа потому, что впервые появилась в известной реке Ельце, на которой стоит город Елец.\r\nБлестящей серебряной чешуей своей она сходна с уклейкой, но она белее, не плоска, а брусковата; похожа складом на головля.\r\nДлиною бывает с небольшим в четверть, а толщиною пальца в полтора; глаза, перья и хвост какого-то неопределенного серовато-сизого цвета, а спинка потемнее.\r\nВообще эта рыбка очень живая и красивая.\r\nЕлец водится довольно изобильно во всех реках Московской губернии, также в проточных прудах и озерах,\r\nзаливаемых речною весеннею водою, но в небольших, копаных, несвежих прудах жить не может.\r\nОн так же, как и уклейка, очень проворен в своих движениях, но шире, белее и ярче сверкает в глубине;\r\nберет по большей части со дна и охотнее держится на местах неглубоких, быстрых, хрящеватых и каменистых.\r\nКлюет довольно верно; если со дна, то сначала ведет наплавок, не погружая: в это время должно подсекать его;\r\nесли же насадка не касается дна, то берет живо и совсем утаскивает наплавок.\r\nУдить его надобно на навозного червяка, но крупные берут охотнее на земляного небольшого червя;\r\nговорят, что елец клюет и на хлеб, но мне никогда не случалось выудить ельца на хлебную насадку.\r\nВ осень ельцы любят играть на солнце, и в это время надобно удить их, навязывая наплавок очень мелко, спуская его иногда до самого поводка;\r\nпосле же сильных морозов, в октябре, они берут только уже со дна, в глубоких омутах.\r\nСредней величины ельцы пригодны для насадки на щук и больших налимов. Вкус ельца составляет нечто среднее между плотицей и уклейкой, следовательно имеет мало достоинства.\r\nКлевать начинает очень рано, даже в апреле, когда вода в реках еще слишком сильна и мутна.\r\n7. ЕРШ\r\nИмя ерша, очевидно, происходит от его наружности: вся его спина, почти от головы и до хвоста, вооружена острыми, крепкими иглами, соединенными между собой тонкою пестрою перепонкою;\r\nщеки, покрывающие его жабры, имеют также по одной острой игле, и когда вытащишь его из воды, то он имеет способность так растопырить свои жабры,\r\nтак взъерошить свой спинной гребень и загнуть хвост, что название ерша, вероятно, было ему дано в ту же минуту, как только в первый раз его увидел человек.\r\nЕрш в этом виде, быстро выхваченный из воды, не покажется даже рыбой, а чем-то круглым и мохнатым; даже на подъеме он покажется тяжелее, чем другие рыбки равной с ним величины.\r\nРусский народ любит ерша; его именем, как прилагательным, называет он всякого невзрачного, задорного человека, который сердится, топорщится, ершится.\r\nПро ерша сочинил он, вероятно всем известную, целую сказку с лубочными картинками своенародной фантазии и иногда с забавными созвучиями вместо рифм.\r\nПо-моему, ерш -- лучшая рыбка из всех, не достигающих большого роста. Складом своим он совершенно сходен с окунем, хотя никогда не питается рыбой.\r\nВ реках средней полосы России он не бывает и четырех вершков длины, но в Петербурге, в устье Невы, ловятся ерши необыкновенной величины: я сам видал их, с лишком в четверть длиною.\r\nСлыхал также об огромных сибирских ершах.\r\nЕрш имеет необыкновенно большие навыкате, темно-синие глаза; от самой головы, как я уже сказал, идет у него жесткий гребень, почти в вершок вышиною;\r\nон оканчивается, не доходя пальца на два до хвоста, но и это место занято у него другим небольшим гребешком, уже мягким, похожим на обыкновенное плавательное рыбье перо;\r\nерш колется, как окунь, если взять его неосторожно; он весь пестрый, кроме брюшка, но пестрины какого-то темноватого, неопределенного цвета;\r\nон весь блестит зеленовато-золотистым лоском, особенно щеки;\r\nкожа его покрыта густою слизью в таком изобилии, что ерш превосходит в этом отношении линя и налима; хвост и верхние перья пестроваты, нижние перья беловато-серые.\r\nЕрши водятся только в чистых водах и в большем количестве в реках песчаных или глинистых, также и озерах, заливаемых полою весеннею водою.\r\nГде ершей много и они крупны, там уженье их необыкновенно изобильно и приятно; клюют только на красного навозного червяка и, хотя не так охотно, -- на земляных червей;\r\nразумеется, для этого надобно отбирать самых мелких; удочки употребляются средние.\r\nЕрши гораздо жаднее клюют со дна, чем на весу, и потому в таком только случае не должно удить со дна, если оно травянисто или имеет задевы.\r\nЕрши очень рано весною начинают клевать и перестают в конце самой поздней осени.\r\nЕсли вы нападете на станичку, можете переудить большую их часть: насаживать можно червяков с хвостами и без хвостов, но первое всегда лучше.\r\nЕрши берут и заклевывают верно, без обмана, и почти всегда погружают наплавок в воду, но иногда ведут в сторону, тряся его;\r\nнередко, вынимая просто удочку, вытаскиваете ерша, который держал крючок во рту.\r\nВпрочем, это бывает иногда со всякой рыбой.\r\nЯ нигде не находил ершей в таком множестве, как в поемных озерах около Москвы-реки: там можно было их выудить сколько угодно:\r\nдвести, триста и более, зато крупные попадались редко, отчего уженье теряло свою заманчивость.\r\nЕршей не употребляют для насадки, вероятно по причине их острых вооружений, которые не нравятся хищным рыбам, но для человека ерш составляет превосходную добычу.\r\nУха из ершей -- самая здоровая, питательная и вкусная пища, но всего лучше они -- особенно если крупны, -- приготовленные на холодное под желе, которое бывает необыкновенно густо.\r\nПо моему мнению, ничто не может сравниться с деликатнейшим вкусом этого блюда.\r\nЯ всегда дорожил крупными ершами и отыскивал их неутомимо. Но клев их в реках очень капризен: иногда на мели, иногда -- только в глуби; сегодня клюют хорошо, завтра не клюют совсем.\r\nЕрши в исходе апреля набиты икрой до безобразия и в мае ее мечут, после чего клюют жаднее.\r\nТеперь я поговорю о тех рыбах, которые, родясь такими же крошками, как и те, коих я уже описал, достигают большой величины. \n\n8. ПЛОТИЦА\r\nОчевидно, получила свое имя от того, что она плоска. В некоторых губерниях ее называют сорога, или сорожняк; происхождение этого названия объяснить не умею.\r\nБез сомнения, это самая плодовитая и многочисленная порода рыбы.\r\nВ реках больших и малых, озерах, прудах проточных и копаных, если только вода довольно свежа, одним словом сказать, везде водится плотва во множестве.\r\nЭто так ее опошлило, что рыбаки совершенна ее не уважают. Только тогда получает она некоторую значительность, когда начинает весить более фунта.\r\nЯ сам видел плотицу в четыре фунта, но старые рыбаки рассказывали мне в Оренбургской губернии, что в старину попадалась плотва в семь фунтов: такую плотицу выудить уже очень приятно.\r\nПлотица несколько широка и кругловата, особенно крупная, плоска, чистосеребристого цвета, который к спинке становится темнее;\r\nглаза имеет красные или красно-коричневые, и чем плотица больше, тем глаза становятся краснее; верхние и нижние перья темно-красноваты; чешуя довольно крупная.\r\nС увеличением роста плотица становится шире и кругловатее; рот имеет небольшой.\r\nКлев ее начинается с самой ранней весны, даже тогда, когда полая вода не совсем слила и еще довольно мутна;\r\nодним словом, плотва первая начинает и почти последняя оканчивает рыбий клев.\r\nОна жадно бросается на всякую насадку:\r\nна обыкновенного навозного червяка, а крупная -- даже на земляного, на хлеб, на всякие распаренные зерна, на раковые шейки и на всяких насекомых.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги 2 Господа ташкентцы автора Салтыков-Щедрин М","role":"user"},{"content":"Даже законоучитель-батюшка и тот считал своим долгом слегка поковырять в Хмылове, или, как он выражался, \"измерить глубины сего океана празднолюбия\".\r\nА потому, обладая особливым даром прозорливства, он всегда огорошивал \"палача\" следующим вопросом:\r\n- А нуте, кто из вас здесь дубиной прозывается? Вставай, дуб младый, сказывай, что есть ад?\n Хмылов вставал и без запинки отчеканивал:\r\n- Карцер есть слово греческое, и означает место темное, преисполненное клопами, у дверей коего дремлет сторож Мазилка!\r\n- Так, младый дуб, так. Спасибо, хоть сам себе резолюцию прочитал...\r\nИди ж, душа, во ад и буди вечно пленна...\n\n сиречь, изволь идти в карцер...\n И \"палач\", нимало не прекословя, складывал тетрадки, дабы благополучно проследовать в карцер.\r\nТолько однажды, когда учитель-немец, по обыкновению, обратился к нему:\n - Also doch, unnutzer palatsch Khmiloff... {Ну-с, бесполезный палач Хмылов...}\r\n\"Палач\" вдруг пустил ему в упор:\n - Колбаса!\n Но и тут сейчас же струсил и безусловно сдался в плен надзирателю, заточившему его на неделю в карцер.\r\nДаже дядьки - и те терпеть не могли \"палача\", так что, когда он, после обеда или ужина,\r\nприходил в буфетную, чтобы поживиться остатками от общей трапезы, то они всегда гнали его от себя, говоря:\r\n\"Видно, мало награбил у учеников?\r\nк дядькам грабить пришел!\"\r\nРодом \"палач\" был из Орловской губернии, и не без гордости говаривал: \"Мы, орловцы, - проломленные головы\", или: \"Орел да Кромы - первые воры!\r\n\" Отец его считался в числе лиц, \"почтенных доверием господ дворян\", то есть служил исправником и,\r\nвследствие непреоборимой горячности своего нрава, почти никогда не выходил из-под суда.\r\nНо даже и для этого закаленного в суровой школе уголовной палаты человека Максимка представлял что-то феноменальное.\r\nПоэтому, когда он привез \"палача\" в заведение, то следующим образом отрекомендовал его инспектору классов:\r\n- Откровенно вам доложу, Василий Ипатыч, это такой негодяй... такой негодяй...\r\nну, знаете, такой негодяй, каких днем с огнем поискать! Бился я с ним, хотел отдать в пудретное заведение, да по дворянству стыдно! Дворянин-с.\r\nА потому, ежели желаете оказать ему благодеяние, - дерите! Спорить и прекословить не буду. Мало одной шкуры, спустите две. А в удостоверение, представлю при сем в презент сто рублей.\r\n- Я учиться не стану! воля ваша! - угрюмо проговорил \"палач\", стоявший тут же в сторонке и вслушавшийся в рекомендацию отца.\r\n- Слышали-с? Изволили слышать, какое это золото! Дерите-с! сделайте милость, дерите-с!\r\n- убеждал отец инспектора, и затем, обращаясь к сыну, присовокупил: - А тебе, балбес, повторяю: если ты сто лет в первом классе просидишь - я и тогда не возьму тебя из заведения!\r\nСто лет буду за тебя деньги платить, а домой - ни-ни! Так тут и околевай!\r\nХмылов был принят и, быть может, благодаря сторублевой рекомендации и ежегодным присылкам живностью и домашними припасами,\r\nне был изгоняем из заведения (в то время еще не существовало правила, в силу которого больше двух лет в одном и том же классе оставаться нельзя).\r\nНо с тех пор, как \"палач\" поступил в заведение, никто из родных никогда не посетил его, так что он казался совсем забытым.\r\nДенег ему тоже никогда не присылали, а так как казенная пища была совершенно недостаточна для питания его мощного организма, то он всегда был голоден.\r\nЧтобы наполнить желудок, он прибегал или к обложению товарищей произвольными данями, или к грабежу.\r\nСистема даней заключалась в том, что он заказывал трем-четырем ученикам (обыкновенно выбирая самых робких): кому полбулки, кому бутерброд с мясом.\r\n- Слыхал я, - говорил он, - что бутерброды делаются таким образом: взяв два куска хлеба, положить их один на другой, а посредине поместить кусок жареной говядины...\n Или:\r\n- Другие за булку дают два листа бумаги, а я беру только полбулки, и не даю ничего...\n И был уверен, что у него будет столько полбулок и бутербродов, сколько он пожелает.\r\nСистема грабежа заключалась в том, что в приемные дни, когда воспитанников посещали родные,\r\n\"палач\" становился у дверей приемной комнаты и с волнением прислушивался и приглядывался в замочную скважину.\r\nПо форме передаваемых пакетов он угадывал об их содержании и затем, как хищный зверь в клетке, начинал беспокойно метаться по коридору, ведущему из приемной в класс.\r\nУченики знали этот обычай и без прекословия вынимали кто пирог, кто яблоко, кто горсть орехов и отдавали \"палачу\". В эти минуты он был почти ласков.\r\nОн обирал дани в громадный бумажный тюрик, и по окончании грабежа отправлялся в класс на заднюю скамейку, где он имел постоянное пребывание и которая поэтому называлась \"палачевскою\".\r\nТам он раскладывал награбленное добро, рассортировывал его, и затем начинал истреблять.\r\n- Господа! \"Палач\" жрет! - раздавалось по классу. Это был самый ненавистный для него крик, потому что,\r\nвслед за тем, мальчишки, как бесенята, вскарабкивались на скамейки, подбегали к \"палачевской\", бросали в \"палача\" песком и книгами и вообще старались всячески портить \"палачов корм\".\r\n\"Палач\" огрызался и рычал, но не решался оставить место, потому что по опыту знал,\r\nчто если он хоть на минуту погонится за кем-нибудь из своих мучителей, то корм его будет мгновенно расхищен.\r\nПоэтому он старался как можно скорее уничтожить награбленное и, когда процесс истребления приходил к концу, отяжелевал.\r\nВ таких случаях он боком садился на лавке и посоловелыми глазами смотрел в упор на рассеявшуюся мелюзгу, улыбаясь, барабаня пальцами по конторке и как бы говоря:\r\nа нуте, не угодно ли будет пристать ко мне теперь!\r\nПо субботам \"палача\" секли. В заведении, где он воспитывался, существовало насчет этого очень своеобразное обыкновение.\r\nКаждую субботу, после всенощной, учеников строили в два ряда по бокам рекреационной залы, и затем, по воцарении гробовой тишины,\r\nинспектор классов громким и ясным голосом вызывал на середину тех, которые получили, в течение недели, известное число нулей.\r\n- Господин Хмылов! - обыкновенно начинал инспектор.\r\nХмылов выходил и исподлобья высматривал, какой урядник будет сечь, Кочурин или Купцов, так как Кочурин сек больно, а Купцов - нестерпимо.\r\nСообразно с этим он возвышал или понижал температуру своего духа и затем, молча перекрестясь, ложился на скамейку.\r\n- Шестьдесят! - командовал инспектор.\n - Василий Ипатыч, не приказывайте держать! - уже лежа, обращался к нему Хмылов.\r\n- Дядьки! оставить господина Хмылова лежать свободно!\n - Ж-ж-ж-и-и! - раздавалось в воздухе.\r\nХмылов лежал вольно и не испускал ни единого стона. Иногда он закусывал губу и с ожесточением царапал себе грудь, чтобы нейтрализировать одну боль посредством другой.\r\nКогда отсчитывали последний, шестидесятый удар, он проворно соскакивал со скамейки и как ни в чем не бывало принимался натаскивать на себя нижнее платье.\r\nМежду учениками ходила легенда, будто \"Танька, ростокинская разбойница\",\r\nеще в детстве выкупала \"палача\" в каком-то болоте, в мертвой воде, и с тех пор палачово тело сделалось твердо, как чугун.\r\nНо в одну из суббот совершилось нечто совсем непредвиденное. Инспектор классов, сделав обычный парад, вдруг, сверх всякого чаяния, объявил:\r\n- В течение целой недели господин Хмылов получил только один нуль, и потому сечен сегодня не будет.\r\nВо внимание к столь очевидному знаку милосердия божия, всем лентяям, с разрешения господина директора, объявляется на сей раз прощение!\r\nГоспода! будьте признательны господину Хмы- лову.\r\n\"Палач\" вдруг сделался героем дня. Его окружили и поздравляли со всех сторон, но он казался скорее сконфуженным, нежели обрадованным.\r\nУдивленно озирался он по сторонам и очевидно недоумевал, серьезно ли его поздравляют или нет.\r\nИ сомнения его были далеко не безосновательны, потому что поздравления с каждой минутой делались шумнее и шумнее\" и наконец превратились в явное приставанье.\r\n- Палач! палач! - раздавалось со всех сторон.\n И через минуту Хмылов, с налитыми кровью глазами, уже бежал без памяти по коридору, преследуемый криками беспощадной мелюзги.\r\nУ \"палача\" был только один друг - \"Агашка\".\r\nСудя по кличке, можно бы предположить в этом юноше что-нибудь женственное, но в действительности было совершенно противное.\r\n\"Агашка\" был рослый детина, столь же сильный, как и \"палач\", и в то же время безусловно безобразный.\r\nКруглое, плоское и скуластое лицо его, снабженное маленькими глазками, широким ртом и мясистым носом, с раздувающимися ноздрями и почти без переносицы,\r\nбыло до такой степени оригинально, что сразу вызывало потребность окрестить обладателя этих сокровищ каким-нибудь прозвищем.\r\nИ вот, когда он в первый раз вошел новичком в класс, один, из учеников, взглянув на него, крикнул: \"Господа!\r\nАгашка пришла!\" И, должно быть, прозвище попало метко, потому что с тех пор новичок так и пошел гулять с ним по заведению.\r\nНастоящая фамилия \"Агашки\" была Голопятов, а родом он был из мелкопоместных дворян той же Орловской губернии, откуда происходил и \"палач\".\r\nЭто было первым поводом для сближения между ними.\r\nОднажды, по окончании классов, встретившись с Голопятовым в коридоре, \"палач\" первый подошел к нему.\r\n- Вы откуда? - спросил он его.\n - Орловской губернии Мценского уезда.\n - Значит, Амченина к нам на двор... так?\r\n- Пожалуй.\n - Ну, а я Кромской. Орел да Кромы - первые воры. Будем знакомы.\r\nВторым поводом к дружбе была физическая сила, которою несомненно обладал \"Агашка\".\r\nДо поступления его, \"палач\" чувствовал себя одиноким; теперь он получил возможность тягаться, бороться и вообще производить всяческие эксперименты силы.\r\nКак только звонок возвещал рекреацию, оба спешили в зал и вступали в единоборство.\r\n\"Агашка\" был прост и потому бился чисто, так сказать, первобытно; \"палач\" был лукав и потому увертывался, извивался, пользовался слабыми сторонами противника и прибегал к подножкам.\r\nПоэтому первый был почти всегда побеждаем, но второй все-таки понимал, что, не ровен случай, и \"Агашка\" может искалечить его.\r\nУставши бороться, они ходили взад и вперед по коридору, разговаривая о силе, приводя примеры силы и предаваясь самому фантастическому лганью по поводу силы.\r\n- У меня дядя телегу за колесо на всем скаку останавливает! - хвастался \"Агашка\".\r\n- А у меня был прадедушка, так тот однажды у черкасского быка рог изо лба вывернул! - отзывался \"палач\". - Да он и фальшивую монету делал! - прибавлял он совсем неожиданно.\r\nКогда и этот разговор истощался, они молча сравнивали свои кулаки: и тот и другой выставит кулак, и меряются.\r\n- Только у меня, брат, костистее, - молвит \"палач\", - мой кулак настоящий... сухой!\n - Ну, брат, и моим можно душу из оглоблей вышибить! - возразит \"Агашка\".\r\nИ опять начнут молча ходить, покуда опять придет охота мерить кулаки.\n Иногда разговор разнообразился.\r\n- Ты как полагаешь, Хмылов? - спросит \"Агашка\", - кто шибче дерет, Кочурин или Купцов?\r\n- Кочурин шибче, Купцов больней. У Кочурина рука вольная, и сердце играет; у Купцова рука словно как не своя, да и дерет он словно как не сам.\r\nКочурин до тридцати ударов рубцы только кладет, а Купцов с первого удара кожу просекает. Купцова я боюсь.\r\n- Да, это так; Купцов - это, я тебе скажу...\r\n- Нет, прошлого года, как-то раз оба урядника больны или в отлучке были, так меня, вместо них, ламповщик драл... вот, я тебе скажу, драл!\r\n- Больно?\r\n- Шкуру спустил! Довольно тебе сказать, что даже я обезумел! Как только это шестьдесят сосчитали, так я, сам уж не помню как, при всех и при инспекторе, сейчас ему в зубы!\r\nМолчание.\n - Гм... Нет, вот на площади, должно быть, дерут! - задумчиво молвит \"Агашка\".\n Опять молчание.\r\n- Слыхал я, что средство есть, - опять молвит \"Агашка\".\n - Это маслом натираться? Пробовал я.\n - Лучше?\r\n- Оно, конечно... как не лучше! Скользит! Да только инспектор-шельма сейчас же рассмотрел - так и сыграл я вничью. Нет, да это что! хорошо бы вот в юнкера поступить!\r\n- Да, дранья-то бы не было!\r\n- В юнкерах-то? Что ты! опомнись! да там так дерут... так дерут! А уж как бы начальство осталось довольно! То есть, скажи только: жги! рви!.. ну, то есть, так бы...\r\nПо временам друзья подходили к уряднику Кочурину, который через день дежурил в коридоре.\r\n- А что, Кочурин, твоя, что ли, очередь драть в следующую субботу? - интересовался \"палач\".\r\n- Моя.\n - То-то; ты, брат, не очень!\n - Распишу - ничего!\n - Нет, брат, я тебе говорю, ты не очень! потому, брат, я и сам... я, брат, и в зубы...\r\nПо воскресеньям друзья чувствовали какую-то особливую, бешеную скуку. Оба были забыты родственниками, оба никуда не выходили из стен заведения.\r\nНаборовшись досыта, пересказавши друг другу всевозможные анекдоты о силе, они начинали придумывать, как бы уразнообразить день.\r\n- Косушку надо, - решал \"палач\".\n - Можно бы и полштоф, только деньги как? Слимонить нынче трудно: начали, подлецы, запирать.\r\n- Вот я намеднись грамматику Цумпта нашел, - разве ее в мытье снести?\r\n- Ладно. Валяй, Хмылов, к Кольчугину! А коли еще Евтропия на придачу захватишь - два двугривенных... это как свят бог!\r\n\"Палач\" перелезает через ограду сада и, в одной куртке, без шапки, бежит вон из заведения.\r\nЧерез час друзья уже приютились где-нибудь в темном углу, распивают сивуху и заедают ее колбасой.\r\n- Ты больше ешь, Голопятов, - уговаривает \"палач\", - потому ежели теперича пить да не есть - беда!\r\n- Да, это так, при вине без еды нельзя! - отвечает \"Агашка\".\r\n- У меня тоже дядя был, так тот ничего не ел, только разве маленький кусочек хлеба с солью, а все пил, все пил; так поверишь ли, под конец он словно ртутью налитой сделался!\r\nРуки дрожат, голова мотается.\r\n.. страсть!\r\nЧерез два часа оба спят как убитые, растянувшись на лавке.\r\nОднажды в год, перед каникулами, за \"палачом\" приезжал рассыльный из земского суда, в кибитке, запряженной парою тощих обывательских лошадей.\r\nУченики чутьем угадывали этот приезд, и через минуту рассыльного уже со всех сторон обступала мелюзга.\r\n- За \"палачом\" приехал?\r\n- Танька, ростокинская разбойница, жива?\n - В каком лесу вы нынче на промысел выходите? Рассыльный таращил глаза, не понимая сыплющихся на него вопросов.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги 2 Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая автора Гоголь Н","role":"user"},{"content":"Николай Васильевич Гоголь\n\n ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ\n\n Повести, изданные пасичником Рудым Паньком\n\n ЧАСТЬ ВТОРАЯ\n\n ПРЕДИСЛОВИЕ\r\nВот вам и другая книжка, а лучше сказать, последняя! Не хотелось, крепко не хотелось выдавать и этой. Право, пора знать честь.\r\nЯ вам скажу, что на хуторе уже начинают смеяться надо мною: \"Вот, говорят, одурел старый дед: на старости лет тешится ребяческими игрушками!\" И точно, давно пора на покой.\r\nВы, любезные читатели, верно, думаете, что я прикидываюсь только стариком.\r\nКуда тут прикидываться, когда во рту совсем зубов нет! Теперь если что мягкое попадется, то буду как-нибудь жевать, а твердое -- то ни за что не откушу.\r\nТак вот вам опять книжка! Не бранитесь только! Нехорошо браниться на прощанье, особенно с тем, с кем, бог знает, скоро ли увидитесь.\r\nВ этой книжке услышите рассказчиков все почти для вас незнакомых, выключая только разве Фомы Григорьевича.\r\nА того горохового панича, что рассказывал таким вычурным языком, которого много остряков и из московского народу не могло понять, уже давно нет.\r\nПосле того, как рассорился со всеми, он и не заглядывал к нам.\r\nДа, я вам не рассказывал этого случая? Послушайте, тут прекомедия была!\r\nПрошлый год, так как-то около лета, да чуть ли не на самый день моего патрона, приехали ко мне в гости (нужно вам сказать,\r\nлюбезные читатели, что земляки мои, дай бог им здоровья, не забывают старика.\r\nУже есть пятидесятый год, как я зачал помнить свои именины. Который же точно мне год, этого ни я, ни старуха моя вам не скажем.\r\nДолжно быть, близ семидесяти. Диканьский-то поп, отец Харлампий, знал, когда я родился; да жаль, что уже пятьдесят лет, как его нет на свете).\r\nВот приехали ко мне гости: Захар Кирилович Чухопупенко, Степан Иванович Курочка, Тарас Иванович Смачненький, заседатель Харлампий Кирилович Хлоста; приехал еще.\r\n.. вот позабыл, право, имя и фамилию... Осип... Осип...\r\nБоже мой, его знает весь Миргород! он еще когда говорит, то всегда щелкнет наперед пальцем и подопрется в боки...\r\nНу, бог с ним! в другое время вспомню. Приехал и знакомый вам панич из Полтавы. Фомы Григорьевича я не считаю: то уже свой человек.\r\nРазговорились все (опять нужно вам заметить, что у нас никогда о пустяках не бывает разговора.\r\nЯ всегда люблю приличные разговоры: чтобы, как говорят, вместе и услаждение и назидательность была), разговорились об том, как нужно солить яблоки.\r\nСтаруха моя начала было говорить, что нужно наперед хорошенько вымыть яблоки, потом намочить в квасу, а потом уже...\r\n\" Ничего из этого не будет! -- подхватил полтавец, заложивши руку в гороховый кафтан свой и прошедши важным шагом по комнате, -- ничего не будет!\r\nПрежде всего нужно пересыпать канупером, а потом уже.\r\n.\r\n.\r\n\" Ну, я на вас ссылаюсь, любезные читатели, скажите по совести, слыхали ли вы когда-нибудь, чтобы яблоки пересыпали канупером?\r\nПравда, кладут смородинный лист, нечу'й-ветер, трилистник; но чтобы клали канупер.\r\n.. нет, я не слыхивал об этом.\r\nУже, кажется, лучше моей старухи никто не знает про эти дела.\r\nНу, говорите же вы! Нарочно, как доброго человека, отвел я его потихоньку в сторону: \"Слушай, Макар Назарович, эй, не смеши народ!\r\nТы человек немаловажный: сам, как говоришь, обедал раз с губернатором за одним столом.\r\nНу, скажешь что-нибудь подобное там, ведь тебя же осмеют все!\" Что ж бы, вы думали, он сказал на это? Ничего! плюнул на пол, взял шапку и вышел.\r\nХоть бы простился с кем, хоть бы кивнул кому головою; только слышали мы, как подъехала к воротам тележка с звонком; сел и уехал.\r\nИ лучше! Не нужно нам таких гостей! Я вам скажу, любезные читатели, что хуже нет ничего на свете, как эта знать. Что его дядя был когда-то комиссаром, так и нос несет вверх.\r\nДа будто комиссар такой уже чин, что выше нет его на свете? Слава богу, есть и больше комиссара. Нет, не люблю я этой знати.\r\nВот вам в пример Фома Григорьевич;\r\nкажется, и не знатный человек, а посмотреть на него: в лице какая-то важность сияет, даже когда станет нюхать обыкновенный табак, и тогда чувствуешь невольное почтение.\r\nВ церкви когда запоет на крылосе -- умиление неизобразимое! растаял бы, казалось, весь!.. А тот...\r\nну, бог с ним! он думает, что без его сказок и обойтиться нельзя. Вот все же таки набралась книжка.\r\nЯ, помнится, обещал вам, что в этой книжке будет и моя сказка. И точно, хотел было это сделать, но увидел, что для сказки моей нужно, по крайней мере, три таких книжки.\r\nДумал было особо напечатать ее, но передумал. Ведь я знаю вас: станете смеяться над стариком.\r\nНет, не хочу! Прощайте! Долго, а может быть, совсем, не увидимся. Да что? ведь вам все равно, хоть бы и не было совсем меня на свете.\r\nПройдет год, другой -- и из вас никто после не вспомнит и не пожалеет о старом пасичнике Рудом Паньке.\r\nВ этой книжке есть много слов, не всякому понятных. Здесь они почти все означены:\n\n Башта'н, место, засеянное арбузами и дынями.\n Бу'блик, круглый крендель, баранчик.\r\nВарену'ха, вареная водка с пряностями.\n Видло'га, откидная шапка из сукна, пришитая к кобеняку.\n Выкрута'сы, трудные па.\n Галу'шки, клецки.\r\nГама'н, род бумажника, где держат огниво, кремень, губку,\n табак, а иногда и деньги.\r\nГолодная кутья, сочельник.\n Го'рлица, танец.\n Греча'ник, хлеб из гречневой муки.\n Ди'вчина, девушка.\r\nДивча'та, девушки.\n Дука'т, род медали, носимой на шее женщинами.\n Жи'нка, жена.\n Запа'ска, род шерстяного передника у женщин.\n Каву'н, арбуз.\r\nКагане'ц, светильня, состоящая из разбитого черепка,\n наполненного салом.\n Кану'пер, трава.\r\nКаца'п, русский человек с бородою.\n Книш, спеченный из пшеничной муки хлеб, обыкновенно\r\nедомый горячим с маслом\n Кобеня'к, род суконного плаща с пришитою назади видлогою.\n Кожу'х, тулуп.\n Комо'ра, амбар.\n Кора'блик, старинный головной убор.\r\nКорж, сухая лепешка из пшеничной муки, часто с салом.\n Куре'нь, соломенный шалаш.\n Ку'хва, род кадки; похожая на опрокинутую дном кверху\n бочку.\n Ку'холь, глиняная кружка.\r\nЛева'да, усадьба.\n Лю'лька, трубка.\n Нами'тка, белое покрывало из жидкого полотна, носимое на\n голове женщинами, с откинутыми назад концами.\n Нечу'й-ветер, трава.\r\nПаляни'ца, небольшой хлеб, несколько плоский.\n Па'рубок, парень.\n Пейсики, жидовские локоны.\n Пе'кло, ад.\n Переполо'х, испуг. Выливать переполох -- лечить испуг.\r\nПетровы батоги, трава.\n Пла'хта, нижняя одежда женщин из шерстяной клетчатой\n материи.\n Пи'вкопы, двадцать пять копеек.\n Пи'щик, пищалка, дудка, небольшая свирель.\r\nПо'кут, место под образами.\n Полутабе'нек, старинная шелковая материя.\n Сви'тка, род полукафтанья.\n Скры'ня, большой сундук.\n Сма'лец, бараний жир.\r\nСопи'лка, свирель.\n Су'кня, старинная одежда женщин из сукна.\n Сырове'ц, хлебный квас.\n Тесная баба, игра, в которую играют школьники в классе: жмутся\r\nтесно на скамье, покамест одна половина не\n вытеснит другую.\n Хло'пец, мальчик.\n Ху'стка, платок носовой.\n Цибу'ля, лук.\n Череви'ки, башмаки.\r\nЧумаки', малороссияне, едущие за солью и рыбою, обыкновенно\n в Крым.\n Швец, сапожник.\n Ши'беник, висельник.\n\n * НОЧЬ ПЕРЕД РОЖДЕСТВОМ *\r\nПоследний день перед рождеством прошел. Зимняя, ясная ночь поступила. Глянули звезды.\r\nМесяц величаво поднялся на небо посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа.\r\n(1) Морозило сильнее, чем с утра; но зато так было тихо, что скрып мороза под сапогом слышался за полверсты.\r\nЕще ни одна толпа парубков не показывалась под окнами хат; месяц один только заглядывал в них украдкою, как бы вызывая принаряживавшихся девушек выбежать скорее на скрыпучий снег.\r\nТут через трубу одной хаты клубами повалился дым и пошел тучею по небу, и вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле.\r\n---------------------------------------------------------------\r\n(1) Колядовать у нас называется петь под окнами накануне рождества песни, которые называются колядками.\r\nТому, кто колядует, всегда кинет в мешок хозяйка, или хозяин, или кто остается дома колбасу, или хлеб, или медный грош, чем кто богат.\r\nГоворят, что был когда-то болван Коляда, которого принимали за бога, и что будто оттого пошли и колядки.\r\nКто его знает? Не нам, простым людям, об этом толковать. Прошлый год отец Осип запретил было колядовать по хуторам, говоря, что будто сим народ угождает сатане.\r\nОднако ж если сказать правду, то в колядках и слова нет про Коляду. Поют часто про рождество Христа; а при конце желают здоровья хозяину, хозяйке, детям и всему дому.\r\nЗамечание пасечника. (Прим. Н.В.Гоголя.) ---------------------------------------------------------------\r\nЕсли бы в это время проезжал сорочинский заседатель на тройке обывательских лошадей,\r\nв шапке с барашковым околышком, сделанной по манеру уланскому, в синем тулупе, подбитом черными смушками,\r\nс дьявольски сплетенною плетью, которою имеет он обыкновение подгонять своего ямщика, то он бы,\r\nверно, приметил ее, потому что от сорочинского заседателя ни одна ведьма на свете не ускользнет.\r\nОн знает наперечет, сколько у каждой бабы свинья мечет поросенков, и сколько в сундуке лежит полотна,\r\nи что именно из своего платья и хозяйства заложит добрый человек в воскресный день в шинке.\r\nНо сорочинский заседатель не проезжал, да и какое ему дело до чужих, у него своя волость.\r\nА ведьма между тем поднялась так высоко, что одним только черным пятнышком мелькала вверху. Но где ни показывалось пятнышко, там звезды, одна за другою, пропадали на небе.\r\nСкоро ведьма набрала их полный рукав. Три или четыре еще блестели. Вдруг, с противной стороны, показалось другое пятнышко, увеличилось, стало растягиваться, и уже было не пятнышко.\r\nБлизорукий, хотя бы надел на нос вместо очков колеса с комиссаровой брички, и тогда бы не распознал, что это такое.\r\nСпереди совершенно немец(2):\r\nузенькая, беспрестанно вертевшаяся и нюхавшая все, что ни попадалось, мордочка оканчивалась, как и у наших свиней,\r\nкругленьким пятачком, ноги были так тонки, что если бы такие имел яресковский голова, то он переломал бы их в первом козачке.\r\nНо зато сзади он был настоящий губернский стряпчий в мундире, потому что у него висел хвост, такой острый и длинный, как теперешние мундирные фалды;\r\nтолько разве по козлиной бороде под мордой, по небольшим рожкам, торчавшим на голове, и что весь был не белее трубочиста, можно было догадаться,\r\nчто он не немец и не губернский стряпчий, а просто черт, которому последняя ночь осталась шататься по белому свету и выучивать грехам добрых людей.\r\nЗавтра же, с первыми колоколами к заутрене, побежит он без оглядки, поджавши хвост, в свою берлогу.\r\n---------------------------------------------------------------\r\n(2) Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед -- все немец.\r\n(Прим. Н.В.Гоголя.) ---------------------------------------------------------------\r\nМежду тем черт крался потихоньку к месяцу и уже протянул было руку схватить его, но вдруг отдернул ее назад,\r\nкак бы обжегшись, пососал пальцы, заболтал ногою и забежал с другой стороны, и снова отскочил и отдернул руку.\r\nОднако ж, несмотря на все неудачи, хитрый черт не оставил своих проказ.\r\nПодбежавши, вдруг схватил он обеими руками месяц, кривляясь и дуя, перекидывал его из одной руки в другую, как мужик, доставший голыми руками огонь для своей люльки;\r\nнаконец поспешно спрятал в карман и, как будто ни в чем не бывал, побежал далее.\r\nВ Диканьке никто не слышал, как черт украл месяц.\r\nПравда, волостной писарь, выходя на четвереньках из шинка, видел, что месяц ни с сего ни с того танцевал на небе, и уверял с божбою в том все село;\r\nно миряне качали головами и даже подымали его на смех.\r\nНо какая же была причина решиться черту на такое беззаконное дело?\r\nА вот какая: он знал, что богатый козак Чуб приглашен дьяком на кутью, где будут: голова;\r\nприехавший из архиерейской певческой родич дьяка в синем сюртуке, бравший самого низкого баса;\r\nкозак Свербыгуз и еще кое-кто; где, кроме кутьи, будет варенуха, перегонная на шафран водка и много всякого съестного.\r\nА между тем его дочка, красавица на всем селе, останется дома, а к дочке, наверное, придет кузнец, силач и детина хоть куда, который черту был противнее проповедей отца Кондрата.\r\nВ досужее от дел время кузнец занимался малеванием и слыл лучшим живописцем во всем околотке. Сам еще тогда здравствовавший сотник Л...\r\nко вызывал его нарочно в Полтаву выкрасить дощатый забор около его дома. Все миски, из которых диканьские козаки хлебали борщ, были размалеваны кузнецом.\r\nКузнец был богобоязливый человек и писал часто образа святых: и теперь еще можно найти в Т... церкви его евангелиста Луку.\r\nНо торжеством его искусства была одна картина, намалеванная на стене церковной в правом притворе,\r\nв которой изобразил он святого Петра в день Страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего из ада злого духа;\r\nиспуганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало.\r\nВ то время, когда живописец трудился над этою картиною и писал ее на большой деревянной доске, черт всеми силами старался мешать ему:\r\nтолкал невидимо под руку, подымал из горнила в кузнице золу и обсыпал ею картину;\r\nно, несмотря на все, работа была кончена, доска внесена в церковь и вделана в стену притвора, и с той поры черт поклялся мстить кузнецу.\r\nОдна только ночь оставалась ему шататься на белом свете; но и в эту ночь он выискивал чем-нибудь выместить на кузнеце свою злобу.\r\nИ для этого решился украсть месяц, в той надежде, что старый Чуб ленив и не легок на подъем, к дьяку же от избы не так близко:\r\nдорога шла по-за селом, мимо мельниц, мимо кладбища, огибала овраг.\r\nЕще при месячной ночи варенуха и водка, настоянная на шафран, могла бы заманить Чуба, но в такую темноту вряд ли бы удалось кому стащить его с печки и вызвать из хаты.\r\nА кузнец, который был издавна не в ладах с ним, при нем ни за что не отважится идти к дочке, несмотря на свою силу.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Карамзин Н","role":"user"},{"content":"Сии шумные сонмы Церковной Аристократии издали готовили падение духовной и совершенную независимость мирской власти.\r\nИерархи разных земель уже разнствовали и в мыслях, во многих отношениях предпочитая особенные выгоды своих Государств Папиным.\r\nВ сих обстоятельствах Европы мог ли Евгений ручаться за единодушие Венценосцев ее, чтобы сокрушить Оттоманскую Державу или погибнуть на берегах Воспора для спасения Византии?\r\nУстрашенные победами Амурата и Магомета II, Государи Западные трепетали в бездействии.\r\nТщетно Герой Альбании, знаменитый Скандербег, давал им пример великодушия, один с горстию людей отражая многочисленное воинство Султанское:\r\nнимало не способные подражать ему, они не стыдились вовлекать его в их собственные междоусобия, к удовольствию неверных.\r\n- Одним словом, Иоанн Палеолог не только не успел, но, по всем вероятностям,\r\nи не мог успеть в своем намерении, чтобы соединением двух Церквей отвратить конечную гибель Империи Греческой.\r\nГлавные орудия сего мнимого соединения, Архиепископ Виссарион и Митрополит Исидор, были награждены от Папы Кардинальскими шапками: первый остался в Италии;\r\nвторой с именем Легата Апостольского для всех земель северных отправился из Флоренции 6 Сентября;\r\nсел на корабль в Венеции, переехал Адриатическое море и чрез Далмацию и Кроатскую землю прибыл в столицу Венгрии,\r\nв Будин, откуда написал грамоты во все подведомые ему Епархии Литовские, Российские, Ливонскую, изъясняясь таким образом:\r\n\"Исидор, милостию Божиею преосвященный Митрополит Киевский и всея Руси, Легат от ребра (a latere) Апостольского, всем и всякому Христианину вечное спасение, мир и благодать.\r\nВозвеселитеся ныне о Господе: Церковь Восточная и Римская навеки совокупилися в древнее мирное единоначалие.\r\nВы, добрые Христиане Церкви Константинопольской, Русь, Сербы, Волохи, и все верующие во Христа! Приимите сие святое соединение с духовною радостию и честию.\r\nБудьте истинными братьями Христиан Римских.\r\nЕдин Бог, едина Вера: любовь и мир да обитают между вами!\r\nА вы, племена Латинские, также не уклоняйтесь от Греческих, признанных в Риме истинными Христианами: молитеся в их храмах, как они в ваших будут молиться.\r\nИсповедуйте грехи свои тем и другим Священникам без различия; от тех и других принимайте тело Христово, равно святое и в пресном и в кислом хлебе.\r\nТак уставила общая мать ваша, Церковь Кафолическая\", и проч.\r\nИсидор спешил в Киев, где Духовенство встретило его как единственного Митрополита всех Российских Епархий, и весною 1440 году прибыл в Москву, с грамотою от Папы к Великому Князю.\r\nЕвгений извещал его \"о благословенном успехе Флорентийского Собора, славном в особенности для России: ибо Архипастырь ее более других способствовал оному\".\r\nПисьмо от начала до конца было ласково и скромно Папа молил Василия быть милостивым к Исидору и давать ему те церковные оброки, коими издревле пользовались наши Митрополиты.\r\nДуховенство и народ с нетерпением ожидали своего Первосвятителя в Кремлевском храме Богоматери.\r\nИсидор явился окруженный многими сановниками: пред ним несли крест Латинский и три серебряные палицы.\r\nРоссияне удивились сей новости, и еще более, когда Митрополит в Литургии помянул Евгения Папу, вместо Вселенских Патриархов.\r\nКогда же, по окончании службы, Диакон Исидоров, в стихаре и с орарием став на амвоне,\r\nвелегласно прочитал грамоту Флорентийского Осьмого Собора, столь несогласную с древним учением нашей Церкви:\r\nтогда все, духовные и миряне, в изумлении смотрели друг на друга, не зная, что мыслить о слышанном.\r\nИмя Собора Вселенского, Царя Иоанна и согласие знатнейших православных Иерархов Греции, искони наших учителей, заграждали уста: безмолвствовали Епископы и Вельможи.\r\nВ сем общем глубоком молчании раздался только один голос - Князя Великого.\r\nС юных лет зная твердо уставы Церкви и мнения Святых Отцов о Символе Веры, Василий увидел отступление Греков от ее правил,\r\nвоспылал ревностию обличить беззаконие, вступил в прение с Исидором и торжественно наименовал его лжепастырем, губителем душ, еретиком;\r\nпризвал на совет Епископов, Бояр, искусных в книжном учении, и велел им основательно рассмотреть Флорентийскую Соборную грамоту.\r\nВсе прославили ум Великого Князя.\r\nСвятители и Вельможи сказали ему: \"Государь!\r\nМы дремали; ты един за всех бодрствовал, открыл истину, спас Веру: Митрополит отдал ее на злате Римскому Папе и возвратился к нам с ересью\".\r\nИсидор силился доказать противное, но без успеха: Василий посадил его за стражу в Чудове монастыре, требуя, чтобы он раскаялся, отвергнув соединение с Латинскою Церковию.\r\nТаким образом хитрость, редкий дар слова и великий ум сего честолюбивого Грека,\r\nимев столь много действия на Флорентийском Соборе, где ученейшая Греция состязалась с Римом, оказались бессильными в Москве,\r\nбыв побеждены здравым смыслом Великого Князя, уверенного, что перемены в Законе охлаждают сердечное усердие к оному и что неизменяемые догматы отцев лучше всяких новых мудрований.\r\nУзнав же, что Исидор чрез несколько месяцев тайно ушел из монастыря, благоразумный Василий не велел гнаться за ним,\r\nибо не хотел употребить никаких жестоких мер против сего сверженного им Митрополита,\r\nкоторый, въехав в Россию гордо, пышно и величаво, бежал из нее как преступник, в страхе, чтобы Москвитяне не сожгли его под именем еретика на костре.\r\nИсидор благополучно достиг Рима с печальным известием о нашем упрямстве и в награду за свой ревностный подвиг занял одно из первых мест в Думе Кардиналов,\r\nеще именуясь Российским, а великий Князь, с согласия всех Епископов,\r\nвторично избрав Иону в Митрополиты, (в 1443 году) отправил Боярина Полуехта в Константинополь с грамотою к Царю и Патриарху,\r\nв коей описывает всю историю нашего Христианства со времен Владимира и говорит далее:\r\n\"По кончине блаженного Фотия земля Русская несколько лет оставалась без духовного Пастыря, волнуемая нашествием варваров и внутренним междоусобием:\r\nнаконец мы послали к вам Епископа Рязанского, Иону, мужа от юных лет благочестивого и добродетельного, желая, да поставите его в Митрополиты;\r\nно вы или от замедления нашего, или следуя единственно прихоти самовластия, дали нам Исидора.\r\nБогу известно, что я долго колебался и мыслил отвергнуть его; но ласковая грамота Патриархова, моление Посла вашего и сладкоречивое смирение Исидорово тронули мое сердце...\r\nКогда же он, вопреки своей клятве, изменил православию:\r\nтогда мы созвали боголюбивых Святителей нашей земли, да изберут нового достойнейшего Митрополита, как и прежде, в чрезвычайных случаях, у нас бывало.\r\nНо хотим соблюсти обряд древний:\r\nтребуем твоего Царского согласия и Патриаршего благословения, уверяя вас, что никогда произвольно не отлучимся от Церкви Греческой, доколе стоит Держава Русская.\r\nИ так ожидаем, что вы исполните мое прошение и не замедлите уведомить нас о вашем здравии, да возвеселимся духом ныне и присно и во веки веков. Аминь\".\r\nСей Посол не доехал до Константинополя: ибо Василий приказал ему возвратиться, сведав тогда, как говорит Летописец, совершенное отступление Императора Греческого от истинной Веры.\r\nС того времени Иона первенствовал, кажется, в делах нашей Церкви, хотя еще и не был торжественно признан ее Главою;\r\nа Епископы южной России снова имели особенного Митрополита, посвященного в Риме, именем Григория Болгарина, ученика Исидорова, вместе с ним ушедшего из Москвы.\r\nОни держались Флорентийского соединения, которое в Литве и в Польше доставило им все выгоды и преимущества Духовенства Латинского, подтвержденные в 1443 году указом Владислава III.\r\nПреемник Владиславов, Казимир, даже уговаривал Великого Князя признать Киевского Иерарха главою и Московских Епископов,\r\nпредставляя, как вероятно, что духовное единоначалие утвердит благословенный союз между северною и южною Россиею;\r\nно Святители наши предали Григория анафеме.\r\nМосковская Митрополия осталась независимою, а Киевская подвластною Риму, будучи составлена из Епархий Брянской,\r\nСмоленской, Перемышльской, Туровской, Луцкой, Владимирской, Полоцкой, Хельмской и Галицкой.\r\nТакие следствия имел славный Собор Флорентийский.\r\nЕще несколько лет защитники и противники его писали, спорили, опровергали друг друга;\r\nнаконец бедствие, постигшее Константинополь, пресекло и споры и долговременные усилия властолюбивого Рима для подчинения себе Византийской Церкви.\r\nДуховенство же Московское, отвергнув соблазн, тем более укрепилось в Догматах Православия.\r\nРоссияне имели нужду в мире церковном, чтобы великодушнее сносить несчастия Государственные, коими Небо скоро посетило наше отечество.\r\nУже осенью в 1441 году открылась новая вражда между Великим Князем и Димитрием Шемякою, который, сведав о приближении Московского войска к Угличу,\r\nбежал в Новогородскую область и, собрав несколько тысяч бродяг, вместе с Князем Александром Черторижским, выехавшим к нему из Литвы, внезапно подступил к Москве:\r\nхотя Игумен Троицкий, Зиновий, примирил их;\r\nно Шемяка, боясь Василия, дал знать Новогородцам, что желает навсегда к ним переселиться.\r\nОни гордо сказали: \"Да будет, Князь, твоя воля! Если хочешь к нам, мы тебе рады; если не хочешь, как тебе угодно\".\r\nСей ответ или не полюбился ему, или тогдашние обстоятельства Новагорода отвратили его от намерения искать там убежища: Шемяка остался в своем Уделе.\r\n[1443-1445 гг.] Новгород, волнуемый внутри, угрожаемый извне, не имел ни твердого правления, ни ясной политической системы.\r\nВ 1442 году народ, без всякого доказательства обвиняя многих людей в зажигательстве, жег их на кострах, топил в Волхове, побивал каменьем.\r\nХудые урожаи и десятилетняя дороговизна приводили граждан в отчаяние.\r\n\"Вопль и стенание (говорит Летописец) раздавались на площадях и на улицах;\r\nбедные шатались как тени, падали, умирали, дети пред родителями, отцы и матери пред детьми: одни бежали от голода в Литву, или в землю Немецкую, или во Псков;\r\nдругие из хлеба шли в рабство к купцам Магометанской и Жидовской Веры.\r\nНе было правды ни в судах, ни во граде. Восстали ябедники, лжесвидетели, грабители; наши старейшины утратили честь свою, и мы сделались поруганием для соседов\".\r\nК сим народным бедствиям присоединились внешние опасности. Слабая Держава может существовать только союзом с сильными: ослепленный Новгород досаждал всем и не имел друзей.\r\nОдин из Князей Суздальских, Василий Юрьевич, внук Кирдяпин и наследственный враг Москвы, был ласково принят Новогородцами и начальствовал у них в Яме.\r\nК неудовольствию же Великого Князя они вызвали из Литвы внука Ольгердова, Иоанна Владмировича, и дали ему свои пригороды в угодность Казимиру; между тем не угодили и последнему.\r\nКазимир хотел, чтобы они взяли от него Наместников в свою столицу и явно отложились от Василия Василиевича, говоря:\r\n\"Для вас единственно я не заключил с ним мира: поддайтесь мне, и вы будете со всех сторон безопасны\".\r\nНовогородцы, еще не расположенные изменить Русскому отечеству, посмеялись над властолюбием Казимира:\r\nотпустили Иоанна в Литву и вторично приняли к себе Лугвениева сына, Юрия, бывшего в Москве.\r\nТщетно Псковитяне искали их дружбы и давали им пример благоразумия, стараясь быть в тесной связи с Москвою,\r\nкоторая долженствовала рано или поздно спасти северо-западную Россию от хищности иноплеменников.\r\nКнязья - иногда Российские, иногда Литовские - начальствовали во Пскове, но всегда именем Великого Князя, с его согласия, и присягали в верности сперва ему, а потом народу.\r\nСледуя иным правилам, Новогородцы видели в гражданах сей области уже не братьев, а слуг Московских и своих совместников в выгодах Немецкой торговли.\r\nТе и другие воевали, мирились, заключали договоры, особенно с Державами иноземными, не думая о благе общем.\r\nНовогородцы в 1442 году взяли всех Немецких купцов под стражу: Псковитяне дружелюбно торговали с Ганзою.\r\nВ Шведской Финляндии властвовал тогда Государственный Маршал, Карл Кнутсон, получив ее в Удел от Верховного совета и Короля:\r\nон жил в Выборге и, стараясь ничем не оскорблять Новогородцев, злобился на Псковитян, которые повесили несколько Чухонцев за воровство в земле своей:\r\nмстил им, без объявления войны брал людей в плен и требовал окупа.\r\nВ 1443 году Магистр Ливонского Ордена, Финке фон Оберберген, возобновил мир с областию Псковскою на 10 лет и был неприятелем Новогородцев:\r\nсжег предместие Ямы и велел сказать им как бы в насмешку, что не он, а Герцог Клевский из заморья воюет Россию.\r\nТак сказано в нашей летописи: бумаги Немецкого Ордена, хранящиеся в древнем Кенигсбергском Архиве, объясняют для нас сей предлог войны с ее достопамятными обстоятельствами.\r\nЕще в 1438 году великий Магистр Немецкий писал к Новогородскому Князю Юрию, чтобы он благосклонно принял юного Принца Клевского,\r\nЭбергарда, едущего в Палестину через Россию, и доставил ему все способы для пути безопасного;\r\nно Эбергард возвратился в Ригу с жалобами на претерпенные им в Новогородской земле оскорбления.\r\nРыцари за него вступились и собрали войско, которое будто бы само собою, без их ведома, начало неприятельские действия.\r\nФинке уверял, что Орден желает единственно удовлетворения за обиду Принца Кдевского и за многие другие,\r\nсделанные Немцам беспокойными, наглыми Россиянами, любящими отнимать чужое и жаловаться.\r\nВеликий Герцог Литовский, Казимир, был между ими посредником, величаясь именем Государя Новогородцев,\r\nединственно потому, что они со времен Гедиминовых принимали к себе Литовских Князей в областные начальники;\r\nно Финке, благосклонно встретив Казимировых Послов, не устыдился взять под стражу Новогородского, даже ограбил его и выслал нагого из Ливонии.\r\n- Раздраженные Новогородцы опустошили Ливонские селения за Наровою: Немцы землю Водскую, берега Ижоры и Невы;\r\nопять приступили к Яме и хотели пушками разрушить ее стены, но через пять дней сняли осаду.\r\nНемецкие Летописцы прибавляют, что Россияне заманили Магистра в какое-то ущелье и побили у него множество воинов;\r\nчто он, желая отметить им новым впадением в их пределы, возвратился с новою неудачею и стыдом.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"Так еще в то время было просто и так живо тогда чувствовалось взаимное снисхождение, которое после заменено сначала французским петиметрством, а потом аглицким равнодушием.\r\nНо бабушке уже и тогда казалось худо: она считала, что с возвращением наших войск из Парижа в обществе нашем обнаружился повсеместный недостаток взаимоуважения.\r\n- Шамотонят как-то, - говорила она, - а настоящих чувств деликатства нет.\r\nВ заключение характеристики приведу, что говорил о бабушке простой человек, муж той, столь часто до сих пор упоминавшейся, дьяконицы Марьи Николаевны.\r\nЭтот былой \"поскакун\" и танцор, доживший ко дням моего отрочества до глубокого престарения, сказал мне однажды о княгине так:\r\n- Она это... была всем дворянам-то... и всей прочей околичности... все равно что столп огненный, в пустыне путеводящий, и медный змей, от напастей спасающий.\r\nЯ как сейчас помню случай, когда дряхлый дьякон изрек мне это своеобразное определение:\r\nэто был один из тех тяжелых и ужасных случаев, с которыми в позднейшую эпоху не только ознакомилось, но почти не расставалось наше семейство.\r\nПо болезни я одна оставалась дома: была зима и вечер; я скучала, и хлопотавшая около меня Ольга Федотовна позвала для моего рассеяния Марью Николаевну и ее мужа.\r\nСама Ольга Федотовна была очень расстроена событием, которое совершилось в нашем семействе и грозило лечь черным пятном на наше доброе имя, поэтому она хоть и жалела меня,\r\nно не хотела со мною много разговаривать, вероятно потому, что и меня, как молоденькую девочку, считали ответственною за все грехи молодого поколения.\r\nМарья Николаевна тоже молчала, но старый дьякон Досифей Андреич был милостивее и снисходительнее.\r\nОн сидел предо мною за самоваром в своей обширной, как облако, рясе из темно-желтой нанки и,\r\nразмахивая из-под широких пол огромнейшим смазным сапогом, все говорил мне о семинарии, где учился,\r\nоб архиереях и о страшных раскольниках, и потом, смахнув на воспоминания о бабушке, вдруг неожиданно сделал ей приведенное определение,\r\nкоторое до того удивило меня своею оригинальностью, что я не удержалась и воскликнула:\r\n- Как, Досифей Андреич, отчего же бабушка огненный столп! Как это можно? \n Тут Ольга Федотовна и вскипела, и зачастила:\r\n- А так, матушка, так... так это и было возможно, потому что куда она как столп светила, туда и все шли, и что хотела, то и делала.\r\nНе в городе, не на губернаторском подворье тогда искали ума-то, а у нас в Протозанове: не посоветовавшись с бабинькою, ничего не делали;\r\nвыборы приходили, все к ней прежде съезжались да советовались, и кого она решит выбрать, того и выбирали,\r\nа другого, хоть он какой будь, не токмо что спереду, а и с боков и сзаду расшит и выстрочен, - не надо.\r\nГде тебя строчили, там ты и гуляй, а нам не надо. И так все через своих людей в ее воле и состояло.\r\n- Все \"приидите поклонимся\" пели, - поддержал дьякон, а горячая старушка опять подхватила:\r\n- А все почему? Все потому, что она была кость от костей и плоть от плоти своей и черные и белые сотни все за собой волокла, а не особилась, как вы, шишь-мышь, пыжики, иностранцы.\r\nИ Ольга Федотовна, войдя с сими словами в азарт, вдруг позабыла даже, что я больна, а, подлетев ко мне, начала меня теребить за руку да приговаривать:\r\n- Дутики вы, дутики, больше ничего как самые пустые дутики!\r\nНевесть вы за кем ухаживаете, невесть за что на своих людей губы дуете, а вот вам за то городничий поедет да губы-то вам и отдавит, и таки непременно отдавит.\r\nИ будете вы, ох, скоро вы, голубчики, будете сами за задним столом с музыкантами сидеть, да, кому совсем не стоит, кланяться, дескать: \"здравствуй, боярин, навеки!\" Срам!\r\nРазъяснения всех этих негодований и пророчеств впереди;\r\nих место далеко в хронике событий, которые я должна записать на память измельчавшим и едва ли самих себя не позабывшим потомкам древнего и доброго рода нашего.\r\nСделав несколько несвоевременный скачок вперед, я снова возвращаюсь \"во время оно\", к событию,\r\nкоторым завершился период тихого вдовьего житья княгини с маленькими детьми в селе Протозанове и\r\nодновременно с тем открылась новая фаза течения моего светила среди окружавших его туч и туманов.\r\nГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ\r\nБабушке минуло тридцать пять лет; в это время князья Яков и Дмитрий (впоследствии мой отец) подросли, так что настала пора думать об их образовании;\r\nа старшей сестре их, княжне Анастасии Львовне, исполнилось совершеннолетие, и она оканчивала свой институтский курс.\r\nВ персонале и в порядках дома должны были произойти неизбежные обновления и реформы, к которым княгиня и приготовлялась;\r\nно приготовлялась не спеша и, по-видимому, с очень малою радостью.\r\nЭтому все удивлялись, но у княгини были на то свои причины.\r\nЯ считаю нужным напомнить, что княжна Анастасия поступила в институт не потому, что бабушка этого хотела,\r\nа в угоду основательнице заведения, желавшей, чтобы девицы лучших фамилий получали здесь свое воспитание.\r\nБабушка считала эту волю для себя священною и повиновалась ей, но сердце ее не лежало к институту.\r\nНе знаю, были ли у нее какие-нибудь определенные причины для предубеждения против институтского воспитания, но только она считала,\r\nчто оно не годится, и через то первый выход княжны из материнского дома под институтский кров был несчастием и для бабушки и для ребенка.\r\nГлубокая и страстная натура княгини страдала неимоверно: Ольга Федотовна рассказывала, что пред тем, как княжну везть в институт, бабушка чуть ума не решилась.\r\n- Ни одной ночи, - говорит, - бедная, не спала: все, бывало, ходила в белый зал гулять, куда, кроме как для балов, никто и не хаживал.\r\nВыйдет, бывало, туда таково страшно, без свечи, и все ходит, или сядет у окна, в которое с улицы фонарь светит, да на портрет Марии Феодоровны смотрит, а у самой из глаз слезы текут.\r\n- Надо полагать, что она до самых последних минут колебалась, но потом преданность ее взяла верх над сердцем, и она переломила себя и с той поры словно от княжны оторвалась.\r\nПоследнее слово ее в этом рассказе мне всегда казалось почему-то очень страшным:\r\nя никогда не переставала видеть большой несправедливости в том, что бабушка оторвалась от дочери ради антипатий к воспитанию,\r\nкоторому так или иначе, но во всяком случае она сама ее вверила.\r\nОтвезя дочь из дому против своей воли, княгиня как будто сочла ее уже отрезанным ломтем, и не ошиблась. И она охладела к дочери, и дочь к ней.\r\nПока княгиня жила еще в Петербурге, она часто ездила к дочери и исполняла все, что нужно, но прежней, живой связи с нею уже не чувствовала.\r\nОтъезд бабушки в Протозаново еще более разъединил мать с дочерью:\r\nпока княгиня там, на далеких мирных пажитях, укрепляла себя во всех добрых свойствах обывательницы, княжна вырастала в стенах петербургского института,\r\nв сфере слабой науки и пылких фантазий, грезивших иною жизнью, шум и блеск которой достигали келий института и раздавались под их сводами как рокот далекой эоловой арфы.\r\nДеревенское здесь знали только как буколическое, и то из французских басен.\r\nНе было даже возможности обманываться, что с окончанием курса княжне будет приятно войти в круг \"друзей\" и знакомых своей матери и жить простыми их задачами...\r\nВо все время институтского курса княгиня сама лично только раз ездила в Петербург со специальною целию навестить дочь.\r\nТакая поездка в то время была вещь нелегкая, и княгиня уже не решалась ее повторять, тем более что все,\r\nчто она ни увидала в Петербурге, после двухлетнего из него отсутствия, ей казалось глубоко противно.\r\nРусский язык был в таком загоне, что ей почти не с кем было на нем обращаться, кроме прислуги,\r\nа в институте даже горничная, которой княгиня сделала подарки за услуги княжне, прося у бабушки руку для поцелуя, сказала:\r\n- Позвольте, ваше сиятельство, вас в ручку померсикать. \n Бабушка не дала ей руки и осердилась.\r\nС тех пор два года кряду в Петербург вместо княгини ездил Патрикей.\r\nОн должен был доставлять княжне подарки и как можно более на нее насматриваться и обстоятельно, как можно подробнее, рассказывать о ней княгине.\r\nПервый год это ему удалось довольно удовлетворительно, но во второй Патрикей явился, после двухмесячного отсутствия,\r\nочень сконфуженным и сначала все что-то мямлил и говорил какой-то пустой вздор, а потом повинился и сказал,\r\nчто хотя он всякий приемный день ходил в институт, но княжна вышла к нему только однажды, на минуточку, в самый первый раз,\r\nа с тех пор гостинцы через швейцара принимала, а сама от свидания отказывалась и даже прощаться с ним не вышла.\r\nВпрочем, Патрикей ручался, что княжна весела и здорова, потому что он, подкупив швейцара,\r\nпостоянно прокрадывался в его будку и наблюдал оттуда княжну Анастасию, когда она с другими девицами выходила гулять.\r\nБабушка всем этим была немало удивлена:\r\n- Как! такая девочка, еще подросточек, и уже из своего дома человека видеть не хочет!\r\nИ какого человека! Разве она не знает, что он мне больше друг, чем слуга, или она уже все позабыла!\r\nПрошли годы институтского учения. Княгиня была не особенно радостна с тех пор, как стала говорить о поездке в Петербург за дочерью. Она терялась.\r\nОна не знала, перевозить ли ей дочь в деревню и здесь ее переламывать по-своему или уже лучше ей самой переехать в свой петербургский дом и выдать там княжну замуж за человека,\r\nвоспитания к ней более подходящего.\r\nМежду тем дни шли за днями, и пришло неотложное время ехать.\r\nНачались сборы, и невдалеке назначен день выезда;\r\nбабушка ехала до губернского города на своих подставах, а оттуда далее на сдаточных, которые тогда для неофициальных лиц были благонадежнее почтовых.\r\nНо пока человек предполагал, бог располагал по-своему, и бабушке открывался выход неожиданный и невероятный. \n\n\n\n ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ\r\nВ то время как сборы княгини совсем уже приходили к концу, губернский город посетил новый вельможа тогдашнего времени - граф Функендорф,\r\nнезадолго перед тем получивший в нашей губернии земли и приехавший с тем, чтобы обозреть их и населять свободными крестьянами.\r\nКроме того, у него, по его высокому званию, были какие-то большие полномочия, так что он в одно и то же время и хозяйничал и миром правил.\r\nБабушка, к дому которой никакие вести не запаздывали, слушала об этом новом лице с каким-то недоверием и неудовольствием.\r\nЯ забыла сказать, что в числе ее разных странностей было то, что она не жаловала графов.\r\nПо ее правилам, в России должны быть царский род, князья, дворяне, приказные, торговые люди и пахотные, но графы.\r\n.. Она говорила, что у нас искони никаких графов не было, и она будто бы вовсе не знает, откуда они берутся.\r\n- Говорят, графы стали, ну и бог с ними: они мне ни шьют, ни порют, и я им не помеха, а только отчего им это так сделалось, я не знаю.\r\nНо что касается до графов с иностранными фамилиями, то этого она решительно и за титул не принимала.\r\n- Пустяки, - утверждала она, - совершенные пустяки, это они и сами-то у себя это в насмешку делают, графами называются.\r\nВон Калиостро простой итальянец был, макаронник, и по всей Европе ездил фокусы показывать да ужины с мертвецами давал, а тоже графом назывался.\r\nПри таком воззрении понятно, что бабушка не высокого была суждения и об этом графе Функендорфе, о котором ей рассказывали,\r\nкак он грозен и строг и как от страха пред ним в губернском городе все власти сгибаются и трепещут.\r\n- Что такое!.\r\n.\r\n- говорила она, - ну, положим, он и в самом деле знатный человек, я его рода не знаю, но чего же бояться-то?\r\nНе Иван Грозный, да и того сверх бога отцы наши не пугивались, а это петербургский божок схватил батожок, а у самого, - глядишь, - век кратенький.\r\n.. Мало ли их едет с перищем, гремит колесом, а там, смотришь, самого этого боженьку за ноженьку, да и поминай как звали.\r\nСтрашен один долготерпеливый, да скромный, за того тяжко богу ответишь, а это само пройдет.\r\nНо грозный для всех граф был отнюдь не таков по отношению к княгине; до нее один за другим доходили слухи, что он о ней очень любопытствует, и сам с\r\n- Что ему еще до меня? - удивлялась княгиня и еще более удивилась, когда в один вечер Патрикей доложил ей о земском рассыльном, который приехал в Протозаново с письмом от губернатора.\r\nБабушка распечатала пакет и прочитала, что граф желает ей представиться и просит позволения к ней приехать в какой она назначит день.\r\nКнягиня отвечала, что она всякому гостю всегда рада и дня не назначает, но только извещает,\r\nчто она вскоре едет в Петербург за дочерью, и просит графа, если ему угодно у нее быть, то не замедлить.\r\nМежду тем ее, как бы по предчувствию, как-то беспокоило это посещение.\r\nОна зачастую видала у себя разных подобных \"божков\" из Петербурга и принимала их как и всякого другого, а этот ей был почему-то особенно неприятен.\r\nЧуждая всякой спеси и всякой подозрительности, княгиня никогда не задавала себе вопроса: зачем к ней приедет тот или другой человек?\r\n- едет, да и только, но тут у нее этот вопрос не шел из головы.\r\n\"Что ему до меня?\" - ломала она свою голову, супя свои красивые брови, и по целым часам думала об этом, глядя на играющих у ее ног на ковре маленьких князей.\r\n\"Если так думать, что он хочет у меня купить крестьян на свод, то, во-первых, я не имею никакого права продавать их,\r\nпотому что они детские, да и неужто я похожа на тех, что людей на свод продают?\r\n.\r\n. Если же ему, может быть, денег надо...\r\nтак этого быть не может, чтоб он у меня занимать стал!\r\n\" И она опять взглядывала на детей и думала: \"Не насчет ли моих детей он намерен коснуться? Только кто же посмеет в это вмешаться?\r\nПоложим, у меня это случилось с девочкой, но то ведь была девочка, там я могла еще уступить:\r\nдевочка в свой род не идет, она вырастет, замуж выйдет и своему дому только соседкой станет, а мальчики, сыновья.\r\n.\r\n.\r\nЭто совсем другое дело на них все грядущее рода почиет;\r\nони должны все в своем поле созреть, один за одним Протозановы, и у всех пред глазами, на виду,\r\nчестно свой век пройти, а потом, как снопы пшеницы, оспевшей во время свое, рядами лечь в скирдницу.\r\n.. Тут никому нельзя уступать, тут всякая ошибка в воспитании всему роду смерть\".","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Островский А","role":"user"},{"content":"Мурзавецкая. Письмо получила.\n\n Чугунов. Слушаю-с.\n\n Мурзавецкая. Приедет сегодня Несмеяна-то царевна, испугалась.\n\n Чугунов. Чай, простите?\r\nМурзавецкая. Нет, отомщу, отомщу. Грех на душу возьму, а отомщу! (Стучит костылем.)\n\n Чугунов. Чем отомстить-то? Все только грозите. А кто нынче угрозы-то боится?\r\nМурзавецкая. Твое дело дьявольства-то придумывать! Что у тебя на уме, сказывай!\n\n Чугунов. Что сказывать-то, коли сердитесь.\r\nМурзавецкая. Нет, говори! Ты знаешь, я упряма: уж коли приказываю, так говори!\r\nЧугунов. Как вам угодно, а, по-моему, простить нельзя-с. Против благодетельницы своей да такая насмешка!\r\nМурзавецкая. Да, да, вот!\r\nЧугунов. Вы кто у нас в губернии-то? Каков бы ни был Аполлон Викторыч, да он ваш племянник. Легко сказать, племянник Меропы Давыдовны! Много ль таких-то особ.\r\nМурзавецкая. Ну вот, поди ж ты, какая герцогиня нашлась.\r\nЧугунов. Сама приглашала; вы тут дожидаетесь ответу, беспокоитесь, а там его лакеи чуть не в шею.\n\n Мурзавецкая. Да, да. (Громко.) Аполлон, поди сюда.\r\nЧугунов. На что похоже, помилуйте!\n\n Входит Мурзавецкий, одет по-охотничьи, в руках ружье.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ\n\n Мурзавецкая, Чугунов, Мурзавецкий.\r\nМурзавецкая. Ты куда это?\n\n Мурзавецкий. Вальдшнепы показались по садам, перебить надо.\n\n Мурзавецкая. Купавина тебя сама приглашала?\r\nМурзавецкий. Сама, ма тант; я вам тогда говорил.\n\n Мурзавецкая. Да, может быть, так, мимоходом?\r\nМурзавецкий. Мимоходом? Так на шею и бросается; уж я ее останавливал, говорил: лес?, нехорошо!\r\nЧугунов. Вот, вот она какая!\n\n Мурзавецкая. Может быть, Аполлон и лжет, а все же хоть что-нибудь есть и правды.\r\nМурзавецкий. Все правда, ма тант.\n\n Мурзавецкая. Ну, а дальше что?\r\nМурзавецкий. А дальше - малёр. Мало того, что не пустила, а еще поставила засаду из лакеев. И если бы не мой Тамерлан - ну, адьё, мон плезир! Только бы вы меня и видели, ма тант.\r\nЛев, а не собака: того за горло, другого за горло, ну и разбежались, и я жив. Собака - друг. (Свищет.) Тамерлан, иси! Друг единственный! [malheur - беда (франц.)]\r\nМурзавецкая. Не надо, не надо, оглушил. Ступай!\n\n Мурзавецкий уходит в переднюю.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ\n\n Мурзавецкая, Чугунов, потом Павлин.\r\nМурзавецкая. Что ж это такое, Вукол, а?\n\n Чугунов (нюхая табак). Насмешка.\n\n Мурзавецкая. Над кем?\n\n Чугунов. Над вами, видимое дело.\r\nМурзавецкая. Отмстить-то ей я отомщу, уж найду случай, не умру без того; да мне бы теперь-то зло сорвать дороже всего.\r\nЧугунов. Надо теперь, что откладывать! Еще забудете, пожалуй.\n\n Мурзавецкая. Не забуду я, милый, не забуду никогда!\n\n Чугунов. Они теперь, чай, смеются с Лыняевым.\r\nМурзавецкая. Да что ты меня дразнишь-то, сутяга! За тем, что ли, я тебя позвала-то?\n\n Чугунов. Чем я вас дразню? Сами знаете, что смеются.\r\nМурзавецкая. Молодая бабенка, и ума-то не важного, смеется над нами, как над дураками; а мы с тобой, старые умники, сидим да ничего сделать ей не можем.\r\nЧугунов. Все можно сделать, все.\n\n Мурзавецкая. Да что? Пусть приедет, да прощенья просит, вот что мне нужно!\n\n Чугунов. И это можно.\r\nМурзавецкая (стуча костылем). Хвастаешь, хвастаешь, приказная крыса!\n\n Чугунов. На коленях будет стоять.\n\n Мурзавецкая. Говорю, не дразни! Костылем ведь тебя!\r\nЧугунов. Спасибо скажете, а не то, что костылем.\n\n Мурзавецкая. Ну, бес воплощенный, что у тебя за каверзы, говори!\r\nЧугунов (вынимая бумагу). А вот покажите-ка ей, пусть посмотрит!\r\nМурзавецкая (взяв бумагу). Что это? Письмо к Аполлону.\n\n Чугунов. Извольте прочитать.\r\nМурзавецкая (читает).\r\n\"Милостивый государь, Аполлон Викторыч!\r\nПо делам моим с покойным родителем вашим, остался я должен ему в разное время тысяч до тридцати, что вы можете усмотреть из конторских книг и счетов, если таковые сохранились.\r\nНо весьма может быть, что, по известной небрежности вашего родителя, в его бумагах не осталось никаких следов моего долга.\r\nЯ нисколько не желаю скрывать оный и лишать вас удовлетворения, на каковой конец и прилагаю при сем узаконенной формы документ...\". Так ты вот что придумал! А про Сибирь-то забыл?\r\nЧугунов. Да что за пропасть! Только и слышу от всех, что Сибирь да Сибирь.\n\n Мурзавецкая. Дела твои, милый, такие; оттого и слышать тебе часто приходится.\r\nЧугунов (вынув из кармана векселя). Вот и векселя!\n\n Мурзавецкая. Готово уж? Нет, Вукол, в тебе дьявол сидит. Как вас, скариотов, земля терпит? А что за книга это у тебя?\r\nЧугунов. Конторская старая; тут и счеты есть. Из кладовой мы ее достали, отсырела она, пятнышками пошла.\r\nВекселя у меня в ней всю ночь лежали, да и теперь пусть лежат, да выцветают, а то свежи чернила-то.\r\nДа тут им и быть следует! (Берет векселя у Мурзавецкой.) Поглядите, какая чистота-то!\r\nМурзавецкая. Что глядеть-то, дьявол тебе помогает.\r\nЧугунов. Только это и слышу от вас. (Кладет векселя в книгу и отдает Мурзавецкой.)\r\nМурзавецкая. Да как же не дьявол! Разве человек сам на такую гадость решится? Да хоть бы и решился, так одному, без дьявола, не суметь.\r\nЧугунов. Думаешь угодить, а вы браните. Вот житье-то мое!\n\n Мурзавецкая. Полно хныкать-то!\r\nЧугунов. Да право! Лучше отдайте, я их уничтожу.\n\n Мурзавецкая. Ну, как не отдать! Говори, крыса, что мне с ними делать-то?\r\nЧугунов. Евлампия Николаевна приедет, вы покажите векселя, да построже обойдитесь.\r\nУплатите, мол, немедленно, а то ко взысканию подам. Ну, уж тут она вся в ваших руках: что хотите, то с ней и делайте.\r\nМурзавецкая. Ну, да, ну, да! Пугнуть только; а то неужто ж в суд представлять! Ведь они фальшивые. (Кладет книгу на стол.)\r\nЧугунов. А как сделаны-то, загляденье! Эх! Представить бы их завтра к мировому - к вечеру исполнительный лист готов; а то письма пишете, грозите, предупреждаете только.\r\nПожалуй, и доверенность мою уничтожат.\r\nМурзавецкая. Против своей барыни-то! Хорош управляющий!\r\nЧугунов. Я уж себя обеспечил, на пустошь денег добыл. Что мне ее жалеть-то! Все тридцать тысяч взыскали бы - мне двадцать процентиков.\r\nМурзавецкая. Да как ты посмел рот-то разинуть! Кому ты говоришь? Благородной даме ты такие подлости предлагаешь! Так бы вот тебя по лысине-то и огрела.\r\nДа и стоит. (Прислушиваясь.) Никак кто-то подъехал! Поди закуси что-нибудь! Я тебя после позову.\r\nЧугунов уходит. Входит Павлин.\n\n Павлин. Василий Иваныч Беркутов.\r\nМурзавецкая. Какой такой Беркутов? Да, да, да, помню. Проси!\n\n Павлин уходит. Входит Беркутов.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ\n\n Мурзавецкая, Беркутов.\r\nБеркутов. Честь имею представиться! Изволите помнить?\n\n Мурзавецкая. Ну как, батюшка Василий Иваныч, не помнить! Милости прошу садиться!\n\n Беркутов садится.\r\nДавно приехали?\r\nБеркутов. Третьего дня вечером. Извините! Вчера же хотел быть у вас, да очень устал с дороги.\r\nЕще в Петербурге поставил для себя долгом по приезде сюда, нимало не откладывая, явиться к вам засвидетельствовать свое почтение и сообщить,\r\nчто молва о вашей подвижнической жизни, о ваших благодеяниях достигла уже и до столиц.\r\nМурзавецкая. Благодарю, батюшка!\r\nБеркутов. Кроме того, мне, как приезжему, любопытно знать житье-бытье в нашей губернии; а от кого же я могу получить более верные сведения и более справедливые отзывы, как не от вас.\r\nМурзавецкая. Уж кому ж и знать наши дела, как не мне?\r\nБеркутов. Как у нас земство, Меропа Давыдовна?\n\n Мурзавецкая. Ну, что! Через пень колоду валят.\r\nБеркутов. А что же бы к вам за советом?\n\n Мурзавецкая. Все сами умники, поедут они к старухе, как же!\r\nБеркутов. Положим, что между ними есть люди и неглупые, но ведь у вас только могут они занять опытность, знание жизни народной и нужд здешнего края.\r\nНет, если б я стал служить здесь...\r\nМурзавецкая. А кто ж мешает?\n\n Беркутов. Дела есть неоконченные. Я бы, разумеется, стал баллотироваться на более видные должности.\r\nМурзавецкая. Да сделайте милость! Вот у нас скоро выборы будут в предводители, в председатели земской управы...\r\nБеркутов. Я ведь только к тому говорю, Меропа Давыдовна, что если бы я служил, я бы без вашего совета ничего не делал.\r\nМурзавецкая. Послушай-ка, Василий Иваныч, уж извини меня, старуху, баллотируйся!\r\nБеркутов. И своим-то умом Бог не обидел, да с вашими бы советами... да тогда вся губерния была бы у нас с вами в руках.\r\nМурзавецкая. Говорю тебе, баллотируйся! Чего тебе бояться?\r\nБеркутов. Да мне бояться нечего: я здесь со всеми в ладу. Хоть ребячеств Лыняева и всей их компании я и не одобряю, а все-таки не ссорюсь и с ними.\r\nМурзавецкая. Именно, ребячества, вот уж верное-то слово ты сказал.\r\nБеркутов. Разумеется, я душою всегда буду с вами, в вашей партии.\n\n Мурзавецкая. Ну, так мы тебя и запишем; значит, нашего полку прибыло.\r\nБеркутов. Я подумаю, Меропа Давыдовна, подумаю. Позвольте вам услужить! Я с собой привез несколько книг духовного содержания...\r\nМурзавецкая. Сделай милость, одолжи!\r\nБеркутов. Да я вам их подарю. (Встав.) Честь имею кланяться. Мне нужно сделать в городе несколько визитов.\r\nЯ еще заеду к вам, и не один раз, если позволите. Беседа с вами так назидательна. (Раскланивается.)\r\nМурзавецкая. Милости прошу во всякое время.\r\nБеркутов. Ах, извините! У меня есть к вам небольшая просьба.\n\n Мурзавецкая. Что такое, батюшка? Очень рада служить, чем могу.\r\nБеркутов. Я имею поручение от соседки моей, Евлампии Николаевны. Дело-то не важное.\n\n Мурзавецкая. Как не важное? Нет, уж это она напрасно так думает.\r\nБеркутов. Во-первых, она просит у вас извинения и сама сегодня будет у вас.\n\n Мурзавецкая. Вот так-то лучше, давно бы ей догадаться.\r\nБеркутов. А что касается до долга ее мужа вашему покойному брату, или теперь вашему племяннику, так неизвестно, признавал ли господин Купавин этот долг.\r\nМурзавецкая. Признавал, сам признавал, как же.\r\nБеркутов. Да почем вы знаете?\n\n Мурзавецкая. Письмо есть.\n\n Беркутов. Послушайте, Меропа Давыдовна, и вы этому верите?\r\nМурзавецкая. Да как не верить, коли и документы, и все у меня налицо.\n\n Беркутов. Какие же они негодяи! Что они с вами делают!\n\n Мурзавецкая. Кто это, кто?\r\nБеркутов. Племянничек ваш, Аполлон, и компания.\n\n Мурзавецкая. Да вы не забывайтесь, милостивый государь! Вы у меня в доме.\r\nБеркутов. Нет, гоните его, гоните всех их скорее!\n\n Мурзавецкая. Он дворянин... Да если б он слышал. Да и я... ведь я его тетка! Или извольте замолчать...\r\nБеркутов. Позвольте! Я вас понимаю: у вас такое любящее сердце, вы и не подозреваете всей гнусности...\r\nМурзавецкая. Нет, увольте меня от ваших разговоров! Сделайте одолжение, увольте! Прошу вас, увольте!\r\nБеркутов. Что они? Им терять нечего. А этакую даму, почтенную, видеть на скамье подсудимых! Вся губерния будет смотреть...\r\nМурзавецкая (в испуге). Как на скамье подсудимых?\r\nБеркутов. Я вам сейчас объясню: скрывать незачем, уж все это теперь многим известно; завтра дойдет до прокурора, начнется следствие.\r\nГлавный виновник, Горецкий, ничего не скрывает, его, должно быть, скоро арестуют.\r\nМурзавецкая. Да что такое, что?\r\nБеркутов. Написаны фальшивые векселя на покойного Купавина; сделано это вчера; я подозреваю вашего племянника, не вас же подозревать, в самом деле.\r\nМурзавецкая. Нет, нет, не меня, не меня!\r\nБеркутов. Написали письмо от имени Купавина вашему племяннику и два векселя, достали из кладовой старую конторскую книгу и положили их туда. (Увидав на столе книгу.\r\n) Вот в такую книгу. (Берет книгу и развертывает.) Да вот они здесь! И в книге счет выведен... помарки, почистки. Прекрасно! Вещественные доказательства...\r\nМурзавецкая. Батюшка, не погуби!\n\n Беркутов. Теперь моя главная забота: спасать вас.\r\nМурзавецкая. Спасай меня, батюшка, спасай! В ножки поклонюсь.\n\n Беркутов. Не беспокойтесь! Я постараюсь всеми силами потушить это дело. Вас очень жаль! Чем вы виноваты!\r\nМурзавецкая. Ничем, батюшка, ничем!\n\n Беркутов. Еще есть письмо, по которому вы получили тысячу рублей.\r\nМурзавецкая. Уж не упомню, батюшка, не упомню; память плоха стала.\r\nБеркутов. Я вам напомню. (Вынув из кармана письмо.) Вот оно! Оно того же мастера. Вам надо будет деньги возвратить.\r\nМурзавецкая. Где ж я возьму, уж я их все раздала бедным; они теперь Бога молят... не отнимать же у них.\r\nБеркутов. Разумеется, вы были в заблуждении; но что ж делать, возвратить придется, если дело дойдет до суда. Впрочем, вы пока не беспокойтесь, выкиньте все это из головы!\r\nМурзавецкая. И рада б выкинула, да нейдет. Ошеломил да и говорит: из головы выкиньте!\n\n Беркутов. Развлеките себя! Поговорим о чем-нибудь другом.\r\nМурзавецкая. Боюсь я, голубчик, окружного-то суда; страсть как боюсь.\r\nБеркутов. Ну, может быть, дело как-нибудь и уладится. Вот вам новость! Лыняев сделал предложение Глафире Алексеевне.\r\nМурзавецкая. Да ну их! Что это сердце-то как дрожит... Изловила-таки она его!\n\n Беркутов. И, кажется, очень ловко.\r\nМурзавецкая. Поделом ему! Ничего мне его не жаль! Не унимается сердце-то... А вы-то холостой?\n\n Беркутов. Холостой.\n\n Мурзавецкая. Что ж не женитесь?\r\nБеркутов. Сначала дела мешали, а теперь невесты не найду. Посватайте!\r\nМурзавецкая. Кого б тебе посватать? Вот в виски вступило. Да чего ж лучше, соседка твоя, Евлампия Николаевна.\r\nБеркутов. Она, кажется, не очень расположена ко мне; а я бы не прочь.\n\n Мурзавецкая. Так сватать, что ли?\r\nБеркутов. Сватать не сватать, а я бы попросил вас поговорить с ней поласковее, узнать ее мнение, посоветовать ей.\r\nМурзавецкая. Да уж не учи, я не глупей тебя на эти дела. Только ты меня выручи! Да вот тысяча-то рублей...\r\nБеркутов. Вы для меня, а я для вас. Евлампия Николавна должна сейчас приехать, а вместе с ней и Глафира Алексеевна, и Лыняев.\r\nМурзавецкая. Так уж ты меня извини, я пойду распоряжусь. Надо завтрак приготовить и кофей, жениха-то принять; ведь племянник будет.\r\nБеркутов. Обо мне не беспокойтесь! Мне бы нужно сейчас же видеть Чугунова.\n\n Мурзавецкая. Да он, каторжный, тут. Я его сейчас пошлю. Вукол, Вукол! Да вот он!\r\nМурзавецкая уходит. Входит Чугунов.\n\n\n\n ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ\n\n Беркутов, Чугунов.\n\n Беркутов. Здравствуйте, Вукол Наумыч! (Подает руку.)","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Герцен А","role":"user"},{"content":"В ноябре 1836 г. в заседании общества Орлов сделал доклад «Некоторые философ-ские мысли о природе». (415)\r\n…умер от ран на Кавказе. - Н. Н. Раевский-сын умер в 1843 г. в имении Красненькое, Воронежской губернии.\n Стр. 165…пир 24 июня. - См. начало XII главы и примеч. к стр. 208.\r\n…В Люцерне есть удивительный памятник; он сделан Тор-вальдсеном в дикой скале. - Герцен описывает памятник, воздвигнутый в 1821 г.\r\nпо проекту Торвальдсена. Этот монумент посвящен памяти швейцарцев, павших во время защиты Тюильри (Париж) в 1792 г.\r\nСтр. 186. Это было девятнадцатого июля 1834. - Герцен описывает встречу с Н. А. Захарьиной, происшедшую 20 июля 1834 г.\n\n ____________________\n\n Глава IX\r\nСтр. 187…вы поедете со мной. - Герцен был арестован ночью 21 июля 1834 г.\r\nСтр. 188. Добросовестный. - Выборное лицо (род старшины), избиравшееся для разбора споров. Здесь идет речь о роли понятого.\r\n____________________\n\n Глава X\r\nСтр. 195. Тем и кончился первый допрос. - Первому, допросу Герцен подвергся 24 июня 1834 г. Ему было задано пятнадцать вопросов, на которые он дал письменные ответы.\r\nСтр. 196. Нельзя не согласиться с министром, который уверял капитана Копейкина.\r\n- Герцен имеет в виду эпизод из «Повести о капитане Ксшейкине» в «Мертвых душах» Н. В. Гоголя (т. I, гл. X).\r\nСтр. 197…другой князь Голицын - А. Ф. Голицын.\r\nСтр. 198. «…отчего же мужика и не посечь, мужика иногда надобно посечь!» - Слова Селифана Герцен цитирует не совсем точно (см. Н. В. Гоголь, «Мертвые души», т. I, гл. III).\r\n____________________\n\n Глава XI\r\nСтр. 200…Крутицкий монастырь, превращенный в жандармские казармы. - В конце XVIII века Крутицкий монастырь был упразднен, а здания его были отведены под казармы.\r\nСтр. 203…знаменитой актрисы. - Е. С. Семеновой.\r\nСтр. 206…эмиссарами.-То есть уполномоченными образованного во время восстания 1830-1831 гг, польского правительства. (416)\r\n____________________\n\n Глава XII\n\n Стр. 208. Голицын sen - С. М. Голицын.\n Голицын jun - А. Ф. Голицын.\r\n…давал своим приятелям праздник 24 июня 1834 года. - «Праздник» устраивал Е. П. Машковцев. «24 прошедшего месяца, - показал он на следствии 28 июля 1834 г.\r\n, - узнавши, что я удостоен степени действительного студента, я пригласил к себе некоторых из своих товарищей на завтрак.\r\nОни привезли еще некоторых знакомых мне, но коих я не приглашал… Из бывших у меня гостей, кроме Уткина, - Сорокин, Киндяков, Убини, Масленников,\r\nАркадий Машковцев, Оболенский, Иванов, Скаретка, Перемышлевский и еще теперь не припомню, принимал ли кто участие - утвердительно писать не могу» (д.\r\nэ 142, лл. 317-318). Это подтвердили И. Оболенский и Н. Убини (там же, лл. 301, 325).\r\n…известную песню Соколовского.-В несколько ином варианте песня В. И. Соколовского приведена в статье М.\r\nК- Лемке «Очерки жизни и деятельности Герцена, Огарева, и их друзей» (по неизданным источникам), «Мир божий», 1906, э 2, отд. первый, стр. 121- 122.\r\nИз материалов следствия по делу «О лицах, певших в Москве пасквильные песни», видно,\r\nчто Соколовский не был сочинителем этой песни, а узнал ее по выходе из кадетского корпуса летом 1826 г.\r\nА. В. Уткин на следствии показал, что песню «Русский император» он узнал от А. И. Полежаева. Можно предположить, что Полежаев и был автором песни.\r\nСтр. 209. Вечером. Скарятка вдруг вспомнил. - Спровоцированная Скареткой пирушка состоялась не в тот же вечер, а 8 июля 1834 г.\r\nЧерез две недели арестовали нас. - Лица, упоминаемые Герценом ниже, были арестованы в разные дни.\r\nО датах ареста Гер-,цена и Огарева см. в примечаниях к стр. 179 и 187. Соколовский был арестован 19 или 20 июля в Петербурге.\r\nСтр. 212…многотомное издание записок герцога Сен-Симона.\r\n- Имеется в виду книга «Подлинные воспоминания герцога Сен-Симона о царствовании Людовика XIV и эпохи регентства», ч. 1-21, Париж, 1829-1830, изд. в Париже на франц. языке.\r\nВедь это он писал о Петре I. - Речь идет о статье Герцена «Двадцать осьмое января» (1833).\r\nСтр. 213…между нами четырьмя. - Имеются в виду А. И. Герцен, Н. П. Огарев, Н. М. Сатин и И. А. Оболенский. (417)\r\nСтр. 214. Опять история слесарши Пошлепкиной и ее мужа в «Ревизоре».\r\n-* Герцен сравнивает слова Шубинского с ханжеским поведением городничего в комедии Н. В. Гоголя «Ревизор» (см. действ. IV, явл. XI).\r\n…собрали… двадцатого марта для слушания приговора. - Приговор был объявлен 31 марта 1835 г.\r\nСтр. 219. Ибаев умер по-своему: он сделался мистиком. - Л. К.\r\nИбаев получил образование в Морской первой артиллерийской бригаде, затем служил офицером в Белгородском уланском полку и,\r\nвыйдя в отставку, приехал в Москву «для приискания должности и места».\r\nВместе с Соколовским и Уткиным Ибаев был в 1835 г. заключен в Шлиссельбургскую крепость, откуда в 1838 г. был отправлен на службу в Пермь. В 1841 г.\r\nв Перми он выпустил небольшую книгу «Анатомический нож, или Взгляд на внутреннего человека», на которую в «Отечественных записках» (1842, т.\r\nXX, отд. VI, стр. 70-71), был дан резко отрицательный отзыв за ее мистический характер.\r\nИменно в то время в «Отечественных записках» сотрудничали Герцен и Огарев, которые не могли не знать об этой рецензии.\r\nЭто, по-видимому, и дало основание Герцену назвать Ибаева мистиком.\r\nСтр. 222…увиделись… 9 апреля 1835 г. - Это событие Герцен описал во «Второй встрече» (1836).\r\n…Зачем же воспоминание об этом дне… напоминает так много страшного?.. Все прошло!.. - Герцен вспоминает похороны Н. А. Герцен в 1852 г.\r\n____________________\n\n Глава XIII\n\n Стр. 223. Per me si va nella citta dolente. - Из «Божественной комедии» Данте («Ад», песнь третья).\r\nСтр. 227…quid timeas? Caesarem vehis! - По преданию, эти слова произнес Цезарь, желая подбодрить кормчего, испугавшегося бури и пытавшегося свернуть судно с ранее намеченного курса.\r\nСтр. 230…другой сосланный, назначенный в Вятку. - И. А. Оболенский.\n Стр. 231. Янтарь в устах его дымился.- Из поэмы А. С. Пушкина «Бахчисарайский фонтан».\r\nСтр. 233…в pendant галереи полководцев 1812 года. - Речь идет о построенной в 1826 г. в Зимнем дворце (С.-Петербург) архитектором К. И.\r\nРосси «Галерее Отечественной войны 1812 г.». Стены галереи заполняют портреты генералов русской армии, участников Отечественной войны 1812 г. (418)\r\n____________________\n\n Глава XIV\n\n Стр. 238…секретарем Канкрина. - К. Я. Тюфяев секретарем Канкрина не служил.\r\nСтр. 242…Энкиева комета. - Комета, открытая Пенсом и названная именем немецкого астронома Энке, определившего ее орбиту.\r\nСтр. 243. «La regina en aveva moltol» - У Пушкина: «perche la grande regina aveva molto…» («потому что великая царица имела много…\"г итал.).\r\nСтр. 244…князь Е. Грузинский без притона беглых. - Помещик-деспот Е. В. Грузинский укрывал в своем нижегородском имении беглых крепостных, выдавая их за собственных.\r\nСтр. 245…\"вернулся алеутом», как говорит Грибоедов. - Из монолога Репетилова (см. «Горе от ума», действ. IV, явл. 4).\r\nСтр. 247-248…оно велело везде завести комитеты. - На основании указа правительствующего сената и распоряжения министра внутренних дел от 25 января 1835 г.\r\nв губерниях образовывались статистические комитеты, на которые был возложен учет государственных имуществ. В Вятке статистический комитет начал работу в мае 1835 г.\r\nСтр. 250…capacites, которые хотели ввести при Людовике-Филиппе в выборы. - Герцен имеет в виду проекты избирательной реформы, которые выдвигались во Франции в период 1840-1848 гг.\r\nВ этих проектах, в частности, содержалось требование о предоставлении избирательного права лицам, имеющим ученую степень.\r\nСтр. 251. С Канарского… поляки… иначе смотрят на русских.Польский революционер Шимон Конарский стремился к сотрудничеству поляков с русскими в общей борьбе против царизма.\r\nВо время заключения Конарского в Виленской тюрьме (1838) тайной организацией русских офицеров во главе с Кузьминым-Караваевым была предпринята попытка его освободить.\r\nСтр. 252…его «усердие» точно так же превозмогло бы все. - Герцен имеет в виду надпись на графском гербе, пожалованном Николаем I П. А. Клейнмихелю: «Усердие все превозмогает».\r\n____________________\r\nГлава XV\r\nСтр. 256…пользуясь отсутствием Александра, бывшего в Вероне или Аахене. - В 1818 г.\r\nв немецком городе Аахене и в 1822 г. в Вероне (Италия) происходили конгрессы реакционного «Священного союза».\r\nСтр. 266. В 1835 году святейший синод счел нужным поапо-стольствовать в Вятской губернии и обратить черемисов-язычников (419) в православие.\r\n- Описываемые ниже Герценом события произошли в 1829-1830 гг.\r\nНепосредственным поводом для них послужило совершение обряда идолопоклоннического жертвоприношения (в Сернурской волости 3 декабря 1828 г.\r\n), на котором присутствовало до трех тысяч крещеных и некрещеных черемис (прежнее название народности мари).\r\nЕго звали Курбановским. - Филарет откомандировал миссионером в Вятскую губернию священника Александра Покровского.\r\nГерцен смешивает его с протоиереем Николаем Курбановским, который в числе других представителей местного духовенства, посланных по уездам, был миссионером в Яранском уезде.\r\nСтр. 267. Апостолу-татарину правительство прислало владимирский крест. - Девлет-Кильдеев был награжден бриллиантовым перстнем.\r\n…департамент государственных имуществ воровал… назначили следственную комиссию, которая разослала ревизоров по губерниям. - В мае 1836 г.\r\nпо распоряжению Николая I были отправлены чиновники в Московскую, Курскую, Псковскую и Тамбовскую губернии для обревизования государственных имуществ.\r\nВ Вятской губернии были проведены две ревизии в 1837 г,: одна (начата в конце мая 1837 г.\r\n) -коллежским советником Холодовским; другая - генерал-губернатором А. А. Корниловым по его прибытии в Вятку в августе месяце.\r\nС этого началось введение нового управления государственными крестьянами. - В январе 1837 г.\r\nгосударственные имущества были переданы в ведение временного управления департаментом государственных имуществ во главе с П.\r\nД. Киселевым. В декабре 1837 г. департамент государственных имуществ был упразднен и учреждено министерство государственных имуществ. Министр государственных имуществ П.\r\nД. Киселев провел реформы, в. результате которых перестраивалось все управление государственными крестьянами (в том числе и местное).\r\nРеформы имели целью укрепление феодальных отношений в государственной деревне, повышение налоговой платежеспособности,\r\nдальнейшее «обуздание» государственных крестьян в связи со все усиливавшимися среди них стихийными восстаниями.\r\nСтр. 270…о знаменитой истории картофельного бунта. - В Вятской губернии картофельные бунты происходили в 1834 и 1842 гг.\r\nСудя по рассказу Герцена (упоминание о распространении бунта н» только в Вятской, но и в Казанской губернии, «пушечной картечи и ружейных выстрелах», о поездке графа П.\r\nД. Киселева), в «Былом и думах» речь идет о бунте 1842 г., который по своему размаху был наиболее значительным. (420)\r\nСтр. 271…по флигельману.\r\n- Согласно уставу, учрежденному Павлом I, флигельман - унтер-офицер, стоявший перед фронтом подразделения,\r\nпроделывал ружейные приемы, которые солдаты обязаны были в точности повторять.\r\nКрестьяне Казанской и долею Вятской губернии. - Бунт захватил Казанскую, Пермскую и Вятскую губернии.\r\nВ Вятской губернии крестьянские волнения были в нескольких волостях Нолинского, Слободского, Вятского и Глазовского уездов.\r\nСтр. 272…Киселев проезжал по Козьмодемьянску во время суда.-Министр государственных имуществ П. Д. Киселев в 1842г. совершал поездку по северо-восточным губерниям.\r\nПавел Дмитриевич - П. Д. Киселев.\n Стр. 273…колчевский полицмейстер. - То есть хромой (от колчить - хромать). Вятский полицмейстер был хром.\n\n ____________________\r\nГлава XVI\r\nСтр. 277…Александр издал манифест. - Имеется в виду манифест от 25 декабря 1812 г.\r\n«О построении в Москве церкви во имя Христа Спасителя в ознаменование благодарности к промыслу божию за спасение России от врагов».\r\nСтр. 283…падение мистического министерства. - См. примеч. к стр. 71-72.\r\n…насильственно отнятого у монастырей Екатериной. - Согласно манифесту Екатерины II, изданному в феврале 1764 г.\r\n, церковные имения передавались государству. В конце царствования Екатерина II раздавала секуляризованные церковные земли своим фаворитам.\r\nЛабзин сослан в Вологду. - Лабзин был сослан в 1822 г. в, г. Сенгилей, Симбирской губернии. В 1823 г. ему было разрешено поселиться в г. Симбирске.\r\nСтр. 288…религиозная экзальтация писем. - От Н. А. Захарьиной.\r\n…чувство раскаяния. - Герцен намекает на свое увлеченно П. П. Медведевой (см. «Былое и думы», часть III, гл. XXI).\r\nСтр. 288. «В идее потерянного рая… история человечества!» - Герцен неточно цитирует письмо Н. П. Огарева от 7 июня 1833 г. (см. «Литературное наследство», т. 61, стр. 714).\r\n…написал в социально-религиозном духе исторические сцены, которые тогда принимал за драмы.\r\n- Герцен говорит о своих драматических опытах «Из римских сцен» и «Вильям Пен», созданных в 1838-1839 гг. (421)\r\n…всякий может писать пятистопным, ямбом без рифм, если сам Погодин писал им. - Нерифмованным пятистопным ямбом написана трагедия М. Погодина «Марфа, посадница новгородская».\r\nВ 1841 Белинский поместил в «Отечественных записках» длинный разговор о литературе. - Имеется в виду статья В.\r\nГ. Белинского «Русская литература в 1841 году», напечатанная в «Отечественных записках» за 1842 г., э 1.\r\nСтр. 289…юноша - А. Е. Скворцов.\n\n ____________________\n\n Глава XVII\r\nСтр. 295…книгу Токвиля о демократии в Америке. - Имеется в виду «De la democratic en Amerique», par A. de Tocqueville, tt. 1-2, p., 1835.\r\n____________________\n\n Глава XVIII\n\n Стр. 301…гостинице… с своей курицей «с рысью»… уксусом вместо бордо. - См. повесть «Тарантас» В. А. Соллогуба (гл. V).\r\n…поручил мне с одним учителем гимназии заведовать «Губернскими ведомостями».\r\n- Герцен был редактором «Прибавлений» к «Владимирским губернским ведомостям». Учитель, о котором говорит Герцен, - Д. В. Небаба, был его соредактором.\r\n…в Вятке поставил на ноги неофициальную часть «Ведомостей»… поместил… статейку… - «Вятские губернские ведомости» начали выходить в январе 1838 г.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"- Начали, - говорит, - расспрашивать: \"Умирает твой барин, или нет?\" Я говорю: \"Нет, слава богу, не умирает\".\r\n- \"И на ногах, может быть, ходит?\" - \"На чем же им, отвечаю, и ходить, как не на ногах\".\r\nДоктор, меня и поругал:\r\n\"Не остри, - изволили сказать, - потому что от этого умнее не будешь, а отправляйся к своему барину и скажи,\r\nчто я к нему не пойду, потому что у кого ноги здоровы, тот сам может к лекарю прийти\".\r\nВыслушав такой рапорт моего слуги, я нимало не обиделся: что же, думаю, из \"новых людей\" он! Взял шляпу и трость и пошел к нему сам.\r\nЗастаю в не особенно чистой комнате небольшого, довольно полного брюнета, лет сорока двух, скоро пишущего что-то за ломберным столом.\r\nИзвинился и спрашиваю: дома ли доктор Отрожденский.\r\n- Весь к вашим услугам, - отвечает, не оборачиваясь, брюнет. - Присядьте, если угодно; я сейчас только отзыв уездному начальнику допишу.\r\nЯ присел и смотрю сбоку на моего хозяина: лицо довольно симпатичное, а в больших серых глазах видны и ум и доброта.\r\nПока я его рассматривал, он кончил свое писание, расчеркнулся, записал бумагу в книгу, запечатал в конверт,\r\nсвистнул и, вручив вошедшему солдату этот пакет, обратился ко мне с вопросом, что мне угодно?\r\n- Прежде всего, - говорю, - мне, господин доктор, кажется, что я немножко нездоров.\r\n- Ну, будьте уверены, что если еще самим вам только кажется, что вы нездоровы, так болезнь не очень опасная. Что же такое вы чувствуете?\r\nЯ пожаловался на нервное раздражение.\n Лекарь посмотрел на меня, пожал меня рукой не за пульс, а за плечо и, вздохнув, отвечает:\r\n- Вы вот очень толсты: видите, сколько мяса и жиру себе наели. Вас надо бы хорошенько выпотнять. - Как же, - говорю, - это выпотнять?\r\n- Вы богаты или нет?\n - У меня, - отвечаю, - есть обеспеченное состояние.\r\n- Да? ну, это скверно: не на корде же вам в самом деле себя гонять, хоть и это бы для вас очень хорошо. Меньше ешьте, меньше спите... Управляющий у вас есть?\r\n- Есть.\r\n- Отпустите его, а сами разбирайтесь с мужиками: они вам скорее жиру поспустят.\r\nПотом, когда обвыкнетесь и будете иметь уже настоящее тело - полное, вот как я, но без жира, тогда и избавитесь от всякой нервической чепухи.\r\n- Но ведь, согласитесь, - говорю, - эта нервическая челуха очень неприятна.\r\n- Ну, с какой стороны смотреть на это: кому не на что жаловаться, так гадкие нервы иметь даже очень хорошо.\r\nБольше я вам ничего сказать не могу, - заключил доктор, и сам приподнимается с места, выпроваживая меня таким образом вон.\r\nГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ\n\n \"Нет, позволь, - думаю себе, - брат, ты меня так скоро не выживешь\".\r\n- Я, - говорю, - кроме того, имею надобность поговорить с вами уже не о моем здоровье, а. о народном.\r\nЯ имею поручение представить будущему собранию земства некоторые соображения насчет устройства врачебной части в селениях.\r\n- Так зачем же, - говорит, - вы мне давеча не дали знать об этом с вашим лакеем? Я бы по первому его слову пришел к вам.\r\nЯ несколько позамешкал ответом и пробурчал, что не хотел его беспокоить.\r\n- Напрасно, - отвечает. - Ведь все же равно, вы меня звали, только не за тем, за чем следовало; а по службе звать никакой обиды для меня нет.\r\nНазвался груздем - полезай в кузов; да и сам бы рад скорее с плеч свалить эту пустую консультацию.\r\nНе знаю, что вам угодно от меня узнать, но знаю, что решительно ничего не знаю о том, что можно сделать для учреждения врачебной части а селениях.\r\n- Представьте, что и я, - говорю, - тоже не знаю,\r\n- Ну, вот и прекрасно! значит у нас обоих на первых же порах достигается самое полное соглашение: вы так и донесите, что мы оба, посоветовавшись, решили, что мы оба ничего не знаем.\r\n- Но это будет шутка.\n - Нет, напротив, самая серьезная вещь. Шутить будут те, кто начнут рассказывать, что они что-нибудь знают и могут что-нибудь сделать.\r\n- Не можете ли по крайней мере сообщить ваши взгляды о том, что надо преобразовать?\r\n- Это могу: надо преобразовать европейское общество и экономическое распоряжение его средсвами.\r\nУ меня для этого применительно к России даже составлена кое-какая смета, которою я, - исходя из того,\r\nчто исправное хозяйство одного крестьянского дома стоит средним числом сто пятьдесят рублей,\r\n- доказываю,\r\nчто путем благоразумных сбережений в одном Петербурге можно в три года во всей России уменьшить на двадцать пять процентов число заболеваний и на пятьдесят процентов цифру смертности.\r\n- Это, - отвечаю, - очень интересно, но ведь от нас не этих соображений требуют.\r\nОт нас ждут соображений: что можно сделать для народного здоровья в тех средствах, в каких находится нынче жизнь народа.\r\n- Да, от нас требуют соображений: как бы соорудить народу епанчу из тришкина кафтана?\r\nПортные, я слышал, по поводу такой шутки говорят: \"что если это выправить, да переправить, да аршин шесть прибавить, то выйдет и епанча на плеча\".\r\n- Согласен, - отвечаю, - с вами и в этом; но ведь надо же с чего-нибудь начать, чтобы найти выход из этого положения.\r\nЯ вот рассмотрел несколько статистических отчетов о заболевающих и о смертности по группам болезней, и...\r\n- И напрасно все вы это сделали, - перебил меня доктор. - Эти отчеты способны только путать, а не уяснить дело.\r\nНаша литература в этом отличается. Вон я недавно читал в одной газете, будто все болезни войска разносят.\r\nОчень умно! И лихорадка и насморк - это все от войск! Глупо, но есть вывод и направление и - дело в шляпе.\r\nТак и все смертные случаи у нас приписываются той или другой причине для того, чтоб отписаться, а народ мрет положительно только от трех причин: от холода, от голода и от глупости.\r\nОт этих хвороб его и надо лечить.\r\nКакие же от этого лекарства, и в каком порядке их надо давать?\r\nЭто то же, что известная задача: как в одной лодке перевезти чрез реку волка, козу и капусту, чтобы волк козы не съел, а коза - капусты и чтобы все целы были.\r\nЕсли вы устремитесь прежде всего на уничтожение вредно действующих причин от холода и голода, тогда надо будет лечить не народ, а некоторых других особ,\r\nиз которых каждой надо будет или выпустить крови от одной пятой до шестой части веса всего тела, или же подвесить их каждого минут на пятнадцать на веревку.\r\nПотом бы можно, пожалуй, и снять, а можно и не снимать...\r\nНо это ни к чему путному не поведет, потому что в народе останется одна глупость, и он, избавившись от голода, обожрется и сдуру устроится еще хуже нынешнего.\r\nСтало быть, надо начинать с азов - с лечения от глупости.\r\nЯ постоянно имею с этим дело и давно предоставил моему фельдшеру свободное право - по его собственной фантазии определять причины смерти вскрываемых трупов, и знаю, что он все врет.\r\nДело гораздо проще.\r\nЗимой мужики дохнут преимущественно от холода, от дрянной одежды и дрянного помещения, по веснам - с голоду,\r\nпотому что при начале полевых работ аппетит у них разгорается огромный, а удовлетворить его нечем;\r\nа затем остальное время - от пьянства, драки и вообще всяких глупостей, происходящих у глупого человека от сытости.\r\n- Вы сытость, - говорю, - тоже полагаете в числе вредностей?\r\n- А непременно: дурака досыта кормить нужно с предосторожностями. Смотрите: вой овсяная лошадь...\r\nставьте ее к овсу смело: она ест, и ей ничего, а припустите-ка мужичью клячу: она либо облопается и падет, либо пойдет лягаться во что попало, пока сама себе все ноги поотколотит.\r\nВон у нас теперь на линии, где чугунку строят, какой мор пошел! Всякий день меня туда возят; человека по четыре, по пяти вскрываю: неукротимо мрут от хорошей пищи.\r\n- От хорошей?! - спрашиваю с удивлением.\r\n- Да, от хорошей-с, а не от худой.\r\nЭто чиновникам хочется доказать, что от худой, чтобы подрядчика прижать, а я знаю, что непомерная смертность идет от хорошего свойства пищи, и мужики сами это знают.\r\nКак только еще началась эта история, человек с двадцать сразу умерло; я спрашиваю: \"Отчего вы, ребята, дохнете?\r\n\" - \"А все с чистого хлеба, говорят, дохнем, ваше высокоблагородие:\r\nкак мы зимой этого чистого хлебушка не чавкали, а все с мякиной, так вот таперича на чистой хлеб нас посадили и помираем\".\r\nОбдержатся - ничего, а как новая партия придет - опять дохнут.\r\nС месяц тому назад сразу шесть человек вытянулись: два брата как друг против друга сидели, евши кашу, так оба и покатились.\r\nВскрывал их фельдшер: в желудке-каша, в пищеводе каша, в глотке каша и во рту каша;\r\nа остальные, которые переносят, жалуются: \"Мы, бают, твоя милость, с сытости стали на ноги падать, работать не можем\".\r\n- Ну, и чем же вы им помогли? Любопытно знать.\r\n- Велел их вполобеда отгонять от котла палками.\r\nПодрядчик этого не смел; но они сами из себя трех разгонщиков выбрали, и смертность уменьшилась, а теперь въелись, и ничего: фунт меду мне в благодарность принесли.\r\nПредставьте себе мое положение с этаким консультантом!\n\n ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ\r\n- Но ведь это, - говорю, - все, что вы изволили рассказать, случаи экстренные, а ведь мы должны иметь в виду другое, когда крестьянин умирает своею смертью без медицинской помощи.\r\n- Да зачем же ему нужно умирать с медицинскою помощью? - вопросил лекарь.\r\n- Разве ему от этого легче будет или дешевле? Пустяки-с все это!\r\nПоколику я медик и могу оказать человеку услугу, чтоб он при моем содействии умер с медицинскою помощью,\r\nто ручаюсь вам, что от этого мужику будет нимало не легче, а только гораздо хлопотнее и убыточнее.\r\nУдивился я и прошу его объяснить мне: отчего же это будет убыточнее, если с мужика ни за рецепт, ни за лекарство ничего не возьмут?\r\n- А оттого, - отвечает, - что мужик не вы, он на пойдет к лекарю, пока ему только кажется, что он нездоров.\r\nЭто делают жиды да дворяне, эти охотники пачкаться, а мужик человек степенный и солидный, он рассказами это про свои болезни докучать не любит,\r\nи от лекаря прячется, и со смоком дожидается, пока смерть придет, а тогда уж любит, чтоб ему не мешали умирать и даже готов за это деньги платить.\r\n\"Ну, - думаю себе, - это ты, любезный друг, врешь; я вовсе не так глуп, чтобы тебе поверить\", и говорю ему:\r\n- Извините меня, но я никогда еще не слыхал, чтобы какой-нибудь человек платил врачу деньги за то, чтоб ему поскорее умереть.\r\n- Мало ли, - отвечает, - чего вы не слыхали.\r\nЯ много раз это видел в военных больницах, особенно в Петербурге; казаки из староверов, ах как спокойно это совершают! С большою-с, с большою серьезностью...\r\nскорее семь раз умрет, чем позволит себе клистир сделать, да-с. Да вот даже нынешним еще летом со мной был такой случай, уже не в больнице.\r\nТут помещица есть, очень важная барыня, - отсюда верстах в десяти, - тоже вот, вроде вас, совсем ожирела.\r\nРассердилась она как-то на дочь, и расходились у ней, как у вас, самордаки; дочь ее пишет мне, что \"маменька умирает совсем\".\r\nДумаю: черт знает, пожалуй, чего доброго, и действительно умрет, и за нее, как за что путное, под суд попадешь, что не подал помощи.\r\nОтправился к ней на таратайке. Приезжаю, просят порождать. Жду и наблюдаю из залы, как мальчишка-лакейчонок в передней читает старому лакею газету \"Весть\", и оба ею очень довольны.\r\nСтарый лакей внушает молодому лакею: \"вот, говорит, как должно пишут настоящие господа\", и сам, седой осел, от радости заплакать готов. Великий народ российский!.\r\n.\r\nПрошел час;\r\nвыходит ко мне прекрасная барышня, дочка, и с заплаканными глазками говорит, что маменьке ее,\r\nизволите видеть, полегче (верно, помирились) и что теперь они изволили заснуть и не велели себя будить,\r\n\"а вас, говорит, приказали просить в контору, там вам завтрак подадут\", и с этим словом подает мне рубль серебром в розовом пакетике.\r\nЯ завтрака есть не пошел, спросил себе стакан воды и положил на тарелку рубль его барыни, а барышне сказал:\r\n\"Сделайте одолжение, сударыня, скажите от меня вашей маменьке, что видал я на своем веку разных свиней, но уж такой полновесной свиньи, как ваша родительница, до сей поры не видывал\".\r\nИ в таратайку их я не сел, а ушел от них пешком. Жара страшная, десять верст ходьбы все-таки изрядно; пыль столбом стоит, солнце печет. На половине дороги есть деревушка.\r\nИду по улице - даже собаки не тявкают, - от жары кто куда, под застрехи да в подполья попрятались.\r\nСмотрю - у одной хатенки на пороге двое ребятишек сидят и синее молоко одною ложкой хлебают и делятся этою ложкою как самые заправские социалисты.\r\nОдин раз один хлебнет, другому передает, а тот хлебнет, этому передает. Удивительно! Досужий человек на это целое рассуждение о русском народе может написать.\r\nИ вдруг это молоко меня соблазнило. Зайду, думаю, в избу, нельзя ли хоть уста промочить.\r\nВошел; во-первых, муха! самая неумеримая муха! Так жужжит, даже стон стоит.\r\nВо-вторых, жара нестерпимая и никого в избе нет, только откуда-то тянется мучительное тяжкое оханье. Я вышел на двор, вижу, бабенка навоз вилами сушит.\r\n\"Есть, - говорю, - у тебя молоко?\"\n Думала, думала и отвечает, что молоко есть.\n \"Дай же, - говорю, - мне молока; я тебе гривенник дам\".\r\n\"А на что, - говорит, - мне твой гривенник? Гривенник-то у нас еще, слава богу, и свой есть\".\r\nОднако согласилась, дала молока.\n Сел я в сенях на скамеечку, пью это молоко, а в избе так и разливается мучительнейший стон.\n \"Это, - говорю, - кто у вас так мучится?\"\r\n\"Старичок, - говорит, - свекор больной помирает\".\r\nЯ выпил молоко и подхожу к старику. Гляжу, старичище настоящий Сатурн; человек здоровья несметного; мускулы просто воловьи, лежит, глаза выпучил и страшно, страшно стонет.\r\n\"Что, - говорю, - с тобою, дед?\" \"А?\"\n \"Что, мол, с тобою?\"\n \"Отойди прочь, ничего\", - и опять застонал.\r\n\"Да что, мол, такое с тобою? Чем ты болен?\"\n \"Отойди прочь, ничего\".\r\nЯ ощупал у него пузо: вижу, ужас что газов сперто. Я скорее сболтал стакан слабительной импровизации, подношу и говорю:\r\n\"Пей скорее, старик, и здоров будешь, еще сто лет проживешь\".\n \"Отойди прочь, - говорит, - не мешай: я помираю\".\r\n\"Пей, - говорю, - скорее! выпей только, и сейчас выздоровеешь\". Где же там? и слушать не хочет; \"помираю\", да и кончено.\r\nНу, думаю себе, не хочешь, брат, слабительного, так я тебя иным путем облегчу, а меня, чувствую, в это время кто-то за коленку потихоньку теребит, точно как теленок губами забирает.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Детские годы автора Лесков Н","role":"user"},{"content":"где бы встретить жизнь, ошибки и тревоги, а не мораль, вечную мораль добродетели и забот о своем совершенстве.\r\n.. Это все мне ужасно надоело, и...\r\nя, к стыду моему, понял, что это значит:\r\nя не мог лукавить с самим собою, я должен был сознаться себе, что мне наскучило быть с матерью, что мне не хочется уже к ней возвращаться, и я заплакал.\r\n.. от стыда своей неблагодарности и от досады, что я беден, ничтожен, что я не могу обеспечить мою мать всем нужным и сам броситься в какую-то иную жизнь.\r\n.. Я не знал какую именно, но знал, что она должна быть совсем не похожа на ту, которую я проводил до сих пор и которую уважал.\r\n.. Я хотел попробовать жизни - уважения не достойной: я чувствовал, что это влечение во мне становится неодолимо.\r\nЛаптев был человек очень умный, и при всей своей малообразованности он был настоящий \"художник в душе\" (что я считаю гораздо понятнее, чем, например, \"гусар в душе\").\r\nОн понял, какой червяк забрался в мою душу, и порешил помочь мне его выкурить;\r\nно ошибся в расчете и вместо одного горя отпустил со мною на дорогу два, из коих одно было злее другого, хотя оба они выводили меня на одну торную дорогу,\r\nк глубочайшему раздору с собою и с миром, от которого скрыла меня черная мантия и воскрылия клобука - моего духовного шлема.\r\nXXXIV \n\n Вскоре же после описанной мною сцены и незадолго до моего отправления Лаптев зашел ко мне утром в субботу и говорит:\r\n- Вот что-с, мой милостивый государь, не вам одним плохо спится, а и мне тоже стало не спаться - и в этом виноваты вы. \n Я удивился.\r\n- Да так-с, - продолжал Лаптев, - глядя на вашу страсть, я чувствую, что у меня старые пульсы заколотились.\r\nЧто проку скрывать и молчать: я вам должен сказать, что вы мне напомнили мои юные годы, когда я на стенах углем рисовал и стаканы бил.\r\nЭто, знаете, штука не бесстрашная - потому я с вами несколько дней и не говорил об искусстве.\r\n- Я вас не понимаю, - отвечал я, - чего же вы испугались?\r\n- И не удивляюсь-с, и не удивляюсь, что вы меня не поняли! Искусство...\r\nискусство, ух, какая мудреная штука!\r\nЭто ведь то же, что монашество:\r\nоставь, человек, отца своего и матерь, и бери этот крест служения, да иди на жертву - а то ничего не будет или будет вот такой богомаз,\r\nкак я, или самодовольный маляришка, который что ни сделает - всем доволен.\r\nХудожнику надо вечно хранить в себе святое недовольство собою, а это мука, это страдание, и я вижу, что вы уже к нему немножко сопричастились... Хе, хе, хе! - я все вижу!\r\n- Отчего же, - говорю, - вы это видите? я ведь вам, кажется, ничего такого не говорил, да и, по правде сказать, никаких особенных намерений не имею.\r\nЯ поучился у вас и очень вам благодарен - это даст мне возможность доставлять себе в свободные часы очень приятное занятие.\r\nЛаптев замотал головой.\r\n- Нет, - закричал он, - нет, атанде-с; не говорить-то вы мне о своих намерениях не говорили, это точно - и, может быть, их у вас пока еще и нет;\r\nно уж я искушен - и вы мне поверьте, что они будут, и будут совсем не такие, как вы думаете.\r\nГде вам в свободные часы заниматься! На этом никак не может кончиться.\r\nМеня очень заняла эта заботливость обо мне веселого живописца - и я, испытуя его пророческий дух, спросил: \n - А как же это кончится?\r\n- А так кончится, что либо вы должны сейчас дать себе слово не брать в руки кистей и палитры, либо вас такой черт укусит,\r\nчто вы скажете \"прощай\" всему миру и департаменту, - а это пресладостно, и прегадостно, и превредно.\r\nЯ рассмеялся.\r\n- Тсс! тсс! - остановил меня серьезно Лаптев, - я с вами дружески говорю... потому что я вас полюбил и считаю обязанностью спасти вас от опасности.\r\nВы не смейтесь над этим: я ведь рукомеслом богомаз, а у меня внутри художественный чертенок все-таки жив...\r\nЯ полюбливаю людей... так, ни за что. Взгляну в харицу - и если замечу, что на ней зрак божественный отсиявает...\r\nя и пропал: пристращусь, полюблю, и иногда черт знает до чего люблю. Вот так и с вами: ишь у вас мордоплясия-то какая. Ах ты, каналья, какой он прекрасный!\r\nИ находившийся в своем удивительном художественном восторге Лаптев вдруг вскочил с места, пребольно ущипнул меня с обеих сторон под челюстями и, нежно поцеловав в лоб, договорил:\r\n- Как же ты не художник, когда душа у тебя - вся душа наружи - и ты все это понимаешь, что со мною делается? Нет; тебя непременно надо спасти и поставить на настоящую дорогу.\r\n- Сделайте милость, - отвечал я, - я не прочь, только дорога-то для меня уже выбрана: я должен служить и сидеть в канцелярии.\r\nИ при этом я рассказал ему о тех привилегиях, которые я получил в напутственное благословение при исключении меня из корпуса с обязательством служить восемь лет до первого чина.\r\nЛаптев изрыгнул целый поток самой злой брани, но потом успокоился и сказал, что и это ничего;\r\nчто восемь лет пройдут, как уже часть их прошла - и тогда только настанет для меня пора настоящего выбора.\r\n- Вам будет двадцать пять лет, - заговорил он, - и вы будете чином коллежский регистратор, это еще чуть-чуть не китайский император:\r\nс этакими началами черт бы ее побрал, госпожу службу!\r\nВот тогда-то вы и шатнетесь, а куда шатнуться - это надо знать.\r\nНадо делать славу или деньги: это большой расчет. Мой вам совет: делайте деньги.\r\n- Покорно вас благодарю. \n - Нет, кроме всяких шуток. Тогда и поэзия и искусство, все в мире мило будет, а иначе беда. Я об этом и хлопочу: вас надо отучить от искусства.\r\n- Как же вы это сделаете?\r\n- А уже я сделаю! Не беспокойтесь: я муж искушенный; у меня есть на это верное средство. Я затем к вам и пришел.\r\nВы скоро уезжаете, я не хочу, чтобы вы уехали с тем, как теперь заправились. Вы ведь, небось, думаете, что вы видели искусство и искусника.\r\nЭ, нет, отец родной, вы видели не искусника, а черта в стуле! А вот я вам покажу настоящее искусство и настоящего искусника, так вы и поймете, что до него ух как далеко ехать!\r\nДа-с, всякая охотишка отпадет, как посмотришь, сколько нужно грабаться на верхушку, с которой все видно станет.\r\nМне счастливая мысль пришла: сегодня суббота, завтра воскресенье, а послезавтра праздник, а потом именинница Борисоглебская гостиница:\r\nмои молодцы попируют, а потом станут зубы располаскивать и работать дня четыре не будут.\r\nЗдесь в городе и мне и вам страшно скучно - и я хочу вам предложить небольшую прогулочку за город,\r\nно только ручаюсь вам, что прогулка будет первый сорт, с сопряжением пользы и удовольствий.\r\nЯ пожелал что-нибудь подробнее знать об этой прогулке, на которую звал меня Лаптев.\r\n- Видите, - отвечал он, - тут в восемнадцати верстах от города есть село Кротово.\r\nКличка у него ничего особенного не обещает, но само оно чрезвычайно красиво:\r\nраскинуто на берегу Оки и все в садах и парках, а что самое главное - так там такая господская усадьба, что перед нею куда твой Петергоф!\r\nДа, именно Петергоф, потому что там, в Кротове, даже есть такие собрания произведений искусства, что все пальчики оближешь: вот их-то я вам и хочу показать.\r\nСам Павел Дмитрич Кротов - антик, который надо продавать на золотники: он рассорился со всем Петербургом, уехал к себе в Кротово и никого видеть не хочет, да нам до него и дела нет;\r\nа у него есть галерея - дивная галерея, картины всех школ и едва ли не в наилучших образцах,\r\nи вдобавок в куполе над библиотекою теперь у него пишет что-то al fresco {в виде фрески (итал.\r\n)} один известнейший немецкий художник: мне страсть хочется это видеть, да и вам советую: во-первых, огромное наслаждение, и притом несметная польза.\r\n- Какая же? \n - А вот там увидите. Так, значит, едем? \n - Извольте.\r\nЛаптев выбежал и через несколько минут забарабанил пальцами по стеклам моего окна и закричал: \n - Подвода готова!\r\nЯ бросился к окну и увидел у ворот настланную соломою крестьянскую тележонку,\r\nв которой были запряжены худой рослый караковый мерин и толстоногая буланая кобылочка, под выменем которой сосал пегий жеребенок.\r\n\"Так вот экипаж, на котором мы поедем в кротовский храм искусства! - неважно!\r\n\" - подумал я, находя эту телегу и сбрую, а особенно пристяжную кобылку с жеребенком, не особенно изящными;\r\nно делать было нечего: \"важнее\" нам не на чем было ехать, да и к тому же я скоро сообразил, что по-деревенски это ничего не значит.\r\nИ с этим я, не только радостный, но даже торжествующий, вскочил в тележку рядом с моим Лаптевым, и мы поехали,\r\nконвоируемые сзади жеребенком, который, чувствуя впереди вольный воздух полей, заливался тонким и веселым жеребячьим ржанием.\r\nМинуты этого отъезда, равно как и всего этого путешествия, я никогда не позабуду.\r\nПо самым странным стечениям обстоятельств этот выезд был моим исходом из отрочества в иной период жизни, который я опишу когда-нибудь, более собравшись с силами,\r\nа теперь, подходя к этому рубежу, намечу только ту странную встречу в Кротове, которая была для меня вехою, указавшею мне новый путь и новые страдания.\r\nXXXV\r\nСело Кротово действительно было, что называется, \"прелестный уголок\":\r\nоно очаровало меня еще издали его далеко открывшимися видами - и я находил, что мой Лаптев не только ничего не преувеличил,\r\nподмалевывая мне картины Кротова, но даже был немножко излишне скромен в своих похвалах.\r\nСело лежало в удолье вдоль быстрого ручья, вливавшегося в русло Оки под прямым углом,\r\nа барская усадьба была в стороне, над самыми берегами реки, по которой ползли струга с своими разноцветными значками.\r\nИздали виднелся большой каменный дом с куполом и флагштоком, на котором, впрочем, флага не было, хотя владелец жил тут.\r\nПоловина дома была не отделана и, по-видимому, заброшена, что придавало в моих глазах всему зданию свою особенную поэзию.\r\nДом в самом деле похож был на замок, вокруг которого веяло чем-то мрачным, таинственным.\r\nРека подходила под самый парк и так терялась в темной тени отражавшихся в ней деревьев, что казалось, будто деревья эти ссунулись в воду.\r\nЯ не знал, как мы переберемся через эту реку: моста нигде не было видно, и ни живой души нигде не шевелилось;\r\nно пока я размышлял об этом затруднении, наш извозчик сложил у рта трубкой свои ладоши и протрубил какой-то гулкий звук,\r\nв ответ на который на том берегу что-то щелкнуло, и из темени густых теней пополоз на шестах небольшой паром, сколоченный из двух плоскодонных лодок.\r\nМы переехали и, очутясь под самым парком, хотели подниматься на гору, как один из наших перевозчиков остановил нас и велел подвязать колокольчик.\r\n- Зачем это? \n - Барин не любит: у нас для того больше и моста нет, и с того конца тоже человек приставлен... наблюдает.\r\nМы сняли колокольчик и стали подыматься по довольно крутому взвозу,\r\nкоторый шел в огиб парка и постоянно держал нас в каком-то секрете от замка и других строений, так что мы чем ближе к ним приближались, тем меньше их видели.\r\nВсе это на меня действовало каким-то подготовляющим образом;\r\nмне неведомо почему начало казаться, что я потерял в моем сознании меру времени и связь событий:\r\nя никак не мог себя уверить, что мое имя есть точно мое, что я имею мать, которой имя и лицо такое, какое оно есть,\r\nи что я ее покинул в том, а не в другом месте, и что этому прошло уже несколько времени, а все это случилось не сейчас, не сию минуту.\r\n.\r\n.\r\nМеня это даже испугало:\r\nмне показалось, что нечто подобное должен чувствовать человек, когда он начинает терять рассудок, и между тем я не мог искать на все это ответа у моего Лаптева,\r\nпотому что я не мог бы рассказать ему моего состояния, - и я с прозорливостью провидца сознавал, что он меня не поймет и ничего мне не в силах будет ответить.\r\nЯ взглянул на него и увидел, что он сидел в своем камлотовом плаще и, высоко задрав голову, что-то в себя тянул носом. \n - Что вы делаете? - спросил я.\r\n- А воздухец кушаю: вы разве не чувствуете, какой воздух? ведь это, батенька, почкой пахнет, а в почке весь эликсир жизни: мне, знаете, даже спать захотелось.\r\n- Вот как! \n - Да что же: я всегда возобновляюсь этим, и вам тоже советую, а вот мы и въезжаем на двор.\r\nЯ взглянул вперед и удивился:\r\nобогнув парк и взъехав на террасу, мы вдруг очутились у двух каменных столбов, заменявших ворота, и затем нам открывался двор не двор - скорее целая площадь,\r\nразмеры которой в моих глазах показались чудовищными, вероятно от странного фокусного освещения.\r\nСолнце совсем уже село, и запад, облитый багровым светом, гас, но, угасая,\r\nон еще освещал неотделанную половину дома и светил через незарамленные окна этой части на двор, тогда как во всех других окнах было темнешенько.\r\n.. Престранный это имело вид: точно дом этот словно многоглазое чудовище, у которого когда одни глаза спят, то другие смотрят.\r\nЯ был тогда очень молод, очень мечтателен и склонен к фантастическому, а к тому же в этот день легко чувствовал себя в особенном настроении и очень предался мечтам,\r\nкоторые осетили меня, чуть только я коснулся головою подушки, которую подкинула мне вместе с простынею и одеялом какая-то женщина.\r\nМы, кажется, приехали не вовремя:\r\nв доме что-то такое происходило, что приятелю Лаптева было недосужно принять нас,\r\nа вдобавок ко всему для нас не оказалось и особого помещения, и мы должны были довольствоваться комнатою в неоконченной части дома.\r\nЗдесь нам сделали на сене постель, на которую я и бросился, меж тем как Лаптев пошел любоваться какими-то видами, представлявшими, по его словам, большой эффект при лунном освещении.\r\nЯ за ним не последовал, тем охотнее, что никакой луны не было - и я считал затею Лаптева о прогулке пустою фантазиею, а потому, проводив его, я уснул глубоким и сладким сном, но.\r\n.\r\n. вдруг совершенно неожиданно проснулся - точно меня кто в бок толкнул; я открыл глаза: луна светила в окно, обливая длинную анфиладу огромных опустелых палат бледным дрожащим светом.\r\nСон мой был так крепок, что и проснувшись, я еще никак не мог прийти в себя и понять, где я и что перед собою вижу?\r\nЯ только оглянулся на постели и, увидав, что Лаптева нет возле меня, подумал, что его со мною и не было:\r\nвсе действительное мне представлялось сном, и один сон был как будто действительностию.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Напиши текс похожий на текст автора Нарежный В","role":"user"},{"content":"а как актерова жена, видя, что муж ее был виною сего задора, то вскочила и с самым трагическим восклицанием отвесила филологше несколько пощечин.\r\n\"Проклятая лицедейка!\" - вскричала жена ученого и, кинувши мужчин, схватилась с богинею позорища. Вот тут-то беда! сколько я с хозяином ни кричали, сколько ни унимали\r\n- куды? Скорее можно разнять двух голодных волков, чем ученых! Однако лицедей, который был всех нас сподручнее, изобрел скоро способ к восстановлению мира.\r\nНе разбирая, кто прав и кто виноват, начал всех оделять полновесными оплеухами, читая громко из какой-то трагедии: Предерзких усмирю и низложу противных, Я громом поражу\r\n- вседерзостных и льстивых.\r\nИ подлинно он скоро усмирил предерзких, но только не льстивых, ибо они весьма откровенно кричали один другому: \"Дурак! пьяница! осел!\" и проч.\r\nПарик профессора морали отлетел далеко; и исподница филолога трещала. Все встали, но какое новое позорище? Лицедейка с изобретательницею сего имени катались по полу.\r\nПервая старалась разодрать у соперницы платье у груди, а последняя с противного конца. И та и другая в том успели, и мы увидели прелести дотоле от нас скрытые.\r\nФилолог первый рассвирепел и на сей раз, будучи благоразумнее, чем в другие разы,\r\nвместо того чтобы мстить обидевшей его сожительницу, сам напал на нее и пинками принудил оставить сражение.\r\nАктер не хотел уступить ему в великодушии, учинил атаку и лицедейке сделал на лице несколько знаков, после чего, я думаю, она не скоро могла лицедействовать.\r\nОбе героини разгневались на своих супругов, оставили собрание и тем несколько нас успокоили.\r\nХотя день прошел в шуме и гомоне, однако без драки, о чем я с хозяином дома прилагали особенное старание.\r\nНа закате солнца все разошлись, или, пристойнее сказать, расползлись по своим местам.\r\nЯ, будучи близко капуцинского монастыря, пожелал пробыть несколько минут у могилы моей Ликорисы и привести на память счастливое время, с нею проведенное. Я вошел в ограду.\r\nНикогда сердце мое не было покойно, когда воспоминал я о Ликорисе, хотя, правду сказать, я воспоминал об ней реже прежнего; по все же память ее была для меня драгоценна.\r\nСердце мое стеснилось при виде ее могилы.\r\nОблокотясь на ее памятник, держа в руке дикую маргаритку, смотрел я на заходящее солнце и вскоре взошедшую луну. \"Прелестно сияние твое, царица ночи, - сказал я сам в себе.\r\n- Ты служишь украшением неба, как моя Ликориса служила украшением земли. Ах! И она была некогда царицею ночи! Да простит ее в том горнее правосудие\".\r\nЯ был углублен в сих и подобных мыслях и у праха почивавшего друга своего наслаждался, буде так сказать можно,\r\nкаким-то непонятным, томным ощущением, как вблизи услышал голоса, которые заставили меня оглянуться.\r\nШагах в десяти от меня увидел я двух человек с непокрытыми головами.\r\nОдин - обросший бородою старец, другой - молодой человек, державший его под руку, приближались к богатому памятнику,\r\nстали на колени и между ими начался разговор, который привел меня в ужас и содрогание.\r\nАх! никогда и на смертном одре не забуду я ни одного слова! Так поражающи были слова незнакомцев. С т а р и к.\r\nИтак, здесь, сын мой, почивает страдалица? здесь несчастная жертва злобы и обольщения? Ты здесь, Мария, моя милая, добрая Мария?\r\nМ о л о д о й.\r\nЗдесь, злополучный старец, пребывают хладные остатки той, которой сердце тобою было мне назначено!\r\nОна здесь, под сею хладною землею! Мария! когда я тебя увижу и на небесных ланитах твоих запечатлею поцелуй прощения? С т а р и к.\r\nНе отягощай памяти ее негодованием; она всегда тебя любила, любила и тогда, когда коварные злодеи повергли ее в объятия порока.\r\nО Латрон! о Чистяков! неужели не будет суда божия! Но скажи, сын мой!\r\nкак мог ты достать мне свободную минуту, дабы я хотя раз мог пролить слезы горести о моей Марии? Как? Без денег, без друзей? М о л о д о й.\r\nИменно чрез друга, который в свойстве с надзирателем дома, где заключен ты!\r\nЕдва я оставил армию и спешил сюда, чтобы навеки соединить судьбу свою с судьбою твоей незабвенной дочери,\r\nкак известие о случившемся с тобою меня поразило, равно как и слух о замужестве Марии за графа Пустоглавского.\r\nМеня уверили, что он в самый день свадьбы ее оставил, поруча верному своему слуге употребить все силы скорее указать ей могилу.\r\nКогда я увидел ее - увы! - она была уже во гробе. Кто любил, тот поймет тогдашнее мое состояние.\r\nГраф скоро прискакал и, чтобы отклонить от себя всякое подозрение, сделал огромные похороны и воздвиг сей памятник.\r\nТаково-то, почтенный старец! Таково-то на земле, когда часто кровожадные злодеи имеют власть свободно действовать! О Латрон! о Чистяков!\r\nГлава IX. ПОВЕСТЬ МОЛОДОГО НЕМЕЦКОГО БАРОНА\r\nСия краткая повесть молодого незнакомца показалась мне крайне продолжительною. Мрак гробниц, торжественная темнота ночи усугубляли выразительность слов его.\r\nЯ желал бы на ту нору вместо Чистякова назваться Поганцевым, только бы не слышать своего имени.\r\nПри восклицании его, и таким голосом, каким произнесено было слово: \"О Чистяков\", мне казалось, что я слышу голос ангела, зовущего меня пред судию мира.\r\nОни долго еще продолжали разговор свой, и каждое их слово раздавалось в душе моей как бы родительское проклятие.\r\nЯ не смел пошевелиться, дышать, и когда они удалились, мне казалось, что Мария, бледная,\r\nубитая роком Мария выходит из-под гробницы, мечет ко мне грозные взоры и, перстом указывая на звездное небо, говорит:\r\n\"Видишь ли престол вышнего правосудия?\r\nТрепещи! Суд его близок!\" С содроганием во всем составе вышел я из кладбища и не прежде посмел оглянуться, как оставя его далеко за собою.\r\n\"О добродетель! как велика сила твоя и в самых рубищах! О порок! как слаб ты и ничтожен, хотя блистал бы в венце и багрянице!\"\r\nНесколько ночей не мог я спать покойно, образ прелестной Марии беспрестанно носился пред моими глазами.\r\nК сему ж еще и проклятая картина у старосты фалалеевского, на коей изображены черти, вытягивающие раскаленными клещами язык у обольстителя невинности, не выходила из моей памяти.\r\nНо чего не делает время? Чего не делает рассеянность?\r\nМалопомалу начал я забывать ночную прогулку на кладбище и по некотором времени решился обо всем донести князю Латрону и просить,\r\nчтобы он приказал старого Трудовского заковать в цепи, дабы он впредь по ночам не прогуливался в таких местах, которые определены для покоя правоверных.\r\nКогда я принял такое благое намерение и отложил его до удобного случая, в один вечер вошел в спальню мою молодой армейский офицер в гусарском мундире.\r\nВид его показывал крайнее расстройство в духе; подошед ко мне, он поклонился и, положа очень нежно на стол кошелек с золотом, сказал с горькою улыбкою:\r\n- Милостивый государь! Я близ погибели, если вы не поможете! Будьте моим ходатаем!\r\n- Государь мой, - отвечал я, одним глазом глядя на него, а другим на подарок, - пока я не знаю причины вашей просьбы, то не могу обещать и помощи. Сегодня не время, побывайте завтра!\r\n- Охотно исполнил бы ваше приказание, - отвечал офицер, - но без вашей помощи до завтра я буду в крепости.\r\n- Ба! - сказал я протяжно, - это значит, что ваше дело полновесно!\n - Не иначе, - прервал он и вместо всех церемоний, столько бесполезных, положил на стол бриллиантовый перстень.\r\n- Очень хорошо, - был ответ мой, - побудьте у меня и скажите ваше дело, дабы по приезде его светлости из дворца я мог о том доложить ему.\r\nЯ указал стул, он сел и начал повесть свою следующим образом: \"Отечество мое - Тоскана. Отец мой был немецкий барон Браун и мать италиянка.\r\nСложа дюжин десять всех баронов в свете и перегнавши в кубе, едва ли достанешь столько дурацкой спеси, сколько было ее в отце моем.\r\nОн ходил, поднявши голову как можно выше, и хотя часто спотыкался, но согласился бы скорее упасть в глубокий ров, чем смотреть под ноги.\r\nОн тогда только наклонял голову, когда надобно было заглянуть в пуншевую кружку; ибо он, как немецкий барон, не хотел пить из стакана, а всегда из родительской серебряной кружки!\r\nПравила свои и мысли о чести старался он перелить в меня и успел бы в том совершенно, если бы не помешало одно обстоятельство.\r\nВ соседстве с нами жил италиянский живописец, торговавший портретами своей дочери, представляя ее в разных положениях: в объятиях Амура, во образе Психеи.\r\nПо случаю досталось мне несколько таких картинок, и как отец ее не скрывал об оригинале, то я пленился Ангеликою, которая и подлинно была прелестная девица лет пятнадцати.\r\nЯ старался завести с нею знакомство и с помощию набожной ее матери успел в том по времени.\r\nЯ клялся, - и клятва моя была сердечная, что избираю Ангелику супругою.\r\nКогда я объяснился своему отцу, лицо его покрылось бледностию, трубка выпала изо рта, и он, выпуча глаза, долго смотрел на меня молча.\r\nНаконец, получа употребление языка, сказал с яростию: \"Как? Чтоб дочь маляра была невесткою немецкого барона!\r\nО небо! Если ты в другой раз о сем помянешь, - ни куска бутерброду не получишь,\r\n- и я уморю тебя голодом!\r\n\" Сии свирепые слова не лишили во мне всей надежды;\r\nпри разных случаях я пытался еще напоминать ему о моей нужде, но, прождав более трех месяцев и зная, что мужчина в восемнадцать лет может быть сам себе господином,\r\nя, подговорив свою любовницу, обвенчался у первого священника и торжественно молодую супругу свою ввел в баронский дом.\r\nСлучилось то, что мы не чаяли - вместо прощения получили мы пощечины, добрые пинки, и вытолкнуты были из дому с повелением никогда не возвращаться.\r\nНо как и сам я был барон не маловажнее отца моего, то предал его на скорую руку анафеме и с помощию данных от матери денег отправился с своею баронессою в Польшу искать счастия.\r\nСначала мы дышали одною любовию, не вспомня, что без куска хлеба ничем долго дышать нельзя.\r\nОткрытие сего таинства привело нас в разум, и мы начали думать, как бы честным образом прокормиться.\r\nНо где можно достичь сего честным образом? По крайней мере не в Варшаве!\r\nПочему, испытав на пути сем многие неудачи, мы не нашли лучшего средства, как пойти в труппу варшавских актеров, что вскоре и выполнили.\r\nНо тот глуп, кто думает, что и в сем состоянии можно проживать безбедно, коль скоро не поможет жена, а моя была настоящая Лукреция.\r\nКакое горе! с завистью смотрел я на актеров, разъезжающих в каретах и проживающих большие суммы, меж тем как мы питались одними вытверживаемыми стихами; а это самая тощая пища.\r\nСкудость и сестра ее скука неприметно изнурили здоровье\r\nжены моей, и она скончалась на другой год рыцарского нашего странствования по свету. Театр мне опостыл, и я, нимало не мешкав, его кинул.\r\nНесколько раз писал я к отцу, прося прощения: тщетно! Осерженный барон всегда свирепее крокодила; однакож небо, пекущееся о несчастных, и меня не оставило.\r\nСкоро свел я знакомство с молодым сыном богатого купца.\r\nДарования мои ему понравились, ибо я играл нехудо на гитаре, изрядно пел и много болтал, в чем он сам был незнающ;\r\nа потому уговорил отца своего принять меня к себе бухгалтером в контору.\r\nХотя я и не считал бухгалтерию наукою, как многие теперь хвастают, а просто искусством или ремеслом,\r\nно и в ремесле сем был я не искуснее королевского бухгалтера, который, ничего не смысля, кричит о знании своем во все горло.\r\nЯ решился подражать великому тому человеку и принял должность. Но как я с купеческим сыном вел только счеты с винными погребами, театральными прежними знакомками и\r\nмодными лавками, то не в продолжительном времени заключил основательно весь баланс тем, что мне пора оставить контору.\r\nСын дал мне на дорогу двести рублей серебром и верховую лошадь, и я с божиею помощию выехал из Варшавы.\r\nУслыша, что российские войска вошли в Польшу, вздумалось мне послужить под их знаменами и попробовать счастия.\r\nНаправив путь свой в Гродно, в одном месте, переезжая мост по реке, я обломился в конце оного и полетел с лошадью вверх ногами в воду.\r\nКое-как удалось мне добраться до берега, но добрый конь мой с чемоданом, в котором лежало все мое имущество, унесены были стремлением воды.\r\nДолго стоя на берегу, слезящими глазами смотрел на сию потерю; но как пособить было нечем, то я пешком отправился к российской армии.\r\nМеня охотно приняли в егерский полк простым егерем. В продолжение кампании, как ни баронски я ратовал, однако два раза был в плену у поляков и столько же раз у русских.\r\nПри окончании сего дела к великому моему удовольствию прослышал я, что высокоименитый барон Браун волею божиею отошел к благородным предкам своим.\r\nЯ тотчас отправил к матери своей самое слезное послание и, описывая жалкое свое состояние, просил прощения и благословения.\r\nОна хотя была италиянка, однако жалостливее немца, прислала ко мне нужные дипломы на мое баронское достоинство и достаточное количество денег на возвратный путь в ее объятия.\r\nСкоро посему произвели меня в офицеры, и я, конечно бы, взял отставку, но любовь - моя стихия - тому воспрепятствовала.\r\nЯ давно уже свел дружбу с Каролиною, дочерью порядочного пана Кручинского, и по получении чина на ней женился.\r\nЧрез полгода после сего нам объявлен ордер следовать в Москву; и как мне не было возможности взять жены с собою, то и оставил ее в недрах родительских.\r\nВ Москве показалось нам весело; да и могли ли худо быть приняты герои, возвратившиеся с полей битвы победителями?\r\nНа беду мою квартира отведена мне была в доме русского купца Карякина.\r\nЧто всего было хуже, он был упрямый раскольник, жена сумбурщица, а дочь Дуняша так мила, так прелестна, что я не мог, да и не должен был, не влюбиться.\r\nКак мне нечего было доброго ожидать от родителей, которые совсем не понимали, что такое слово \"барон\", и думали, что по завитым волосам моим оно мне дано в насмешку вместо барана,\r\n- то я решился на последнее средство: увезть прекрасную Дуняшу. Старики весьма сердились по обыкновению и по обыкновению простили, потому что они не были немецкие бароны.\r\nЦелый год прожил я в неге и довольстве и, будучи переведен в гусарский полк, отправился в Петербург, оставя и сито жену, по тем же причинам, как и первую, в доме отцовском.\r\nТут стал я в одном доме вместе с капитаном нашей роты, господином фон Ниренгофом.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Князь Серебряный автора Толстой А","role":"user"},{"content":"в частности Ивана IV, не видит, в конце концов, реакционности стремлений удельных князей и бояр воспрепятствовать этому процессу.\r\nТолстой, несомненно, идеализирует взаимоотношения боярства с народом, полагая, что их интересы едины.\r\nНа самом же деле бояре жестоко эксплуатировали крестьян и социально ближе стояли к царю.\r\nВ опричниках Толстой видит только лишь шайку честолюбцев, лжедрузей власти, не понимая, что опричники представляли собой помещичий слой,\r\nдворян, более, чем бояре, преданных царю-самодержцу, помогавших ему укрепить в государстве централизованную власть.\r\nСмесь противоречивых начал:\r\nстремление к исторической достоверности, с одной стороны, и желание навязать читателю свои вкусы и симпатии в оценке событий и лиц, с другой, - сильно чувствуется в романе А.\r\nК.Толстого, особенно в сценах, где изображается борьба партий и стоящий в центре ее Иван Грозный.\r\nСпаянной и все укрепляющейся в своих дружеских чувствах показана партия князя Серебряного и погрязшей во взаимных интригах партия опричников.\r\nВ первой никто не претендует на главную роль, здесь могло быть сразу несколько вождей на равных условиях, и князь Серебряный избирается \"гласом народным\".\r\nВо второй - каждый угодничает перед царем, попирая других, каждый - жертва настроений царя, но сам готов выполнить любое, самое чудовищное его приказание.\r\nФедор Басманов доносит на Вяземского, Малюта - на Басманова и на царевича.\r\nОбраз Иоанна Грозного в романе, конечно, обужен, автор уклоняется от общей оценки: прогрессивным или реакционным было правление царя? А.К.\r\nТолстой умалчивает о важных проведенных Иоанном в государстве преобразованиях в управлении, суде, армии, о присоединении к России Казанского и Астраханского царств.\r\nНо в пределах своей концепции А.К.Толстой весьма правдиво воспроизводит психологически противоречивый образ Иоанна Грозного. Это, несомненно, большая художественная удача писателя.\r\nВ русской литературе никому еще не удавалось так правдоподобно нарисовать сложный исторический характер. Мы видим Иоанна как живого, верим в его психологическую достоверность. А.К.\r\nТолстой искусно меняет ракурсы освещения царя, изображает перепады в его настроениях, в гневе и милости,\r\nкак государственного мужа и как жертву каприза, иногда проницательного, иногда ослепленного доверчивостью.\r\nНа характер Иоанна Грозного наложило печать раннее сиротство, засилье временщиков во время боярского правления,\r\nзависимость от \"Избранной рады\", думного дьяка Адашева и священника Сильвестра.\r\nМного значили и личные особенности царя: маниакальная недоверчивость, патологическое пристрастие к мучительству и крови. А.К.\r\nТолстой прекрасно изображает казуистическую логику в рассуждениях неограниченного деспота,\r\nкоторый никому не подотчетен, но иногда и заботится о внешнем благообразии своих действий и бесчинств.\r\nОн милует Серебряного за правдивость, но это только игра; прощения Иоанн обратно не возьмет, потому что-де, мол, крепко царское слово;\r\nно если будет на князе какая-либо новая вина, то и старая взыщется.\r\nВот и все \"правосознание отдельной личности\", предначертанное с трона; ниже этого уровня опускаться уже некуда.\r\nКонечно, Толстой романтизирует некоторые проявления хитрости Иоанна.\r\nНапример, в сцене, когда он ложится в постель, надев кольчугу, а пробравшиеся к нему в спальню Перстень и Коршун рассказывают ему на сон грядущий сказки,\r\nчтобы, когда царь заснет, из-под подушки выкрасть ключи от тюрьмы, где сидел Серебряный.\r\nЦарь перехитрил \"сказочников\".\r\nВ другие многие сцены мы верим: Иоанн угадывает чужие мысли, обманывает самые коварные расчеты, поражает неожиданным проявлением гнева того, кто надеялся получить от него милость.\r\nЦарь умел убирать свидетелей своих коварств. Бывал он и наигранно откровенен.\r\n\"Разве ты думаешь, - говорит он Годунову, - что я без убойства жить не могу?\r\n\" Он холодно ироничен, когда обрубались все нити милости к Басманову: \"Ступай себе, Федя, на все четыре стороны\", или когда участь Вяземского уже была предрешена: \"Что, Афоня?\r\n\" Любое прикровенное деяние всегда исходило от царя.\r\nОн - виновник всех злодейств. Многочисленны реплики автора, вроде следующей: \"Вечером у царя было особенное совещание с Малютой\".\r\nЦарь-лицедей и толпу разглядывал в тайное окошечко, прежде чем выйти к ней на крыльцо со своими \"милостями\" и \"прощениями\".\r\nВыразительно написаны у А.К.Толстого диалоги между героями: тут видна рука прирожденного драматурга.\r\nНо в описании любовных чувств он гораздо слабее: здесь сказывается романтическая стилизация: \"запылала радость в груди\", \"взыграло сердце\" у Серебряного.\r\nДаже Вяземский, желая приворожить Елену Дмитриевну, говорит ей о каком-то \"райском блаженстве\".\r\nКонечно, исторический колорит в \"Князе Серебряном\" еще во многом условен.\r\nКакая-то оперная театральность чувствуется в описании костюмов и оружия Морозова и Вяземского на поединке, царских пиров и забав, как бы они пышны ни были на самом деле.\r\nИ все же роман А.К.Толстого влюбляет в русскую историю, развивает драгоценное в человеке качество - умение воображать прошлое.\r\nА.К.Толстой приглашает читателя посреди окружающих его будничных предметов переселиться в иной век, прочесть старинные камни.\r\nВот он рисует Москву с ее Кремлем еще без стрельчатых верхов башен, но прекрасную, опоясывающие ее стены Китай-города, Белого города,\r\nморе почерневших тесовых крыш, речки Неглинную и Яузу, на берегах которых машут крыльями мельницы, а кругом - леса, монастыри.\r\nВот дорога через Троице-Сергиеву лавру к Александровой слободе: пестрые толпы богомольцев, нищих, скоморохов с гудками и балалайками.\r\nА.К.Толстой иногда сам выходит на авансцену, призывает читателя вообразить ушедшее, прежнее в живой картине.\r\nИ мы, нынешние читатели, с еще большим усилием стараемся все это вообразить, ведь после А.К.\r\nТолстого прибавилось еще сто с лишним лет, разделяющих нас с древностью.\r\nИ все кругом изменилось до неузнаваемости: иные дома и люди, там, где были леса, теперь поля, где скрипели телеги, теперь мчатся машины…\r\n\"Князь Серебряный\" живет уже долгое время, потому что проблемы, изложенные в страстных его диалогах, имеют важный общечеловеческий смысл.\r\nЛогика повествования отодвигает здесь на задний план узкую \"аристократическую\" концепцию автора,\r\nего сословные предрассудки, и на передний план выступают живо нарисованные картины и образы,\r\nвнушающие читателю глубокую веру в то, что добро побеждает зло, что есть великий народ и великая родина, которые не пропадут ни в каких, самых суровых испытаниях истории.\r\nВ.И.Кулешов, доктор филологических наук\r\nAt nunc patientia servilis tantumque sanguinis domi perditum fatigant animum et moestitia restringunt,\r\nneque aliam defensionem ab iis, quibus ista noscentur, exegerium, quam ne oderim tam segniter pereuntes.\r\nTacitus. Annales. Giber XVI*\n\n ____________________\r\n* А тут рабское терпение и такое количество пролитой дома крови утомляет душу и сжимает ее печалью,\r\nя не стал бы просить у читателей в свое оправдание ничего другого, кроме позволения не ненавидеть людей, так равнодушно погибающих.\r\nТацит. Летопись. Книга 16 (лат.).\n\n ПРЕДИСЛОВИЕ\r\nПредставляемый здесь рассказ имеет целию не столько описание каких-либо событий, сколько изображение общего характера целой эпохи и воспроизведение понятий,\r\nверований, нравов и степени образованности русского общества во вторую половину XVI столетия.\r\nОставаясь верным истории в общих ее чертах, автор позволил себе некоторые отступления в подробностях, не имеющих исторической важности.\r\nТак, между прочим, казнь Вяземского и обоих Басмановых, случившаяся на деле в 1570 году, помещена, для сжатости рассказа, в 1565 год.\r\nЭтот умышленный анахронисм едва ли навлечет на себя строгое порицание, если принять в соображение, что бесчисленные казни,\r\nпоследовавшие за низвержением Сильвестра и Адашева{20}, хотя много служат к личной характеристике Иоанна, но не имеют влияния на общий ход событий.\r\nВ отношении к ужасам того времени автор оставался постоянно ниже истории.\r\nИз уважения к искусству и к нравственному чувству читателя он набросил на них тень и показал их, по возможности, в отдалении.\r\nТем не менее он сознается, что при чтении источников книга не раз выпадала у него из рук и он бросал перо в негодовании, не столько от мысли,\r\nчто мог существовать Иоанн IV, сколько от той, что могло существовать такое общество, которое смотрело на него без негодования.\r\nЭто тяжелое чувство постоянно мешало необходимой в эпическом сочинении объективности и было отчасти причиной,\r\nчто роман, начатый более десяти лет тому назад, окончен только в настоящем году.\r\nПоследнее обстоятельство послужит, быть может, некоторым извинением для тех неровностей слога, которые, вероятно, не ускользнут от читателя.\r\nВ заключение автор полагает нелишним сказать, что чем вольнее он обращался со второстепенными историческими происшествиями,\r\nтем строже он старался соблюдать истину и точность в описании характеров и всего, что касается до народного быта и до археологии.\r\nЕсли удалось ему воскресить наглядно физиономию очерченной им эпохи, он не будет сожалеть о своем труде и почтет себя достигшим желанной цели.\r\n1862\n\n Глава 1\n\n ОПРИЧНИКИ\r\nЛета от сотворения мира семь тысяч семьдесят третьего, или, по нынешнему счислению, 1565 года{21}, в жаркий летний день,\r\n23 июня, молодой боярин князь Никита Романович Серебряный подъехал верхом к деревне Медведевке, верст за тридцать от Москвы.\r\nЗа ним ехала толпа ратников и холопей.\r\nКнязь провел целых пять лет в Литве. Его посылал царь Иван Васильевич к королю Жигимонту{21} подписать мир на многие лета после бывшей тогда войны.\r\nНо на этот раз царский выбор вышел неудачен.\r\nПравда, Никита Романович упорно отстаивал выгоды своей земли, и, казалось бы, нельзя и желать лучшего посредника, но Серебряный не был рожден для переговоров.\r\nОтвергая тонкости посольской науки, он хотел вести дело начистоту и, к крайней досаде сопровождавших его дьяков{22}, не позволял им никаких изворотов.\r\nКоролевские советники, уже готовые на уступки, скоро воспользовались простодушием князя, выведали от него наши слабые стороны и увеличили свои требования.\r\nТогда он не вытерпел: среди полного сейма{22} ударил кулаком по столу и разорвал докончальную грамоту{22}, приготовленную к подписанию.\r\n\"Вы-де и с королем вашим вьюны да оглядчики! Я с вами говорю по совести, а вы все норовите, как бы меня лукавством обойти! Так-де чинить{22} не повадно!\r\n\" Этот горячий поступок разрушил в один миг успех прежних переговоров, и не миновать бы Серебряному опалы,\r\nесли бы, к счастью его, не пришло в тот же день от Москвы повеление не заключать мира, а возобновить войну.\r\nС радостью выехал Серебряный из Вильно, сменил бархатную одежду на блестящие бахтерцы{22} и давай бить литовцев где только бог посылал.\r\nПоказал он свою службу в ратном деле{22} лучше, чем в думном{22}, и прошла про него великая хвала от русских и литовских людей.\r\nНаружность князя соответствовала его нраву. Отличительными чертами более приятного, чем красивого лица его были простосердечие и откровенность.\r\nВ его темно-серых глазах, осененных черными ресницами, наблюдатель прочел бы необыкновенную,\r\nбессознательную и как бы невольную решительность, не позволявшую ему ни на миг задуматься в минуту действия.\r\nНеровные взъерошенные брови и косая между ними складка указывали на некоторую беспорядочность и непоследовательность в мыслях.\r\nНо мягко и определительно изогнутый рот выражал честную, ничем не поколебимую твердость, а улыбка - беспритязательное, почти детское добродушие, так что иной, пожалуй,\r\nпочел бы его ограниченным, если бы благородство, дышащее в каждой черте его, не ручалось, что он всегда постигнет сердцем, чего, может быть, и не сумеет объяснить себе умом.\r\nОбщее впечатление было в его пользу и рождало убеждение, что можно смело ему довериться во всех случаях,\r\nтребующих решимости и самоотвержения, но что обдумывать свои поступки не его дело и что соображения ему не даются.\r\nСеребряному было лет двадцать пять. Роста он был среднего, широк в плечах, тонок в поясе.\r\nГустые русые волосы его были светлее загорелого лица и составляли противоположность с темными бровями и черными ресницами.\r\nКороткая борода, немного темнее волос, слегка отеняла губы и подбородок.\r\nВесело было теперь князю и легко на сердце возвращаться на родину.\r\nДень был светлый, солнечный, один из тех дней, когда вся природа дышит чем-то праздничным, цветы кажутся ярче, небо голубее, вдали прозрачными струями зыблется воздух,\r\nи человеку делается так легко, как будто бы душа его сама перешла в природу, и трепещет на каждом листе, и качается на каждой былинке.\r\nСветел был июньский день, но князю, после пятилетнего пребывания в Литве, он казался еще светлее. От полей и лесов так и веяло Русью.\r\nБез лести и кривды радел{23} Никита Романович к юному Иоанну. Твердо держал он свое крестное целование, и ничто не пошатнуло бы его крепкого стоятельства за государя.\r\nХотя сердце и мысль его давно просились на родину, но, если бы теперь же пришло ему повеление вернуться на Литву,\r\nне увидя ни Москвы, ни родных, он без ропота поворотил бы коня и с прежним жаром кинулся бы в новые битвы.\r\nВпрочем, не он один так мыслил. Все русские люди любили Иоанна, всею землею.\r\nКазалось, с его праведным царствием настал на Руси новый золотой век, и монахи, перечитывая летописи, не находили в них государя, равного Иоанну.\r\nЕще не доезжая деревни, князь и люди его услышали веселые песни, а когда подъехали к околице, то увидели, что в деревне праздник.\r\nНа обоих концах улицы парни и девки составили по хороводу, и оба хоровода несли по березке, украшенной пестрыми лоскутьями. На головах у парней и девок были зеленые венки.\r\nХороводы пели то оба вместе, то очередуясь, разговаривали один с другим и перекидывались шуточною бранью.\r\nЗвонко раздавался между песнями девичий хохот, и весело пестрели в толпе цветные рубахи парней.\r\nСтаи голубей перелетали с крыши на крышу. Все двигалось и кипело; веселился православный народ.\r\nУ околицы старый стремянный{23} князя с ним поравнялся.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Толстой Л","role":"user"},{"content":"За гулом выстрелов слышался звук колес телег, привозивших туры, и говор людей, работающих на пороховом погребе.\r\nНад головами стояло высокое звездное небо, по которому беспрестанно пробегали огненные полосы бомб;\r\nналево, в аршине, маленькое отверстие вело в другой блиндаж, в которое виднелись ноги и спины матросов, живших там, и слышались пьяные голоса их;\r\nвпереди виднелось возвышение порохового погреба, мимо которого мелькали фигуры согнувшихся людей и на котором, на самом верху, под пулями и бомбами,\r\nкоторые беспрестанно свистели в этом месте, стояла какая-то высокая фигура в черном пальто, с руками в карманах, и ногами притаптывала землю, которую мешками носили туда другие люди.\r\nЧасто бомба пролетала и рвалась весьма близко от погреба.\r\nСолдаты, носившие землю, пригибались, сторонились; черная же фигура не двигалась, спокойно утаптывая землю ногами, и все в том же положении оставалась на месте.\r\n- Кто этот черный? - спросил Володя у Мельникова. \n - Не могу знать; пойду посмотрю. \n - Не ходи, не нужно.\r\nНо Мельников, не слушая, встал, подошел к черному человеку и весьма долго, так же равнодушно и подвижно, стоял около него.\r\n- Это погребной, ваше благородие,- сказал он, возвратившись,- погребок пробило бомбой, так пехотные землю носют.\r\nИзредка бомбы летели прямо, казалось, к двери блиндажа.\r\nТогда Володя прятался за угол и снова высовывался, глядя наверх, не летит ли еще сюда.\r\nХотя Вланг несколько раз из блиндажа умолял Володю вернуться, он часа три просидел на пороге, находя какое-то удовольствие в испытывании судьбы и наблюдении за полетом бомб.\r\nПод конец вечера уж он знал, откуда сколько стреляет орудий и куда ложатся их снаряды.\r\n23\r\nНа другой день, 27-го числа, после десятичасового сна, Володя, свежий, бодрый, рано утром вышел на порог блиндажа.\r\nВланг тоже было вылез вместе с ним, но при первом звуке пули стремглав, пробивая себе головой дорогу,\r\nкубарем бросился назад в отверстие блиндажа, при общем хохоте тоже большей частью повышедших на воздух солдатиков.\r\nТолько Васин, старик фейерверкер и несколько других выходили редко в траншею;\r\nостальных нельзя было удержать:\r\nвсе повысыпали на свежий утренний воздух из смрадного блиндажа и, несмотря на столь же сильное, как и накануне, бомбардированье, расположились кто около порога, кто под бруствером.\r\nМельников уже с самой зорьки прогуливался по батареям, равнодушно поглядывая вверх.\r\nОколо порога сидели два старых и один молодой курчавый солдат, из жидов по наружности.\r\nСолдат этот, подняв одну из валявшихся пуль и черепком расплюснув ее о камень, ножом вырезал из нее крест на манер Георгиевского; другие, разговаривая, смотрели на его работу.\r\nКрест действительно выходил очень красив.\r\n- А что, как еще постоим здесь сколько-нибудь,- говорил один из них,- так по замиренье всем в отставку срок выйдет.\r\n- Как же! мне и то всего четыре года до отставки оставалось, а теперь пять месяцев простоял в Сивастополе.\r\n- К отставке не считается, слышь,- сказал другой. В это время ядро просвистело над головами говоривших и в аршине ударилось от Мельникова, подходившего к ним по траншее.\r\n- Чуть не убило Мельникова,- сказал один. \n - Не убьет,- отвечал Мельников.\r\n- Вот на же тебе хрест за храбрость,- сказал молодой солдат, делавший крест и отдавая его Мельникову,\r\n- Нет, брат, тут, значит, месяц за год ко всему считается - на то приказ был,- продолжался разговор.\r\n- Как ни суди, бисприменно по замирении исделают смотр царский в Аршаве, и коли не отставка, так в бессрочные выпустят.\r\nВ это время визгливая, зацепившаяся пулька пролетела над самыми головами разговаривающих и ударилась о камень.\r\n- Смотри, еще до вечера вчистую выйдешь, - сказал один из солдат. \n И все засмеялись\r\nИ не только до вечера, но через два часа уже двое из них получили чистую, а пять были ранены; но остальные шутили точно так же.\r\nДействительно, к утру две мортирки были приведены в такое положение, что можно было стрелять из них.\r\nЧасу в десятом, по полученному приказанию от начальника бастиона, Володя вызвал свою команду и с ней вместе пошел на батарею.\r\nВ людях незаметно было и капли того чувства боязни, которое выражалось вчера, как скоро они принялись за дело.\r\nТолько Вланг не мог преодолеть себя: прятался и гнулся все так же, и Васин потерял несколько свое спокойствие, суетился и приседал беспрестанно.\r\nВолодя же был в чрезвычайном восторге: ему не приходила и мысль об опасности.\r\nРадость, что он исполняет хорошо свою обязанность, что он не только не трус, но даже храбр,\r\nчувство командования и присутствия двадцати человек, которые, он знал, с любопытством смотрели на него, сделали из него совершенного молодца.\r\nОн даже тщеславился своей храбростью, франтил перед солдатами, вылезал на банкет и нарочно расстегнул шинель, чтобы его заметнее было.\r\nНачальник бастиона, обходивший в это время свое хозяйство, по его выражению, как он ни привык в восемь месяцев ко всяким родам храбрости,\r\nне мог не полюбоваться на этого хорошенького мальчика в расстегнутой шинели,\r\nиз-под которой видна красная рубашка, обхватывающая белую нежную шею, с разгоревшимся лицом и глазами, похлопывающего руками и звонким голоском командующего:\r\n\"Первое, второе!\r\n\" - и весело взбегающего на бруствер, чтобы посмотреть, куда падает его бомба.\r\nВ половине двенадцатого стрельба с обеих сторон затихла, а ровно в двенадцать часов начался штурм Малахова кургана, второго, третьего и пятого бастионов.\r\n24\r\nПо сю сторону бухты, между Инкерманом и Северным укреплением, на холме телеграфа, около полудня стояли два моряка,\r\nодин - офицер, смотревший в трубу на Севастополь, и другой, вместе с казаком только что подъехавший к большой вехе.\r\nСолнце светло и высоко стояло над бухтой, игравшею с своими стоящими кораблями и движущимися парусами и лодками веселым и теплым блеском.\r\nЛегкий ветерок едва шевелил листья засыхающих дубовых кустов около телеграфа, надувал паруса лодок и колыхал волны.\r\nСевастополь, все тот же, с своей недостроенной церковью, колонной, набережной, зеленеющим на горе бульваром и изящным строением библиотеки,\r\nс своими маленькими лазуревыми бухточками, наполненными мачтами, живописными арками водопроводов и с облаками синего порохового дыма, освещаемыми иногда багровым пламенем выстрелов;\r\nвсе тот же красивый, праздничный, гордый Севастополь, окруженный с одной стороны желтыми дымящимися горами,\r\nс другой - ярко-синим, играющим на солнце морем, виднелся на той стороне бухты.\r\nНад горизонтом моря, по которому дымилась полоса черного дыма какого-то парохода, ползли длинные белые облака, обещая ветер.\r\nПо всей линии укреплений, особенно по горам левой стороны, по нескольку вдруг, беспрестанно, с молнией, блестевшей иногда даже в полуденном свете,\r\nрождались клубки густого, сжатого белого дыма, разрастались, принимая различные формы, поднимались и темнее окрашивались в небе.\r\nДымки эти, мелькая то там, то здесь, рождались по горам, на батареях неприятельских, и в городе, и высоко на небе. Звуки взрывов не умолкали и, переливаясь, потрясали воздух...\r\nК двенадцати часам дымки стали показываться реже и реже, воздух меньше колебался от гула.\r\n- Однако второй бастион уже совсем не отвечает,- сказал гусарский офицер, сидевший верхом,- весь разбит! Ужасно!\r\n- Да и Малахов нешто на три их выстрела посылает один, - отвечал тот, который смотрел в трубу.\r\n- Это меня бесит, что они молчат. Вот опять прямо в Корниловскую попала, а она ничего не отвечает.\r\n- А посмотри, к двенадцати часам, я говорил, они всегда перестают бомбардировать. Вот и нынче так же. Поедем лучше завтракать... нас ждут уже теперь... нечего смотреть.\r\n- Постой, не мешай! - отвечал смотревший в трубу, с особенной жадностью глядя на Севастополь.\r\n- Что там? что? \n - Движение в траншеях, густые колонны идут. \n - Да и так видно,- сказал моряк,- идут колоннами. Надо дать сигнал. \n - Смотри, смотри! вышли из траншеи.\r\nДействительно, простым глазом видно было, как будто темные пятна двигались с горы через балку от французских батарей к бастионам.\r\nВпереди этих пятен видны были темные полосы уже около нашей линии.\r\nНа бастионах вспыхнули в разных местах, как бы перебегая, белые дымки выстрелов. Ветер донес звуки ружейной, частой, как дождь бьет по окнам, перестрелки.\r\nЧерные полосы двигались в самом дыму, ближе и ближе. Звуки стрельбы, усиливаясь и усиливаясь, слились в продолжительный перекатывающийся грохот.\r\nДым, поднимаясь чаще и чаще, расходился быстро по линии и слился, наконец, весь в одно лиловатое, свивающееся и развивающееся облако,\r\nв котором кое-где едва мелькали огни и черные точки - все звуки соединились в один перекатывающийся треск.\r\n- Штурм! - сказал офицер с бледным лицом, отдавая трубку моряку.\r\nКазаки проскакали по дороге, офицеры верхами, главнокомандующий в коляске и со свитой проехал мимо. На каждом лице видны были тяжелое волнение и ожидание чего-то ужасного.\r\n- Не может быть, чтобы взяли! - сказал офицер на лошади.\r\n- Ей-богу, знамя! посмотри! посмотри! - сказал другой, задыхаясь, отходя от трубы,- французское на Maлаховом! \n - Не может быть!\r\n25\r\nКозельцов-старший, успевший отыграться в ночь и снова спустить все, даже золотые, зашитые в обшлаге, перед утром спал еще нездоровым,\r\nтяжелым, но крепким сном в оборонительной казарме пятого бастиона, когда, повторяемый различными голосами, раздался роковой крик:\r\n- Тревога!.. \n - Что вы спите, Михайло Семеныч! Штурм! - крикнул ему чей-то голос. \n - Верно, школьник какой-нибудь,- сказал он, открывая глаза и не веря еще.\r\nНо вдруг он увидел одного офицера, бегающего без всякой видимой цели из угла в угол, с таким бледным, испуганным лицом, что он все понял.\r\nМысль, что его могут принять за труса, не хотевшего выйти к роте в критическую минуту, поразила его ужасно.\r\nОн во весь дух побежал к роте. Стрельба орудийная кончилась; но трескотня ружей была во всем разгаре.\r\nПули свистели не по одной, как штуцерные, а роями, как стадо осенних птичек пролетает над головами.\r\nВсе то место, на котором стоял вчера его батальон, было застлано дымом, были слышны недружные крики и возгласы. Солдаты, раненые и нераненые, толпами попадались ему навстречу.\r\nПробежав еще шагов тридцать, он увидал свою роту, прижавшуюся к стенке, и лицо одного из своих солдат, но бледное-бледное, испуганное.\r\nДругие лица были такие же. Чувство страха невольно сообщилось и Козельцову: мороз пробежал ому по коже.\r\n- Заняли Шварца, - сказал молодой офицер, у которого зубы щелкали друг о друга. - Все пропало!\r\n- Вздор,- сказал сердито Козельцов и, желая возбудить себя жестом, выхватил свою маленькую железную тупую сабельку и закричал: - Вперед, ребята! Ура-а!\r\nГолос был звучный и громкий; он возбудил самого Козельцова. Он побежал вперед вдоль траверса; человек пятьдесят солдат с криками побежало за ним.\r\nКогда они выбежали из-за траверса на открытую площадку, пули посыпались буквально как град;\r\nдве ударились в него, но куда и что они сделали - контузили, ранили его, он не имел времени решить.\r\nВпереди, в дыму, видны были ему уже синие мундиры, красные панталоны и слышны нерусские крики; один француз стоял на бруствере, махал шапкой и кричал что-то.\r\nКозельцов был уверен, что его убьют; это-то и придавало ему храбрости.\r\nОн бежал вперед и вперед. Несколько солдат обогнали его; другие солдаты показались откуда-то сбоку и бежали тоже.\r\nСиние мундиры оставались в том же расстоянии, убегая от него назад к своим траншеям, но под ногами попадались раненые и убитые.\r\nДобежав уже до внешнего рва, все смешались в глазах Козельцова, и он почувствовал боль в груди и, сев на банкет, с огромным наслаждением увидал в амбразуру,\r\nкак толпы синих мундиров в беспорядке бежали к своим траншеям и как по всему полю лежали убитые и ползали раненые в красных штанах и синих мундирах.\r\nЧерез полчаса он лежал на носилках, около Николаевской казармы, и знал, что он ранен, но боли почти не чувствовал;\r\nему хотелось только напиться чего-нибудь холодного и лечь попокойнее.\r\nМаленький, толстый, с большими черными бакенбардами доктор подошел к нему и расстегнул шинель.\r\nКозельцов через подбородок смотрел на то, что делает доктор с его раной, и на лицо доктора, но боли никакой не чувствовал.\r\nДоктор закрыл рану рубашкой, отер пальцы о полы пальто и молча, не глядя на раненого, отошел к другому. Козельцов бессознательно следил глазами за тем, что делалось перед ним.\r\nВспомнив то, что было на пятом бастионе, он с чрезвычайно отрадным чувством самодовольства подумал, что он хорошо исполнил свой долг,\r\nчто в первый раз за всю свою службу он поступил так хорошо, как только можно было, и ни в чем не может упрекнуть себя.\r\nДоктор, перевязывая другого раненого офицера, сказал что-то, указывая на Козельцова священнику с большой рыжей бородой, с крестом стоявшему тут.\r\n- Что, я умру? - спросил Козельцов у священника, когда он подошел к нему. \n Священник, не отвечая, прочел молитву и подал крест раненому.\r\nСмерть не испугала Козельцова. Он взял слабыми руками крест, прижал его к губам и заплакал. \n - Что, выбиты французы везде? - спросил он у священника.\r\n- Везде победа за нами осталась,- отвечал священник, говоривший на о, скрывая от раненого, чтобы не огорчить его, то, что на Малаховом кургане уже развевалось французское знамя.\r\n- Слава богу, слава богу,- проговорил раненый, не чувствуя, как слезы текли по его щекам, и испытывая невыразимый восторг сознания того, что он сделал геройское дело.\r\nМысль о брате мелькнула на мгновенье в его голове. \"Дай бог ему такого же счастия\", - подумал он. \n\n 26\r\nНо не такая участь ожидала Володю.\r\nОн слушал сказку, которую рассказывал ему Васин, когда закричали: \"Французы идут!\" Кровь прилила мгновенно к сердцу Володи, и он почувствовал, как похолодели и побледнели его щеки.\r\nС секунду он оставался недвижим; но, взглянув кругом, он увидел, что солдаты довольно спокойно застегивали шинели и вылезали один за другим;\r\nодин даже - кажется, Мельников - шутливо сказал:\r\n- Выходи с хлебом-солью, ребята!\r\nВолодя вместе с Влангой, который ни на шаг не отставал от него, вылез из блиндажа и побежал на батарею.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги автора Толстой Л","role":"user"},{"content":"Но как будто нарочно, чтобы напомнить ему, он, подъезжая к церкви, стал встречать народ, шедший и ехавший оттуда.\r\nОн встретил Матвея-старика с Семеном, ребят, молодых девок, а вот две бабы, одна постарше и одна нарядная, в ярко-красном платке, и что-то знакомое.\r\nБаба идет легко, бодро, и на руке ребенок.\r\nОн поравнялся, баба старшая поклонилась по-старинному, остановившись, а молодайка с ребенком только нагнула голову, и из-под платка блеснули знакомые улыбающиеся, веселые глаза.\r\n\"Да, это она, но все кончено, и нечего смотреть на нее. И ребенок, может быть, мой, - мелькнуло ему в голове.\r\n- Нет, вздор какой. Муж был, она к нему ходила\". Он не стал высчитывать даже.\r\nТак у него решено было, что это было нужно для здоровья, он платил деньги, и больше ничего; связи какой-нибудь между им и ею нет, не было, не может и не должно быть.\r\nОн не то чтобы заминал голос совести, нет, прямо совесть ничего не говорила ему. И он не вспомнил о ней ни разу после разговора матери и встречи. И ни разу после и не встречал ее.\r\nНа Красную горку Евгений обвенчался в городе и тотчас же с молодой женой уехал в деревню. Дом был устроен, как обыкновенно устраивают для молодых.\r\nМарья Павловна хотела уехать, но Евгений, а главное - Лиза упросили ее остаться. Только она перешла во флигель.\r\nИ так началась для Евгения новая жизнь.\n\n VII\r\nПервый год семейной жизни был трудный год для Евгения.\r\nТруден он был тем, что дела, которые он откладывал кое-как во время сватовства, теперь, после женитьбы, все вдруг обрушились на него.\r\nВыпутаться из долгов оказалось невозможным. Дача 5ыла продана, самые кричащие долги покрыты, но все еще оставались долги, и денег не было.\r\nИменье принесло хороший доход, но нужно было послать брату и издержать на свадьбу, так что денег не было, и завод не мог идти, и надо было его остановить.\r\nОдно средство выпутаться состояло в том, чтобы употребить деньги жены. Лиза, поняв положение мужа, сама потребовала этого.\r\nЕвгений согласился, но только с тем, чтобы сделать купчую на половину именья на имя жены. Так он и сделал.\r\nРазумеется, не для жены, которую это оскорбляло, а для тещи.\r\nЭти дела с разными переменами, то успех, то неуспех, было одно, что отравляло жизнь Евгения в этот первый год. Другое было нездоровье жены.\r\nВ этот же первый год, семь месяцев после женитьбы, осенью, с Лизой случилась беда.\r\nОна выехала в шарабане встречать мужа, возвращавшегося из города, смирная лошадь заиграла, она испугалась, выпрыгнула.\r\nПрыжок был относительно счастливый, - она могла зацепиться за колесо, - но она была уже беременна,\r\nи в ту же ночь у нее начались боли, и она выкинула и долго не могла справиться после выкидыша.\r\nПотеря ожидаемого ребенка, болезнь жены, связанное с этим расстройство жизни и, главное, присутствие тещи,\r\nприехавшей тотчас же, как заболела Лиза, - все это сделало для Евгения год этот еще более тяжелым.\r\nНо, несмотря на эти тяжелые обстоятельства, к концу первого года Евгений чувствовал себя очень хорошо.\r\nВо-первых, его задушевная мысль восстановить упавшее состояние, возобновить дедовскую жизнь в новых формах, хотя с трудом и медленно, но приводилась в исполнение.\r\nТеперь уже речи не могло быть о продаже за долги всего имения.\r\nИмение главное, хотя и переписанное на имя жены, было спасено, и если только свекла будет выходна и цены хороши,\r\nто к будущему году положение нужды и напряжения может замениться совершенным довольством.\r\nЭто было одно.\r\nДругое было то, что, как ни много он ожидал от своей жены, он никак не ожидал найти в ней то, чтэ он нашел: это было не то, чего он ожидал, но это было гораздо лучше.\r\nУмилений, восторгов влюбленных, хотя он и старался их устраивать, не выходило или выходило очень слабо;\r\nно выходило совсем другое, то, что не только веселее, приятнее, но легче стало жить.\r\nОн не знал, отчего это происходит, но это было так.\r\nПроисходило же это оттого, что ею было решено тотчас же после обрученья, что из всех людей в мире есть один Евгений Иртенев выше,\r\nумнее, чище, благороднее всех, и потому обязанность всех людей служить и делать приятное этому Иртеневу.\r\nНо так как всех нельзя заставить это делать, то надо по мере сил делать это самой.\r\nТак она и делала, и потому все ее силы душевные всегда были направлены на то, чтобы узнать,\r\nугадать то, что он любит, и потом делать это самое, что бы это ни было и как бы трудно это пи было.\r\nИ в ней было то, что составляет главную прелесть общения с любящей женщиной, в ней было благодаря любви к мужу ясновиденье его души.\r\nОна чуяла - ему казалось, часто лучше его самого - всякое состояние его души, всякий оттенок его чувства и соответственно этого поступала,\r\nстало быть никогда не оскорбляла его чувства, а всегда умеряла тяжелые чувства и усиливала радостные.\r\nНо не только чувства, мысли его она понимала.\r\nСамые чуждые ей предметы по сельскому хозяйству, по заводу, по оценке людей она сразу понимала и не только могла быть ему собеседником,\r\nно часто, как од сам говорил ей, полезным, незаменимым советчиком.\r\nНа вещи, людей, на все в мире она смотрела только его глазами.\r\nОна любила свою мать, по, увидав, что Евгению бывало неприятно вмешательство в их жизнь тещи, она сразу стала на сторону мужа и с такой решительностью, что он должен был укрощать ее.\r\nСверх всего этого, в ней было пропасть вкуса, такта и, главное, тишины.\r\nВсе, что она делала, она делала незаметно, заметны были только результаты дела, то есть всегда и во всем чистота, порядок и изящество.\r\nЛиза тотчас же поняла, в чем состоял идеал жизни ее мужа, и старалась достигнуть и достигала в устройстве и порядке дома того самого, чего он желал.\r\nНедоставало детей, но и на это была надежда. Зимой они съездили в Петербург к акушеру, и он уверил их, что она совсем здорова и может иметь детей.\r\nИ это желание сбылось. К концу года она опять забеременела.\r\nОдно, что не то что отравляло, но угрожало их счастью, была ее ревность - ревность, которую она сдерживала, не показывала, но от которой она часто страдала.\r\nНе только Евгений не мог никого любить, потому что не было на свете женщин, достойных его (о том, что была ли она достойна его,\r\nили нет, она никогда не спрашивала себя), но и ни одна женщина поэтому не могла сметь любить его.\r\nVIII\r\nЖили они так: он вставал, как всегда, рано и шел по хозяйству, на завод, где производились работы, иногда в поле. К десяти часам он приходил к кофею.\r\nКофе пили на террасе Марья Павловна, дядюшка, который жил у них, и Лиза. После разговоров, часто очень оживленных, за кофе, расходились до обеда. В два обедали.\r\nИ после ходили гулять или ездили кататься.\r\nВечером, когда он приходил из конторы, пили поздно чай, и иногда он читал вслух, она работала, или музицировали, или разговаривали, когда бывали гости.\r\nКогда он уезжал по делам, он писал и получал от нее письма каждый день. Иногда она сопутствовала ему, и это бывало особенно весело.\r\nВ именины его и ее собирались гости, и ему приятно было видеть, как она умела все устроить так, что всем было хорошо.\r\nОн видел, да и слышал, что все любуются ею, молодой, милой хозяйкой, и еще больше любил ее за это.\r\nВсе шло прекрасно. Беременность она носила легко, и они оба, хотя и сами робея, начинали загадывать о том, как они будут воспитывать ребенка.\r\nСпособ воспитания, приемы, все это решал Евгений, и она только желала покорно исполнить его волю.\r\nЕвгений же начитался медицинских книг и имел намерение воспитывать ребенка по всем правилам науки.\r\nОна, разумеется, соглашалась на все и готовилась, сшивала конверты теплые и холодные и устраивала качку. Так наступил второй год их женитьбы и вторая весна.\r\nIX\r\nЭто было под Троицын день. Лиза была на пятом месяце и, хотя и береглась, была весела и подвижна.\r\nОбе матери, ее и его, жили в доме под предлогом карау-ления и оберегания ее и только тревожили ее своими пикировками.\r\nЕвгений занимался особенно горячо хозяйством, новой обработкой в больших размерах свеклы.\r\nПод Троицын день Лиза решила, что надо сделать хорошую очистку дома, которой не делали со святой,\r\nи позвала в помощь прислуге двух поденных баб, чтоб вымыть полы, окна, и выбить мебель и ковры, и надеть чехлы.\r\nС раннего утра пришли бабы, поставили чугуны воды и принялись за работу. Одна из двух баб была\r\nСтепанида, которая только что отняла своего мальчика и напросилась через конторщика, к которому она бегала теперь, в поломойки. Ей хотелось хорошенько рассмотреть новую барышо.\r\nСтепанида жила по-старому одна, без мужа, и шалила, как она шалила прежде с стариком Данилой, поймавшим ее с дровами, потом с барином, теперь с молодым малым - конторщиком.\r\nОб барине она вовсе и не думала. \"У пего теперь жена есть, - думала она. - А лестно посмотреть барышо, ее заведенье, хорошо, говорят, убрано\".\r\nЕвгений, с тех пор как встретил ее с ребенком, не видал ее. На поденную она не ходила, так как была с ребенком, а он редко проходил по деревне.\r\nВ это утро, накануне Троицына дня, Евгений рано, в пятом часу, встал и уехал на паровое поле,\r\nгде должны были рассыпать фосфориты, и вышел из дома, пока еще бабы по входили в него, а возились у печи с котлами.\r\nВеселый, довольный и голодный, Евгений возвращался к завтраку.\r\nОн слез с лошади у калитки и, отдав ее проходившему садовнику, постегивая хлыстом высокую траву, повторяя, как это часто бывает, произнесенную фразу, шел к дому.\r\nФраза, которую он повторял, была: \"Фосфориты оправдают\", - что, перед кем - он не знал и не думал.\r\nНа лужку колотили ковер. Мебель была вынесена.\r\n\"Матушки! какую Лиза затеяла перечистку. Фосфориты оправдают. Вот так хозяйка.\r\nХозяюшка! Да, хозяюшка, - сказал он сам себе, живо представив себе ее в белом капоте, с сияющим от радости лицом, какое у нее почти всегда было, когда он смотрел на нее.\r\n- Да, надо переменить сапоги, а то фосфориты оправдают, то есть пахнет навозом, а хозяюшка-то-с в таком положении.\r\nОтчего в таком положении? Да, растет там в ней маленький Иртенев новый, - подумал он. - Да, фосфориты оправдают\". И, улыбаясь своим мыслям, ткнул рукой дверь в свою комнату.\r\nНо не успел он надавить на дверь, как она сама отворилась, в нос с носом он столкнулся с шедшей ему навстречу с ведром, подоткнутой, босоногой и с высоко засученными рукавами бабой.\r\nОн посторонился, чтобы пропустить бабу, она тоже посторонилась, поправляя верхом мокрой руки сбившийся платок.\r\n- Иди, иди, я не пойду, коли вы... - начал было Евгений и вдруг, узнав ее, остановился.\n Она, улыбаясь глазами, весело взглянула на него. И, обдернув паневу, вышла из двери.\r\n\"Что за вздор?.. Что такое?.. Не может быть\", - хму-рясь и отряхиваясь, как от мухи, говорил себе Евгений, недовольный тем, что он заметил ее.\r\nОн был недоволен тем, что заметил ее, а вместе с тем не мог оторвать от ее покачивающегося ловкой, сильной походкой босых ног тела,\r\nот ее рук, плеч, красивых складок рубахи и красной паневы, высоко подоткнутой над ее белыми икрами.\r\n\"Да что же я смотрю, - сказал он себе, опуская глаза, чтоб не видать ее. - Да, надо взойти все-таки, взять сапоги другое\".\r\nИ он повернулся назад к себе в комнату; но не успел пройти пяти шагов, как, сам не зная как и по чьему приказу, опять оглянулся, чтобы еще раз увидать ее.\r\nОна заходила за угол и в то же мгновение тоже оглянулась на пего.\r\n\"Ах, что я делаю, - вскрикнул он в душе. - Она может подумать. Даже наверно она уже подумала\".\r\nОп вошел в свою мокрую комнату. Другая баба, старая, худая, была там и мыла еще.\r\nЕвгений прошел на цыпочках через грязные лужи к стенке, где стояли сапоги, и хотел выходить, когда баба тоже вышла.\r\n\"Эта вышла, и придет та, Степанида - одна\", - вдруг начал в нем рассуждать кто-то.\r\n\"Боже мой! Что я думаю, что я делаю!\" Он схватил сапоги и побежал с ними в переднюю, там надел их, обчистился и вышел на террасу, где уж сидели обе мамаши за кофе.\r\nЛиза, очевидно, ждала его и вошла на террасу из другой двери вместе с ним.\r\n\"Боже мой, если бы она, считающая меня таким честным, чистым, невинным, если бы она знала!\" - подумал он.\r\nЛиза, как всегда, с сияющим лицом встретила его. Но нынче она что-то особенно показалась ему бледной, желтой и длинной, слабой.\n\n X\r\nЗа кофеем, как и часто случалось, шел тот особенный дамский разговор, в котором логической связи не было никакой, но который, очевидно, чем-то связывался, потому что шел беспрерывно.\r\nОбе дамы пикировались, и Лиза искусно лавировала между ними.\r\n- Мне так досадно, что не успели вымыть твою комнату до твоего приезда, - сказала она мужу. - А так хочется все перебрать.\n - Ну как ты, спала после меня?\r\n- Да, я спала, мне хорошо.\r\n- Как может быть хорошо женщине в ее положении в эту невыносимую жару, когда окна на солнце, - сказала Варвара Алексеевна, ее мать. - И без жалузи или маркиз. У меня всегда маркизы.\r\n- Да ведь здесь тень с десяти часов, - сказала Марья Павловна.\r\n- От этого и лихорадка. От сырости, - сказала Варвара Алексеевна, не замечая того, что она говорит прямо противное тому, что говорила сейчас.\r\n- Мой доктор говорил всегда, что нельзя никогда определить болезнь, не зпая характера больной.\r\nА уж он знает, потому что это первый доктор, и мы платим ему сто рублей. Покойный муж не признавал докторов, но для меня никогда он ничего ие жалел.\r\n- Как же может мужчина жалеть для женщины, когда жизнь ее и ребенка зависит, может быть...\r\n- Да, когда есть средства, то жена может не зависеть от мужа. Хорошая жена покоряется мужу, - сказала Варвара Алексеевна, - но только Лиза слишком еще слаба после своей болезни.\r\n- Да нет, мама, я себя прекрасно чувствую. Что ж кипяченых сливок вам не подали?\n - Мне не надо. Я могу и с сырыми.\r\n- Я спрашивала у Варвары Алексеевны. Она отказалась, - сказала Марья Павловна, как будто оправдываясь.\r\n- Да нет, я не хочу нынче. - И, как будто чтоб прекратить неприятный разговор и великодушно уступая, Варвара Алексеевна обратилась к Евгению: - Ну что, рассыпали фосфориты?\r\nЛиза побежала за сливками.\n - Да я не хочу, не хочу.\r\n- Лиза! Лиза! тише, - сказала Марья Павловна. - Ей вредны эти быстрые движения.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Андреев Л","role":"user"},{"content":"С непоколебимой верой в людскую доброту, в сочувствие, в любовь она представляла себе, как теперь волнуются из-за нее люди, как мучатся, как жалеют,- и ей было совестно до красноты.\r\nТочно, умирая на виселице, она совершала какую-то огромную неловкость.\r\nОна уже просила при последнем свидании своего защитника, чтобы он достал ей яду, но вдруг спохватилась:\r\nа если он и другие подумают, что это она из рисовки или из трусости, и вместо того, чтобы умереть скромно и незаметно, наделает шуму еще больше?\r\nИ торопливо добавила:\r\n- Нет, впрочем, не надо.\r\nИ теперь она хотела только одного: объяснить людям и доказать им точно, что она не героиня, что умирать вовсе не страшно и чтобы о ней не жалели и не заботились.\r\nОбъяснить им, что она вовсе не виновата в том, что ее, молоденькую, незначительную, подвергают такой смерти и поднимают из-за нее столько шуму.\r\nКак человек, которого действительно обвиняют, Муся искала оправданий, пыталась найти хоть что-нибудь, что возвысило бы ее жертву, придало бы ей настоящую цену. Рассуждала:\r\n- Конечно, я молоденькая и могла бы еще долго жить. Но...\r\nИ, как меркнет свеча в блеске взошедшего солнца, тусклой и темной казалась молодость и жизнь перед тем великим и лучезарным, что должно озарить ее скромную голову. Нет оправдания.\r\nНо, быть может, то особенное, что она носит в душе - безграничная любовь, безграничная готовность к подвигу, безграничное пренебрежение к себе?\r\nВедь она действительно не виновата, что ей не дали сделать всего, что она могла и хотела,- убили ее на пороге храма, у подножия жертвенника.\r\nНо если это так, если человек ценен не только по тому, что он сделал, а и по тому, что он хотел сделать,- тогда... тогда она достойна мученического венца.\r\n?Неужели? - думает Муся стыдливо.- Неужели я достойна? Достойна того, чтобы обо мне плакали люди, волновались, обо мне, такой маленькой и незначительной??\r\nИ несказанная радость охватывает ее.\r\nНет ни сомнений, ни колебаний, она принята в лоно, она правомерно вступает в ряды тех светлых, что извека через костер, пытки и казни идут к высокому небу.\r\nЯсный мир и покой и безбрежное, тихо сияющее счастье. Точно отошла она уже от земли и приблизилась к неведомому солнцу правды и жизни и бесплотно парит в его свете.\r\n?И это - смерть. Какая же это смерть?? - думает Муся блаженно.\r\nИ если бы собрались к ней в камеру со всего света ученые, философы и палачи, разложили перед нею книги, скальпели,\r\nтопоры и петли и стали доказывать, что смерть существует, что человек умирает и убивается, что бессмертия нет,- они только удивили бы ее.\r\nКак бессмертия нет, когда уже сейчас она бессмертна?\r\nО каком же еще бессмертии, о какой еще смерти можно говорить, когда уже сейчас она мертва и бессмертна, жива в смерти, как была жива в жизни?\r\nИ если бы к ней в камеру, наполняя ее зловонием, внесли гроб с ее собственным разлагающимся телом и сказали:\n - Смотри! Это ты!\n Она посмотрела бы и ответила:\r\n- Нет. Это не я.\n И когда ее стали бы убеждать, пугая зловещим видом Разложения, что это она,- она! - Муся ответила бы с улыбкой:\r\n- Нет. Это вы думаете, что это - я, но это - не я. Я та, с которой вы говорите, как же я могу быть этим?\r\n- Но ты умрешь и станешь этим.\n - Нет, я не умру.\n - Тебя казнят. Вот петля.\r\n- Меня казнят, но я не умру. Как могу я умереть, когда уже сейчас я - бессмертна?\r\nИ отступили бы ученые, философы и палачи, говоря с содроганием:\n - Не касайтесь этого места. Это место - свято.\r\nО чем еще думала Муся? О многом думала она - ибо нить жизни не обрывалась для нее смертью и плелась спокойно и ровно.\r\nДумала о товарищах - и о тех далеких, что с тоскою и болью переживают их казнь, и о тех близких, что вместе взойдут на эшафот.\r\nУдивлялась Василию, чего он так испугался,- он всегда был очень храбр и даже мог шутить со смертью.\r\nТак, еще утром во вторник, когда они надевали с Василием на пояса разрывные снаряды, которые через несколько часов должны были взорвать их самих,\r\nу Тани Ковальчук руки дрожали от волнения и ее пришлось отстранить, а Василий шутил, паясничал, вертелся, был так неосторожен даже, что Вернер строго сказал:\r\n- Не нужно фамильярничать со смертью.\r\nЧего же теперь он испугался?\r\nНо так чужд душе Муси был этот непонятный страх, что скоро она перестала думать о нем и разыскивать причину,\r\n- вдруг отчаянно захотелось увидеть Сережу Головина и о чем-то посмеяться с ним.\r\nПодумала - и еще отчаяннее захотелось увидеть Вернера и в чем-то убедить его.\r\nИ, представляя, что Вернер ходит рядом с нею своею четкой, размеренной, вбивающей каблуки в землю походкой, Муся говорила ему:\r\n- Нет, Вернер, голубчик, это все пустяки, это совсем не важно, убил ты NN или нет. Ты умный, но ты точно в свои шахматы играешь: взять одну фигуру, взять другую, тогда и выиграно.\r\nЗдесь важно, Вернер, что мы сами готовы умереть. Понимаешь? Ведь эти господа что думают? Что нет ничего страшнее смерти.\r\nСами выдумали смерть, сами ее боятся и нас пугают. Мне бы даже так хотелось: выйти одной перед целым полком солдат и начать стрелять в них из браунинга.\r\nПусть я одна, а их тысячи, и я никого не убью. Это-то и важно, что их тысячи. Когда тысячи убивают одного, то, значит, победил этот один. Это правда, Вернер, голубчик.\r\nНо и это было так ясно, что не хотелось доказывать дальше,- Вернер теперь и сам понял, наверное.\r\nА может, и просто не хотелось ее мысли останавливаться на одном - как легко парящей птице,\r\nкоторой видимы безбрежные горизонты, которой доступны весь простор, вся глубина, вся радость ласкающей и нежной синевы.\r\nЗвонили часы непрестанно, колебля глухую тишину;\r\nи в этот гармоничный, отдаленно прекрасный звук вливались мысли и тоже начинали звенеть; и музыкою становились плавно скользящие образы.\r\nСловно тихою темною ночью ехала куда-то Муся по широкой и ровной дороге, и покачивались мягкие рессоры, и бубенцы звенели.\r\nОтошли все тревоги и волнения, растворилось во тьме усталое тело, и радостно-усталая мысль спокойно творила яркие образы, упивалась их красками и тихим покоем.\r\nВспомнила Муся трех товарищей своих, повешенных недавно, и лица их были ясны, и радостны, и близки - ближе тех уже, что в жизни.\r\nТак утром радостно думает человек о доме своих друзей, куда войдет он вечером с приветом на смеющихся устах.\r\nОчень устала Муся ходить. Прилегла осторожно на койку и продолжала грезить с легко закрытыми глазами.\r\nЗвонили часы непрестанно, колебля немую тишину, и в их звенящих берегах тихо плыли светлые поющие образы. Муся думала:\r\n?Неужели это смерть? Боже мой, как она прекрасна! Или это жизнь? Не знаю, не знаю. Буду смотреть и слушать?.\r\nУже давно, с первых дней заключения, начал фантазировать ее слух.\r\nОчень музыкальный, он обострялся тишиною и на фоне ее из скудных крупиц действительности, с ее шагами часовых в коридоре,\r\nзвоном часов, шелестом ветра на железной крыше, скрипом фонаря, творил целые музыкальные картины.\r\nСперва Муся боялась их, отгоняла от себя, как болезненные галлюцинации, потом поняла, что сама она здорова и никакой болезни тут нет,- и стала отдаваться им спокойно.\r\nИ теперь - вдруг совершенно ясно и отчетливо она услыхала звуки военной музыки. В изумлении она открыла глаза, приподняла голову - за окном стояла ночь, и часы звонили.\r\n?Опять, значит!? - подумала она спокойно и закрыла глаза. И как только закрыла, музыка заиграла снова.\r\nЯсно слышно, как из-за угла здания, справа, выходят солдаты, целый полк, и проходят мимо окна.\r\nНоги равномерно отбивают такт по мерзлой земле: раз-два! раз-два! - слышно даже, как поскрипывает иногда кожа на сапоге, вдруг оскользается и тут же выправляется чья-то нога.\r\nИ музыка ближе: совершенно незнакомый, но очень громкий и бодрый праздничный марш. Очевидно, в крепости какой-то праздник.\r\nВот оркестр прравнялся с окном, и вся камера полна веселых, ритмичных, дружно-разноголосых звуков.\r\nОдна труба, большая, медная, резко фальшивит, то запаздывает, то смешно забегает вперед - Муся видит солдатика с этой трубой, его старательную физиономию, и смеется.\r\nВсе удаляется. Замирают шаги: раз-два! раз-два! Издалека музыка еще красивее и веселее.\r\nЕще раз-другой громко и фальшиво-радостно вскрикивает медным голосом труба, и все гаснет. И снова на колокольне вызванивают часы, медленно, печально, еле-еле колебля тишину.\r\n?Ушли!? - думает Муся с легкой грустью.\r\nЕй жаль ушедших звуков, таких веселых и смешных;\r\nжаль даже ушедших солдатиков, потому что эти старательные, с медными трубами, с поскрипывающими сапогами совсем иные, совсем не те, в кого хотела бы она стрелять из браунинга.\r\n- Ну, еще! - просит она ласково. И приходят еще. Склоняются над нею, окружают ее прозрачным облаком и поднимают вверх, туда, где несутся перелетные птицы и кричат, как герольды.\r\nНаправо, налево, вверх и вниз - кричат, как герольды.\r\nЗовут, оповещают, далеко возвещают о полете своем.\r\nШироко машут крылами, и тьма их держит, как держит их и свет; и на выпуклых грудях, разрезающих воздух, отсвечивает снизу голубым сияющий город.\r\nВсе ровнее бьется сердце, все спокойнее и тише дыхание Муси. Она засыпает. Лицо устало и бледно; под глазами круги, и так тонки девичьи исхудалые руки,- а на устах улыбка.\r\nЗавтра, когда будет всходить солнце, это человеческое лицо исказится нечеловеческой гримасой,\r\nзальется густою кровью мозг и вылезут из орбит остекленевшие глаза,- но сегодня она спит тихо и улыбается в великом бессмертии своем.\r\nЗаснула Муся.\r\nА в тюрьме идет своя жизнь, глухая и чуткая, слепая и зоркая, как сама вечная тревога. Где-то ходят. Где-то шепчут.\r\nГде-то звякнуло ружье. Кажется, кто-то крикнул. А может быть, и никто не кричал - просто чудится от тишины.\r\nВот бесшумно отпала форточка в двери - в темном отверстии показывается темное усатое лицо. Долго и удивленно таращит на Мусю глаза - и пропадает бесшумно, как явилось.\r\nЗвонят и поют куранты - долго, мучительно. Точно на высокую гору ползут к полуночи усталые часы, и все труднее и тяжелее подъем.\r\nОбрываются, скользят, летят со стоном вниз - и вновь мучительно ползут к своей черной вершине.\r\nГде-то ходят. Где-то шепчут. И уже впрягают коней в черные без фонарей кареты.\n\n 8. ЕСТЬ И СМЕРТЬ, ЕСТЬ И ЖИЗНЬ\r\nО смерти Сергей Головин никогда не думал, как о чем-то постороннем и его совершенно не касающемся.\r\nОн был крепкий, здоровый, веселый юноша, одаренный той спокойной и ясной жизнерадостностью,\r\nпри которой всякая дурная, вредная для жизни мысль или чувство быстро и бесследно исчезают в организме.\r\nКак быстро заживали у него всякие порезы, раны и уколы, так и все тягостное, ранящее душу, немедленно выталкивалось наружу и уходило.\r\nИ во всякое дело или даже забаву, была ли то фотография, велосипед или приготовление к террористическому акту, он вносил ту же спокойную и жизнерадостную серьезность:\r\nвсе в жизни весело, все в жизни важно, все нужно делать хорошо.\r\nИ все он делал хорошо: великолепно управлялся с парусом, стрелял из револьвера прекрасно; был крепок в дружбе, как и в любви, и фанатически верил в ?честное слово?.\r\nСвои смеялись над ним, что если сыщик, рожа, заведомый шпион даст ему честное слово, что он не сыщик,- Сергей поверит ему и пожмет товарищески руку.\r\nОдин был недостаток: был уверен, что поет хорошо, тогда как слуху не имел ни малейшего, пел отвратительно и фальшивил даже в революционных песнях; и обижался, когда смеялись.\r\n- Или вы все ослы, или я осел,- говорил он серьезно и обиженно. И так же серьезно, подумав, все решали:\n - Ты осел, по голосу слышно.\r\nНо за недостаток этот, как иногда бывает с хорошими людьми, его любили, пожалуй, даже больше, чем за достоинства.\r\nСмерти он настолько не боялся и настолько не думал о ней, что в роковое утро, перед уходом из квартиры Тани Ковальчук, он один, как следует, с аппетитом, позавтракал:\r\nвыпил два стакана чаю, наполовину разбавленного молоком, и съел целую пятикопеечную булку.\r\nПотом посмотрел с грустью на нетронутый хлеб Вернера и сказал:\r\n- А ты что же не ешь? Ешь, подкрепиться надо.\n - Не хочется.\n - Ну так я съем. Ладно?\n - Ну и аппетит же у тебя, Сережа.\r\nВместо ответа Сергей с набитым ртом, глухо и фальшиво запел:\n\n Вихри враждебные веют над нами...\r\nПосле ареста он было загрустил: сделано нехорошо, провалились, но подумал: ?Есть теперь другое, что нужно сделать хорошо,- умереть?,- и развеселился.\r\nИ как ни странно, со второго же утра в крепости начал заниматься гимнастикой по необыкновенно рациональной системе какого-то немца Мюллера, которой увлекался:\r\nразделся голый и, к тревожному удивлению наблюдавшего часового, аккуратно проделал все предписанные восемнадцать упражнений.\r\nИ то, что часовой наблюдал и, видимо, удивлялся, было ему приятно, как пропагандисту мюллеровской системы;\r\nи хотя знал, что ответа не получит, все же сказал торчащему в окошечке глазу:\r\n- Хорошо, брат, укрепляет. Вот бы у вас в полку ввести что надо,- крикнул он убеждающе и кротко, чтобы не испугать, не подозревая, что солдат считает его просто сумасшедшим.\r\nСтрах смерти начал являться к нему постепенно и как-то толчками: точно возьмет кто и снизу, изо всей силы, подтолкнет сердце кулаком. Скорее больно, чем страшно.\r\nПотом ощущение забудется - и через несколько часов явится снова, и с каждым разом становится оно все продолжительнее и сильнее.\r\nИ уже ясно начинает принимать мутные очертания какого-то большого и даже невыносимого страха.\r\n?Неужели я боюсь? - подумал Сергей с удивлением.- Вот еще глупости!?\r\nБоялся не он - боялось его молодое, крепкое, сильное тело, которое не удавалось обмануть ни гимнастикой немца Мюллера, ни холодными обтираниями.\r\nИ чем крепче, чем свежее оно становилось после холодной воды, тем острее и невыносимее делались ощущения мгновенного страха.\r\nИ именно в те минуты, когда на воле он ощущал особый подъем жизнерадостности и силы, утром, после крепкого сна и физических упражнений,- тут появлялся этот острый, как бы чужой страх.\r\nОн заметил это и подумал:\r\n?Глупо, брат Сергей. Чтобы оно умерло легче, его надо ослабить, а не укреплять. Глупо!?\r\nИ бросил гимнастику и обтирания. А солдату в объяснение и в оправдание крикнул:","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги Месяц в деревне автора Тургенев И","role":"user"},{"content":"Притом фигура ваша хотя тоже во всех отношениях благовидная, не представляет ничего такого, что эдак в глаза, знаете ли, бросается, в глаза; а нынче это требуется.\r\nБольшинцов (со вздохом). Нынче это требуется.\r\nШпигельский. Девицам по крайней мере это нравится. Ну, да и лета ваши наконец...\r\nсловом, нам с вами любезностью брать не приходится. Стало быть, вам нечего думать о приятных словечках. Это опора плохая.\r\nНо у вас есть другая опора, гораздо более твердая и надежная, а именно ваши качества, почтеннейший Афанасий Иваныч, н ваши триста двадцать душ.\r\nЯ на вашем месте просто сказал бы Вере Александровне ..\r\nБольшинцов. Наедине?\n Шпигельский. О, непременно наедине! \"Вера Александровна!\"\r\nПо движениям губ Большинцова заметно, что он шепотом повторяет каждое слово за Шпигельским.\r\n\"Я вас люблю и прошу вашей руки. Я человек добрый, простой, смирный и не бедный: вы будете со мною совершенно свободны; я буду стараться всячески вам угождать.\r\nА вы извольте справиться обо мне, извольте обратить на меня немножко побольше внимания, чем до сих пор,- и дайте мне ответ, какой угодно и когда угодно.\r\nЯ готов ждать, и даже за удовольствие почту\".\r\nБольшинцов (громко произнося последнее слово). Почту. Так, так, так... я с вами согласен.\r\nТолько вот что, Игнатий Ильич: вы, кажется, изволили употребить слово: смирный... дескать, смирный я человек...\r\nШпигельский. А что ж, разве вы не смирный человек?\r\nБольшинцов. Та-ак-с... но все-таки, мне кажется... Будет ли оно прилично, Игнатий Ильич? Не лучше ли сказать, например...\r\nШпигельский. Например?\n Большинцов. Например... например... (Помолчав.) Впрочем, можно, пожалуй, сказать и смирный.\r\nШпигельский. Эх, Афанасий Иваныч, послушайтесь вы меня; чем проще вы будете выражаться, чем меньше украшений вы подпустите в вашу речь, тем лучше дело пойдет, поверьте мне.\r\nА главное, не настаивайте, не настаивайте, Афанасий Иваныч.\r\nВера Александровна еще очень молода; вы ее запугать можете... Дайте ей время хорошо обдумать ваше предложение. Да! еще одно...\r\nчуть было не забыл; вы ведь мне позволили вам советы давать... Вам иногда случается, любезный мой Афанасий Иваныч, говорить: крухт и фост...\r\nОно, пожалуй, отчего же... можно... но, знаете ли: слова - фрукт и хвост как-то употребительнее; более, так сказать, в употребление вошли.\r\nА то еще, помнится, вы однажды при мне одного хлебосольного помещика назвали бонжибаном; дескать, \"какой он бонжибан!\r\n\" Слово тоже, конечно, хорошее, но, к сожалению, оно ничего не значит.\r\nВы знаете, я сам не слишком горазд насчет французского диалекта, а настолько-то смыслю.\r\nИзбегайте красноречья, и я вам ручаюсь за успех. (Оглядываясь.) Да вот они, кстати, все идут сюда.\r\nБольшинцов хочет удалиться.\n Куда же вы? опять за грибами?\n Большинцов улыбается, краснеет и остается. Главное дело не робеть!\r\nБольшиниов (торопливо). А ведь Вере Александровне\n еще ничего не известно?\r\nШ п и г е л ь с к и и. Еще бы!\n Большинцов. Впрочем, я на вас надеюсь...\r\nСморкается Слева входят: Наталья Петровна, Вера, Беляев\n с змеем, Коля, за ними Ракитин и Лизавета Богдановна.\r\nНаталья Петровна очень в духе.\r\nНаталья Петровна (Болыиинцову и Шпигельскому). А, здравствуйте, господа; здравствуйте, Шпигельский; я вас не ожидала сегодня, но я всегда вам рада. Здравствуйте, Афанасий Иваныч.\r\nБолыпинцов кланяется с некоторым замешательством,\n Шпигельский (Наталье Петровне, указывая на Большинцова). Вот этот барин непременно желал привести меня сюда...\r\nНаталья Петровна (смеясь). Я ему очень обязана... Но разве вас нужно заставлять к нам ездить?\n Шпигельский. Помилуйте! но... Я только сегодня поутру... Отсюда... Помилуйте...\r\nНаталья Петровна. А запутался, запутался, господин дипломат!\r\nШпигельский. Мне, Наталья Петровна, очень приятно видеть вас в таком, сколько я могу заметить, веселом расположении духа.\r\nНаталья Петровна. А! вы считаете нужным это заметить... Да разве со мною это так редко случается?\n Шпигельский. О, помилуйте, нет... но...\r\nНаталья Петровна. Monsieur le diplomate 1, вы более и более путаетесь.\r\nКоля (который все время нетерпеливо вертелся около Беляева и Веры). Да что ж, maman, когда же мы будем змея пускать?\r\nНаталья Петровна. Когда хочешь... Алексей Николаич, и ты, Верочка, пойдемте на луг... (Обращаясь к остальным.\r\n) Вас, господа, я думаю, это не может слишком занять. Лизавета Богдановна, и вы, Ракитин, поручаю вам доброго нашего Афанасья Ивавыча.\r\nРакитин. Да отчего, Наталья Петровна, вы думаете, что это нас не займет?\r\nНаталья Петровна. Вы люди умные... Вам это должно казаться шалостью... Впрочем, как хотите. Мы не мешаем вам идти за нами... (К Беляеву и Верочке.) Пойдемте.\r\nНаталья, Вера, Беляев и Коля уходят направо.\r\n1 Господин дипломат (франц.).\n\n Шпигельский (посмотрев с некоторым удивлением на Ракитина, Болыиинцову). Добрый наш Афанасий Иваныч, дайте же руку Лизавете Богдановне.\r\nБольшинцов (торопливо). Я с большим удовольствием... (Берет Лизавету Богдановну под руку.)\r\nШпигельский (Ракитину). А мы пойдем с вами, Если позволите, Михайло Александрыч. (Берет его под руку.) Вишь, как они бегут по аллее.\r\nПойдемте посмотримте, как они будут змей пускать, хотя мы и умные люди... Афанасий Иваныч, не угодно ли вперед идти?\r\nБольшинцов (на ходу Лизавете Богдановне). Сегодня погода очень, можно сказать, приятная-с.\r\nЛизавета Богдановна (жеманясь). Ах, очень!\n Шпигельский (Ракитину). А мне с вами, Михайло Александрыч, нужно переговорить...\r\nРакитин вдруг смеется. О чем вы?\n Ракитин. Так... ничего... Мне смешно, что мы в ариергард попали.\r\nШпигельский. Авангарду, вы знаете, очень легко сделаться ариергардом... Все дело в перемене дирекции.\r\nВсе уходят направо, ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ\n Та же декорация, как в первом действии Из дверей в залу входят Ракитин и Шпигельский.\r\nШпигельский. Так как же, Михаиле Александрия, помогите мне, сделайте одолжение.\n Ракитин. Да чем могу я вам помочь, Игнатий Ильич?\r\nШпигельский. Как чем? помилуйте. Вы, Михайло Александрыч, войдите в мое положение.\r\nСобственно я в этом деле сторона, конечно; я, можно сказать, действовал больше из желания угодить... Уж погубит меня мое доброе сердце!\r\nР а к и т и н (смеясь). Ну, до погибели вам еще далеко.\r\nШпигельский (тоже смеясь). Это еще неизвестно, а только мое положение действительно неловко.\r\nЯ Большинцова по желанью Натальи Петровны сюда привез, и ответ ему сообщил с ее же позволенья, а теперь,\r\nс одной стороны, на меня дуются, словно я глупость сделал, а с другой, Большинцов не дает мне покоя.\r\nЕго избегают, со мной не говорят...\r\nРакитин. И охота же вам была, Игнатий Ильич, взяться за это дело. Ведь Большинцов, между нами, ведь он просто глуп.\r\nШпигельский. Вот тебе на: между нами! Экую новость вы изволили сказать! Да с каких пор одни умные люди женятся? Уж коли в чем другом, в женитьбе-то не следует дуракам хлеб отбивать.\r\nВы говорите, я за это дело взялся... Вовсе нет. Вот как оно состоялось: приятель просит меня замолвить за него слово...\r\nЧто ж? мне отказать ему было, что ли? Я человек добрый: отказывать не умею.\r\nЯ исполняю поручение приятеля; мне отвечают: \"Покорнейше благодарим; не извольте то есть более беспокоиться.\r\n..\" Я понимаю и более не беспокою. Потом вдруг сами мне предлагают и поощряют меня, так сказать... Я повинуюсь; на меня негодуют. Чем же я тут виноват?\r\nРакитин. Да кто вам говорит, что вы виноваты... Я удивляюсь только одному: из чего вы так хлопочете?\n Шпигельский. Из чего... из чего... Человек мне покоя не дает.\r\nРакитин. Ну, полноте...\n Шпигельский. Притом же он мой старинный приятель.\n Ракитин (с недоверчивой улыбкой). Да! ну, это другое дело.\r\nШпигельский (тоже улыбаясь). Впрочем, я с вами хитрить не хочу... Вас не обманешь. Ну, да... он мне обещал... у меня пристяжная на ноги села, так вот он мне обещал...\r\nРакитин. Другую пристяжную?\r\nШпигельский. Нет, признаться, целую тройку.\n Ракитин. Давно бы вы сказали!\r\nШпигельский (живо). Но вы, пожалуйста, не подумайте... Я бы ни за что не согласился быть в таком деле посредником, это совершенно противно моей натуре,\r\nРакитин улыбается.\n Если б я не знал Большинцова за честнейшего человека... Впрочем, я и теперь желаю только одного: пусть мне ответят решительно - да или нет?\r\nРакитин. Разве уж до того дело дошло?\n Шпигельский. Да что вы воображаете?.. Не о женитьбе речь идет, а о позволении ездить, посещать...\r\nРакитин. Да кто ж это может запретить?\r\nШпигельский. Экие вы... запретить! Конечно, для всякого другого... но Большинцов человек робкий, невинная душа, прямо из златого века Астреи, только что тряпки не сосет.\r\n.. Он на себя мало надеется, его нужно несколько поощрить. Притом его намеренья - самые благородные.\r\nРакитин. Да и лошади хороши.\n Шпигельский. И лошади хороши. (Нюхает табак и предлагает Ракитину табакерку.) Вам не угодно?\n Ракитин. Нет, благодарствуйте.\r\nШпигельский. Так, так-то, Михайло Александрыч. Я вас, вы видите, не хочу обманывать. Да и к чему? Дело ясное, как на ладони.\r\nЧеловек честных правил, с состоянием, смирный... Годится - хорошо. Не годится - ну, так и сказать.\r\nРакитин. Все это прекрасно, положим; да я-то тут что? Я, право, не вижу, в чем я могу.\r\nШпигельский. Эх, Михайло Александрыч! Разве мы не знаем, что Наталья Петровна вас очень уважает и даже иногда слушается вас.\r\n.. Право, Михайло Александрыч (сбоку обнимая его), будьте друг, замолвите словечко...\r\nРакитин. И вы думаете, что хороший это муж для Верочки?\r\nШпигельский (принимая серьезный вид). Я убежден в этом. Вы не верите... Вот вы увидите.\r\nВедь в супружестве, вы сами знаете, главная вещь - солидный характер! А уж Большинцов на что солиднее! (Оглядывается.\r\n) А вот, кажется, и сама Наталья Петровна сюда идет... Батюшка, отец, благодетель! Две рыжих на пристяжке, гнедая в корню! Похлопочите!\r\nРакитин (улыбаясь). Ну, хорошо, хорошо...\n Шпигельский. Смотрите же, я полагаюсь на вас... (Спасается в залу.)\r\nРакитин (глядя ему вслед). Экой проныра этот доктор! Верочка... и Большинцов! А, впрочем, что же? Бывают свадьбы и хуже. Исполню его комиссию, а там не мое дело!\r\nОборачивается; из кабинета выходит Наталья Петровна и, увидя его, останавливается.\n Наталья Петровна (нерешительно). Это... вы... я думала, что вы в саду...\r\nР а к и т и н. Вам как будто неприятно...\n Наталья Петровна (прерывая его). О, полноте! (Идет на авансцену.) Вы здесь одни?\n Р а к и т и н. Шпигельский сейчас ушел отсюда.\r\nНаталья Петровна (слегка наморщив брови). А! этот уездный Талейран... Что он вам такое говорил? Он все еще тут вертится?\r\nРакитин. Этот уездный Талейран, как вы его называете, сегодня у вас, видно, не в милости... а, кажется, вчера...\r\nНаталья Петровна. Он смешон; он забавен точно; но... он не в свои дела мешается... Это неприятно.\r\nПритом он, при всем своем низкопоклонстве, очень дерзок и навязчив... Он большой циник.\r\nР а к и т и н (подходя к ней). Вы вчера не так об нем отзывались...\r\nНаталья Петровна. Может быть. (Живо.) Так что ж он вам такое говорил?\n Р а к и т и н. Он мне говорил... о Большинцове...\r\nНаталья Петровна. А! об этом глупом человеке?\n Ракитин. И об нем вы вчера иначе отзывались.\n Наталья Петровна (принужденно улыбаясь). Вчера - не сегодня.\r\nРакитин. Для всех... но, видно, не для меня.\n Наталья Петровна (опустив глаза). Как так?\n Ракитин. Для меня сегодня то же, что вчера.\r\nНаталья Петровна (протянув ему руку). Я понимаю ваш упрек, но вы ошибаетесь. Вчера я бы не созналась в том, что я виновата перед вами...\n Ракитин хочет остановить ее.\r\nНе возражайте мне... Я знаю, и вы знаете, что я хочу сказать... а сегодня я сознаюсь в этом. Я сегодня многое обдумала...\r\nПоверьте, Мишель, какие бы глупые мысли ни занимали меня, что бы я ни говорила, что бы я ни делала, я ни на кого так не полагаюсь, как на вас.\r\n(Понизив голос.) Я никого... так не люблю, как я вас люблю...\r\nНебольшое молчание,\n Вы мне не верите?\r\nРакитин. Я верю вам... но вы сегодня как будто печальны... что с вами?\r\nНаталья Петровна (не слушает его и продолжает). Только я убедилась в одном, Ракитин: ни в каком случае нельзя за себя отвечать, и ни за что нельзя ручаться.\r\nМы часто своего прошедшего не понимаем... где же нам отвечать за будущее! На будущее цепей не наложишь.\r\nРакитин. Это правда.\r\nНаталья Петровна (после долгого молчания). Послушайте, я хочу быть с вами откровенной, может быть я немножко огорчу вас...\r\nно я знаю: вас бы еще более огорчила моя скрытность. Признаюсь вам, Мишель, этот молодой студент... этот Беляев произвел на меня довольно сильное впечатление...\r\nРакитин (вполголоса). Я это знал.\n Наталья Петровна. А! вы это заметили? Давно ли?\n Ракитин. Со вчерашнего дня.\n Наталья Петровна. А!\r\nРакитин. Уже третьего дня, помните, я говорил вам о перемене, происшедшей в вас... Я тогда еще не знал, чему приписать ее.\r\nНо вчера, после нашего разговора... и на этом лугу... Если б вы могли себя видеть! Я не узнавал вас; вы словно другою стали.\r\nВы смеялись, вы прыгали, вы резвились, как девочка, ваши глаза блестели, ваши щеки разгорелись,\r\nи с каким доверчивым любопытством, с каким радостным вниманьем вы глядели на него, как вы улыбались.\r\n.. (Взглянув на нее.) Вот даже теперь ваше лицо оживляется от -одного воспоминания... (Отворачивается.)\r\nНаталья Петровна. Нет, Ракитин, ради бога, не отворачивайтесь от меня... Послушайте: к чему преувеличивать? Этот человек меня заразил своею молодостью - и только.\r\nЯ сама никогда не была молода, Мишель, с самого моего детства и до сих пор... Вы ведь знаете всю мою жизнь.\r\n.. С непривычки мне все это в голову бросилось, как вино, но, я знаю, это так же скоро пройдет, как оно пришло скоро...\r\nОб этом даже говорить не стоит. (Помолчав.) Только вы не отворачивайтесь от меня, не отнимайте у меня вашей руки... Помогите мне...\r\nРакитин (вполголоса). Помочь вам... жестокое слово! (Громко.) Вы сами не знаете, Наталья Пегровна, \"то с вами происходит.\r\nВы уверены, что об этом говорить не стоит, и просите помощи... Видно, вы чувствуете, что она вам нужна!\r\nНаталья Петровна. То есть... да... Я обращаюсь к вам, как к другу.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты помошник писателя. ты помогаешь писателю писать главы для книги. ","role":"system"},{"content":"Придумай отрывок из книги 01 Война и мир. Том 1 автора Толстой Л","role":"user"},{"content":"-- Nous у voil?, [181] отчего же ты прежде ничего не сказала мне?\r\n-- В мозаиковом портфеле, который он держит под подушкой. Теперь я знаю, -- сказала княжна, не отвечая.\r\n-- Да, ежели есть за мной грех, большой грех, то это ненависть к этой мерзавке, -- почти прокричала княжна, совершенно изменившись.\r\n-- И зачем она втирается сюда? Но я ей выскажу все, все. Придет время!\r\nXXII.\r\nВ то время как такие разговоры происходили в приемной и в княжниной комнатах,\r\nкарета с Пьером (за которым было послано) и с Анной Михайловной (которая нашла нужным ехать с ним) въезжала во двор графа Безухого.\r\nКогда колеса кареты мягко зазвучали по соломе, настланной под окнами, Анна Михайловна,\r\nобратившись к своему спутнику с утешительными словами, убедилась в том, что он спит в углу кареты, и разбудила его.\r\nОчнувшись, Пьер за Анною Михайловной вышел из кареты и тут только подумал о том свидании с умирающим отцом, которое его ожидало.\r\nОн заметил, что они подъехали не к парадному, а к заднему подъезду.\r\nВ то время как он сходил с подножки, два человека в мещанской одежде торопливо отбежали от подъезда в тень стены.\r\nПриостановившись, Пьер разглядел в тени дома с обеих сторон еще несколько таких же людей.\r\nНо ни Анна Михайловна, ни лакей, ни кучер, которые не могли не видеть этих людей, не обратили на них внимания.\r\nСтало-быть, это так нужно, решил сам с собой Пьер и прошел за Анною Михайловной.\r\nАнна Михайловна поспешными шагами шла вверх по слабо-освещенной узкой каменной лестнице,\r\nподзывая отстававшего за ней Пьера, который, хотя и не понимал, для чего ему надо было вообще итти к графу,\r\nи еще меньше, зачем ему надо было итти по задней лестнице, но, судя по уверенности и поспешности Анны Михайловны, решил про себя, что это было необходимо нужно.\r\nНа половине лестницы чуть не сбили их с ног какие-то люди с ведрами, которые, стуча сапогами, сбегали им навстречу.\r\nЛюди эти прижались к стене, чтобы пропустить Пьера с Анной Михайловной, и не показали ни малейшего удивления при виде их.\r\n-- Здесь на половину княжен? -- спросила Анна Михайловна одного из них...\r\n-- Здесь, -- отвечал лакей смелым, громким голосом, как будто теперь все уже было можно, -- дверь налево, матушка.\r\n-- Может быть, граф не звал меня, -- сказал Пьер в то время, как он вышел на площадку, -- я пошел бы к себе.\r\nАнна Михайловна остановилась, чтобы поровняться с Пьером.\r\n-- Ah, mon ami! -- сказала она с тем же жестом, как утром с сыном, дотрогиваясь до его руки: -- croyez, que je souffre autant, que vous, mais soyez homme. [182]\r\n-- Право, я пойду? -- спросил Пьер, ласково чрез очки глядя на Анну Михайловну.\r\n-- Ah, mon ami, oubliez les torts qu'on a pu avoir envers vous, pensez que c'est votre p?re... peut-?tre ? l'agonie.\r\n-- Она вздохнула. -- Je vous ai tout de suite aim? comme mon fils. Fiez vous ? moi, Pierre. Je n'oublirai pas vos int?r?ts. [183]\r\nПьер ничего не понимал; опять ему еще сильнее показалось, что все это так должно быть, и он покорно последовал за Анною Михайловной, уже отворявшею дверь.\r\nДверь выходила в переднюю заднего хода. В углу сидел старик-слуга княжен и вязал чулок. Пьер никогда не был на этой половине, даже не предполагал существования таких покоев.\r\nАнна Михайловна спросила у обгонявшей их, с графином на подносе, девушки (назвав ее милой и голубушкой) о здоровье княжен и повлекла Пьера дальше по каменному коридору.\r\nИз коридора первая дверь налево вела в жилые комнаты княжен.\r\nГорничная, с графином, второпях (как и все делалось второпях в эту минуту в этом доме) не затворила двери, и Пьер с Анною Михайловной,\r\nпроходя мимо, невольно заглянули в ту комнату, где, разговаривая, сидели близко друг от друга старшая княжна с князем Васильем.\r\nУвидав проходящих, князь Василий сделал нетерпеливое движение и откинулся назад; княжна вскочила и отчаянным жестом изо всей силы хлопнула дверью, затворяя ее.\r\nЖест этот был так не похож на всегдашнее спокойствие княжны, страх, выразившийся на лице князя Василья,\r\nбыл так несвойствен его важности, что Пьер, остановившись, вопросительно, через очки, посмотрел на свою руководительницу.\r\nАнна Михайловна не выразила удивления, она только слегка улыбнулась и вздохнула, как будто показывая, что всего этого она ожидала.\r\n-- Soyez homme, mon ami, c'est moi qui veillerai ? vos int?r?ts, [184] -- сказала она в ответ на его взгляд и еще скорее пошла по коридору.\r\nПьер не понимал, в чем дело, и еще меньше, что значило veiller ? vos int?r?ts, [185] но он понимал, что все это так должно быть.\r\nКоридором они вышли в полуосвещенную залу, примыкавшую к приемной графа.\r\nЭто была одна из тех холодных и роскошных комнат, которые знал Пьер с парадного крыльца. Но и в этой комнате, посередине, стояла пустая ванна и была пролита вода по ковру.\r\nНавстречу им вышли на цыпочках, не обращая на них внимания, слуга и причетник с кадилом.\r\nОни вошли в знакомую Пьеру приемную с двумя итальянскими окнами, выходом в зимний сад, с большим бюстом и во весь рост портретом Екатерины.\r\nВсе те же люди, почти в тех же положениях, сидели, перешептываясь, в приемной.\r\nВсе, смолкнув, оглянулись на вошедшую Анну Михайловну, с ее исплаканным, бледным лицом, и на толстого, большого Пьера, который, опустив голову, покорно следовал за нею.\r\nНа лице Анны Михайловны выразилось сознание того, что решительная минута наступила;\r\nона, с приемами деловой петербургской дамы, вошла в комнату, не отпуская от себя Пьера, еще смелее, чем утром.\r\nОна чувствовала, что так как она ведет за собою того, кого желал видеть умирающий, то прием ее был обеспечен.\r\nБыстрым взглядом оглядев всех, бывших в комнате, и заметив графова духовника, она, не то что согнувшись, но сделавшись вдруг меньше ростом,\r\nмелкою иноходью подплыла к духовнику и почтительно приняла благословение одного, потом другого духовного лица.\r\n-- Слава Богу, что успели, -- сказала она духовному лицу, -- мы все, родные, так боялись. Вот этот молодой человек -- сын графа, -- прибавила она тише. -- Ужасная минута!\r\nПроговорив эти слова, она подошла к доктору.\n -- Cher docteur, -- сказала она ему, -- ce jeune homme est le fils du comte... y a-t-il de l'espoir? [186]\r\nДоктор молча, быстрым движением возвел кверху глаза и плечи. Анна Михайловна точно таким же движением возвела плечи и глаза, почти закрыв их, вздохнула и отошла от доктора к Пьеру.\r\nОна особенно почтительно и нежно-грустно обратилась к Пьеру.\r\n-- Ayez confiance en Sa mis?\r\nricorde, [187] -- сказала она ему, указав ему диванчик, чтобы сесть подождать ее, сама неслышно направилась к двери,\r\nна которую все смотрели, и вслед за чуть слышным звуком этой двери скрылась за нею.\r\nПьер, решившись во всем повиноваться своей руководительнице, направился к диванчику, который она ему указала.\r\nКак только Анна Михайловна скрылась, он заметил, что взгляды всех, бывших в комнате, больше чем с любопытством и с участием устремились на него.\r\nОн заметил, что все перешептывались, указывая на него глазами, как будто со страхом и даже с подобострастием.\r\nЕму оказывали уважение, какого прежде никогда не оказывали:\r\nнеизвестная ему дама, которая говорила с духовными лицами, встала с своего места и предложила ему сесть, адъютант поднял уроненную Пьером перчатку и подал ему;\r\nдоктора почтительно замолкли, когда он проходил мимо их, и посторонились, чтобы дать ему место.\r\nПьер хотел сначала сесть на другое место, чтобы не стеснять даму, хотел сам поднять перчатку и обойти докторов, которые вовсе и не стояли на дороге;\r\nно он вдруг почувствовал, что это было бы неприлично, он почувствовал, что он в нынешнюю ночь есть лицо,\r\nкоторое обязано совершить какой-то страшный и ожидаемый всеми обряд, и что поэтому он должен был принимать от всех услуги.\r\nОн принял молча перчатку от адъютанта, сел на место дамы, положив свои большие руки на симметрично-выставленные колени, в наивной позе египетской статуи, и решил про себя,\r\nчто все это так именно должно быть и что ему в нынешний вечер, для того чтобы не потеряться и не наделать глупостей,\r\nне следует действовать по своим соображениям, а надобно предоставить себя вполне на волю тех, которые руководили им.\r\nНе прошло и двух минут, как князь Василий, в своем кафтане с тремя звездами, величественно, высоко неся голову, вошел в комнату.\r\nОн казался похудевшим с утра; глаза его были больше обыкновенного, когда он оглянул комнату и увидал Пьера.\r\nОн подошел к нему, взял руку (чего он прежде никогда не делал) и потянул ее книзу, как будто он хотел испытать, крепко ли она держится.\r\n-- Courage, courage, mon ami. Il a demand? ? vous voir. C'est bien... [188] -- и он хотел итти.\n Но Пьер почел нужным спросить:\n -- Как здоровье...\r\nОн замялся, не зная, прилично ли назвать умирающего графом; назвать же отцом ему было совестно.\r\n-- Il a eu encore un coup, il y a une demi-heure. Еще был удар. Courage, mon аmi... [189]\r\nПьер был в таком состоянии неясности мысли, что при слове \"удар\" ему представился удар какого-нибудь тела.\r\nОн, недоумевая, посмотрел на князя Василия и уже потом сообразил, что ударом называется болезнь.\r\nКнязь Василий на ходу сказал несколько слов Лоррену и прошел в дверь на цыпочках. Он не умел ходить на цыпочках и неловко подпрыгивал всем телом.\r\nВслед за ним прошла старшая княжна, потом прошли духовные лица и причетники, люди (прислуга) тоже прошли в дверь.\r\nЗа этою дверью послышалось передвиженье, и наконец, все с тем же бледным, но твердым в исполнении долга лицом, выбежала Анна Михайловна и, дотронувшись до руки Пьера, сказала:\r\n-- La bont? divine est in?puisable. C'est la c?r?monie de l'extr?me onction qui va commencer. Venez. [190]\r\nПьер прошел в дверь, ступая по мягкому ковру, и заметил, что и адъютант, и незнакомая дама,\r\nи еще кто-то из прислуги -- все прошли за ним, как будто теперь уж не надо было спрашивать разрешения входить в эту комнату.\r\nXXIII.\r\nПьер хорошо знал эту большую, разделенную колоннами и аркой комнату, всю обитую персидскими коврами.\r\nЧасть комнаты за колоннами, где с одной стороны стояла высокая красного дерева кровать, под шелковыми занавесами,\r\nа с другой -- огромный киот с образами, была красно и ярко освещена, как бывают освещены церкви во время вечерней службы.\r\nПод освещенными ризами киота стояло длинное вольтеровское кресло, и на кресле, обложенном вверху снежно-белыми,\r\nне смятыми, видимо, только -- что перемененными подушками, укрытая до пояса ярко-зеленым одеялом,\r\nлежала знакомая Пьеру величественная фигура его отца, графа Безухого, с тою же седою гривой волос, напоминавших льва,\r\nнад широким лбом и с теми же характерно-благородными крупными морщинами на красивом красно-желтом лице.\r\nОн лежал прямо под образами; обе толстые, большие руки его были выпростаны из-под одеяла и лежали на нем.\r\nВ правую руку, лежавшую ладонью книзу, между большим и указательным пальцами вставлена была восковая свеча, которую, нагибаясь из-за кресла, придерживал в ней старый слуга.\r\nНад креслом стояли духовные лица в своих величественных блестящих одеждах, с выпростанными на них длинными волосами, с зажженными свечами в руках, и медленно-торжественно служили.\r\nНемного позади их стояли две младшие княжны, с платком в руках и у глаз, и впереди их старшая, Катишь, с злобным и решительным видом,\r\nни на мгновение не спуская глаз с икон, как будто говорила всем, что не отвечает за себя, если оглянется.\r\nАнна Михайловна, с кроткою печалью и всепрощением на лице, и неизвестная дама стояли у двери.\r\nКнязь Василий стоял с другой стороны двери, близко к креслу, за резным бархатным стулом, который он поворотил к себе спинкой,\r\nи, облокотив на нее левую руку со свечой, крестился правою, каждый раз поднимая глаза кверху, когда приставлял персты ко лбу.\r\nЛицо его выражало спокойную набожность и преданность воле Божией.\"Ежели вы не понимаете этих чувств, то тем хуже для вас\", казалось, говорило его лицо.\r\nСзади его стоял адъютант, доктора и мужская прислуга; как бы в церкви, мужчины и женщины разделились.\r\nВсе молчало, крестилось, только слышны были церковное чтение, сдержанное, густое басовое пение и в минуты молчания перестановка ног и вздохи.\r\nАнна Михайловна, с тем значительным видом, который показывал, что она знает, что делает, перешла через всю комнату к Пьеру и подала ему свечу.\r\nОн зажег ее и, развлеченный наблюдениями над окружающими, стал креститься тою же рукой, в которой была свеча.\r\nМладшая, румяная и смешливая княжна Софи, с родинкою, смотрела на него. Она улыбнулась, спрятала свое лицо в платок и долго не открывала его; но, посмотрев на Пьера, опять засмеялась.\r\nОна, видимо, чувствовала себя не в силах глядеть на него без смеха, но не могла удержаться, чтобы не смотреть на него, и во избежание искушений тихо перешла за колонну.\r\nВ середине службы голоса духовенства вдруг замолкли; духовные лица шопотом сказали что-то друг другу; старый слуга, державший руку графа, поднялся и обратился к дамам.\r\nАнна Михайловна выступила вперед и, нагнувшись над больным, из-за спины пальцем поманила к себе Лоррена.\r\nФранцуз-доктор, -- стоявший без зажженной свечи, прислонившись к колонне, в той почтительной позе иностранца,\r\nкоторая показывает, что, несмотря на различие веры, он понимает всю важность совершающегося обряда и даже одобряет его,\r\n-- неслышными шагами человека во всей силе возраста подошел к больному,\r\nвзял своими белыми тонкими пальцами его свободную руку с зеленого одеяла и, отвернувшись, стал щупать пульс и задумался.\r\nБольному дали чего-то выпить, зашевелились около него, потом опять расступились по местам, и богослужение возобновилось.\r\nВо время этого перерыва Пьер заметил, что князь Василий вышел из-за своей спинки стула и, с тем же видом, который показывал, что он знает, что делает, и что тем хуже для других,\r\nежели они не понимают его, не подошел к больному, а, пройдя мимо его,\r\nприсоединился к старшей княжне и с нею вместе направился в глубь спальни, к высокой кровати под шелковыми занавесами.\r\nОт кровати и князь и княжна оба скрылись в заднюю дверь, но перед концом службы один за другим возвратились на свои места.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты писатель. ты пишешь книги на заказ.Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Решетников Ф","role":"user"},{"content":"После этого все сидели молча несколько минут. Вдруг Иван Зиновьич пошел в лавочку, стал в дверях; Агафья Петровна тоже пошла к нему.\r\n- Ну, што? - услышала Пелагея Прохоровна негромкий голос хозяина.\r\n- Не годится - белоручка. Ей в господах только и жить, - сказала тоже негромко хозяйка.\n - Думаешь, не управится?\r\n- Нет, она ничего. Видно, охоча работать-то и смирна, только не годится.\n - Это как?\n - Ну, не годится, и все тут... Лицом она мне претит.\n - О, дура! - сказал хозяин.\r\nХозяйка, недовольная, вошла в комнату, и ей как будто неловко было смотреть в глаза Пелагее Прохоровне;\r\nно Пелагея Прохоровна поняла, что разговор касался ее и что Большаковы, вероятно, хотели ее взять к себе в работницы, а потом раздумали.\r\nПришел дворник и, поздоровавшись с хозяевами, сказал Пелагее Прохоровне, что ее зовет хозяин и что Вера Александровна теперь уже дома.\r\nЯ не буду утомлять читателя тем, что происходило у майора по приходе к нему кухарки. Скажу только, что через час Пелагея Прохоровна пришла к Большаковым с своим узлом.\r\n- Отказал? - спросила ее хозяйка.\n - Уговаривал остаться. Грозил. Сама приставала... бог с ними! - сказала Пелагея Прохоровна и утерла глаза, на которых появились слезы.\r\n- Напрасно. Ведь не всегда же он такой?\n - Нет, уж будет. Уж вы мне позвольте положить у вас вещи, а я пойду поищу места.\r\n- Пусть лежат... И ночевать можно... А есть ли деньги-то?\n - Пять рублей.\n Хозяйка покачала головой.\n - Он мне еще шесть рублей должен. Не знаю, как и получить.\r\n- Ну, это дело трудное. Надо просить полицию, а полиция што? Известно, скорее поверит хозяину дома, чем кухарке, - сказал Большаков.\r\nНо и он все-таки не советовал Пелагее Прохоровне вновь идти к майору в услужение.\r\nVIII ХОТЯ МАСТЕР ПЕТРОВ И ПРЕДЛАГАЕТ ПЕЛАГЕЕ ПРОХОРОВНЕ СРЕДСТВО ЖИТЬ ЛУЧШЕ, НО ЭТО СРЕДСТВО ПОКА ОСТАЕТСЯ ТОЛЬКО ОДНОЮ МЕЧТОЮ\r\nПелагея Прохоровна проходила целый день без толку.\r\nЗнакомых кухарок у нее оказалось хотя много, но они не могли обещать ей место;\r\nесли же которая-нибудь из них и говорила, что она думает сама сойти и таким образом Пелагея Прохоровна может надеяться поступить на ее место,\r\nто тут же прибавляла, что здесь житье каторжное, кормят дрянно и много вычитают денег из жалованья, потому что и самим-то нечего есть.\r\nИдти на Никольский рынок Пелагея Прохоровна не знала дороги, а потому она пошла по течению Невы,\r\nа как дошла до Литейного моста, ей захотелось сходить в Петербургскую сторону, частию для того,\r\nчтобы узнать, как поживает кухмистерша Овчинникова, а также и для того,\r\nчтобы ночевать там где-нибудь и потом рано утром отправиться на Никольский рынок тем путем, каким ее вела оттуда кухмистерша.\r\nНо жить на Петербургской Пелагее Прохоровне не хотелось: ей хотелось поступить на услужение к хорошим господам, живущим в большом каменном доме.\r\nОна была теперь свободная женщина и имела капитала пять рублей, и если бы у нее было в виду свободное место, на которое бы нужно поступать послезавтра,\r\nто она, наверное, не пошла бы теперь по Литейному мосту, а удовольствовалась бы оглядыванием красивой набережной.\r\nНо и теперь, на просторе, ее занимало очень много предметов, всего же больше барки с дровами, лесом и каменьями, на которых рабочие ругались оттого,\r\nчто им нелегко было справиться с быстрою рекою и хотелось благополучно проплыть под мостом прежде, чем от пристаней отплывет на дачи какой-нибудь пароход.\r\nКрики и суетня на барках, судах и яликах показались Пелагее Прохоровне знакомыми, только люди говорили другим наречием.\r\nЕй невольно подумалось, что вот и эти люди пришли в Питер на заработок, да им, пожалуй,\r\nдостается еще тяжелее бабьего, потому что - \"мы, бабы, все же в тепле живем, и ночью нам не холодно;\r\nа они вот всё на ветру и в одной рубахе да в штанах\".\r\nЕе удивило, что на этих барках нет палубы, а только в кормах сделано что-то похожее на клетушку, но эта клетушка, должно быть,\r\nтесна, потому что рабочие спят на кирпичах или на дровах в своих полушубках, подложивши под голову полено или кулак.\r\nПелагее Прохоровне грустно сделалось: что-то такое удерживало ее здесь, и она смотрела в воду, на ялики, пароходы, барки и суда. Вдруг ей послышался как будто знакомый голос.\r\n- Сам-то што делаешь! Сам возьми багор и лови - больно прыток! - говорил этот голос.\r\n\"Што это? голос-то знакомый... наш!\" - подумала Пелагея Прохоровна и стала еще пристальнее смотреть и, наставила к реке левое ухо, так как снизу дул резкий ветер.\r\n- Никак Панфил? Господи... Да нет, где ему? - прошептала она. Ей не верилось, но сердце билось радостно, точно чуяло, что она не одна здесь.\r\nВсе рабочие на судах заняты своим делом, и ни одному нет времени посмотреть на мост. \"Кабы он глянул, я узнала бы его\", - подумала Пелагея Прохоровна.\r\nПростояла, она долго, но знакомый голос больше не повторялся; несколько барок и судов проплыло под мостом, и на них она брата не заметила.\r\n\"Это поблазнило\", - подумала она и хотела идти. Но недалеко от нее к перилам подошло двое судорабочих и стали поджидать ялика, чтобы переплыть на барку с лесом.\r\nОни кричали на одну барку, стоявшую посредине реки, и махали шапками.\r\nПелагея Прохоровна подошла к ним.\n - Родимые... нет ли у вас Панфила?\r\nНо рабочие оказались чухны, не знающие ни слова по-русски. Они с удивлением поглядели на Пелагею Прохоровну, что-то пролепетали и стали махать руками к барке.\r\nУплыли эти рабочие с чухнами, стало темнеть, я Пелагея Прохоровна вернулась к Большаковым в большом беспокойстве.\r\nНеужели ее брат Панфил здесь, а если нет, то каким образом мог ей слышаться родной голос? Ей было досадно, что она не могла увидать его.\r\nВ этом беспокойстве и от нечего делать она вышла на улицу.\n - Што вы это все на улице торчите? - услышала она голос Игнатья Прокофьича.\r\nПелагея Прохоровна вздрогнула, обернулась; Игнатий Прокофьич стоял все в прежнем наряде и курил трубку. Он ей вежливо поклонился.\r\n- А вам што за дело? - сказала Пелагея Прохоровна; но ей стало немного веселее.\r\n- Конечно, мне какое дело... и спрашивать бы об этом не следовало, да вот вышел я, а вы тут...\n - Што я, мешаю, што ли?\r\n- Зачем?.. только... я-то скуки ради выхожу на улицу покалякать с кем-нибудь, потому, сами знаете, на квартире скучно.\r\nТоварищи или в карты играют, а не то спят, или в кабаки ушли. А я к такой жизни не привык.\r\n- Вы, я слышала, столяр?\r\n- Столяр. Только работы мало, потому что мы работаем вместе с подрядчиком.\n - Отчего же вы сами одни не работаете?\r\n- Отчего? Об этом я уже много лет думаю, да ничего выдумать не могу. Капиталу нет.\n - Будто уж много нужно капиталу?\r\n- То-то, што нужно. Вот я теперь работаю в артели и мог бы скопить денег, только работа не каждый день. Хорошо, если позовут куда-нибудь...\n - А на продажу?\r\n- Вам, верно, кто-нибудь набил голову-то разными глупостями, потому вы так смело и рассуждаете.\r\nЛегко так только утешать других, - на продажу! Ну, положим, я куплю лесу, материалу разного - на, это мне нужно употребить сутки или двое, чтобы купить хорошо и дешево.\r\nНу, теперь что я стану работать? Кабы у меня заказчики были - так, а вот заказчиков-то у меня и нет...\r\nПоложим, я стану делать комод, я его проработаю двое али трое сутки, надо искать покупателей - и прошла неделя.\r\nВ эту неделю я ниоткуда не получал денег, нужно платить за квартиру, пить, есть, табак курить, да еще, может быть, я лишился заработка на стороне!\r\nИгнатий Прокофьич говорил серьезно и недовольным тоном. Пелагее Прохоровне показалось, что он говорит правду.\n - И вы все так и будете работать? - спросила она.\r\n- Хочу порешить... приглашают меня на завод, на Петербургскую сторону, по кузнечному мастерству.\r\nОно мне, это кузнечное-то дело, лучше нравится, потому я и прежде находился в обучении, да потом захотел к столярному приобыкнуть.\r\nТам хорошо тем, што работа постоянная, и мне обещали по рублю двадцати в сутки.\r\n- Што ж вы привязались-то к этому?\r\n- Да не нравится мне у мастеров-немцев под командой быть. Иной мастер ничего не смыслит в деле, а над тобой куражится, как бог знает какая особа.\r\n- Вы бы русского выбрали.\r\n- Русский! Русский еще хуже. Дай русскому начальство, он и изважничается, начнет пьянствовать...\r\nУж русский мужик как попал в начальники, совсем иной человек сделался: вместо того штобы поддержать своего брата, он же с него прогулы высчитывает;\r\nв кабак при нем, што есть, нельзя прийти - угощай его, а если он угостит на пятак, так перекоров наслушаешься на гривенник;\r\nи дорогой где встретится, шапку ему скидывай, - везде начальником себя считает.\r\nА немца мы только на работе и знаем, и немца провести ловчее и вооружиться против него тоже легче. Немцы в нашу компанию не мешаются, и нам на них плевать!\r\n- Где же, по-вашему, лучше работать?\r\n- Везде хорошо. Вот я уж много терся на разных фабриках и заводах и знаю, где лучше и больше дают платы, - только все это скоро меняется не от нас.\r\nСперва платят хорошо, потом вдруг обрежут и стеснять станут, и причины на это у них найдутся:\r\nто-де материал подорожал, корабли потонули, подрядчик обанкрутился, - мало ли чего наскажут.\r\nНам-то до всего этого нет дела, потому мы рабочие, а они нам сбавляют цену, да еще говорят, что мы ленимся, пьянствуем... А нашему брату деться некуда.\r\nВот я сказал давича, што нужны деньги, штобы самому работать, только как их скопить-то много?\r\nРаботаешь цельный день, измучаешься, как собака, - ну, как отказать себе в осьмушке водки? Выпьешь - и легче; и утром бодрее идешь на работу.\r\nНу, а если бы я стал копить эти пятаки - што бы вышло? Полтора рубля, - да я бы непременно захворал.\r\nНу, теперь в воскресенье куда деться? Дома скучно, по городу шататься не хочется, в театр идти - денег жалко, да и театру нет такого, чтобы мы понимали.\r\nБыла воскресная школа за Московской заставой, я туда часто ходил, а теперь вот, говорят, эту школу закрыли, потому-де нам не годится... Так-то, Пелагея Прохоровна.\r\nПоэтому и идешь в кабак и сидишь там, калякаешь со своей братией о своих делах, - ну, и выпьешь! А оно, глядишь, денежки и выпалзывают, и скопить их трудно.\r\nНу, а вы что подумываете делать?\r\n- Пойду завтра на Никольский рынок продаваться. Мне бы хотелось прачкой сделаться.\r\n- Ну, это трудновато.\r\nПравда, вы с Никольского-то можете поступить в прачки к какой-нибудь женщине, только я бы вам не советовал, потому что чем больше баб, тем больше у них ссор и зависти.\r\nЭто не то, што у нас, мужчин. А вот вы подождите немного, нельзя ли устроить так, штобы вам поступить в кухарки к нашему брату.\r\nПелагея Прохоровна обрадовалась, но ей показалось неловко поступить в кухарки по протекции этого человека, который, вероятно, будет жить в одной с нею квартире.\r\n\"Еще, пожалуй, ее будут считать любовницей его\".\r\n- Я не понимаю, как это? - спросила она.\n - А так. Завтра я переберусь на квартиру на Петербургскую, поживу там с неделю и поговорю товарищам, не согласятся ли они жить у вас.\r\n- Как же это у меня-то?\n - А вы наймете квартиру, мы вам дадим денег, купите свои кухонные принадлежности. Я вам, пожалуй, и квартиру устрою.\r\n- Нет уж, покорно благодарю, - сказала Пелагея Прохоровна, думая, что у Игнатья Прокофьича есть злой умысел.\r\n- Если не я, то кто-нибудь да должен же помочь вам. Ведь у вас мужа-то нет?\n - Нет.\r\n- Ну, то-то. А если я вам предлагаю это, то вы не думайте, што я с умыслом.\r\nЯ, как и всякий другой, предлагаю потому, что знаю, што вы еще недавно в Петербурге и не успели еще избаловаться. Это я говорю без хвастовства, а вы делайте по своему рассудку.\r\n- А если я до того времени истрачу деньги и мне все-таки этого места не будет?\r\n- Кто же вам говорит, штобы вы сидели сложа руки...\r\nТолько вот што, Пелагея Прохоровна: если вы будете намерены кормить нас да куда-нибудь поступите на место, в таком случае оставьте адрес у Ивана Зиновьича, штобы я мог известить вас.\r\nА если не согласны, тогда и не нужно оставлять. Прощайте, Пелагея Прохоровна.\r\n- Я вам хотела сказать, што мне сегодня почудилось, - сказала Пелагея Прохоровна уже во дворе.\n - Как это?\r\nПелагея Прохоровна рассказала, как она слышала голос брата Панфила.\n - Што ж мудреного? Должно быть, он.\n - Как же бы мне разыскать его?\r\n- Ну, разыскивать-то теперь его не следует, потому что вы не знаете, на какой он барке плыл и в какое место эта барка пристанет. Ведь в Питере каналов много.\r\n- Так, значит, я его и не увижу?\r\n- Надо подождать недели две. В это время они разгрузят барки и, вероятно, будут жить на квартирах в городе, тогда и можно будет справиться в адресном столе.\r\nА то, может, как-нибудь и так встретитесь. Только вряд ли.\r\nИ они расстались.\r\nПо приходе к Большаковым Пелагея Прохоровна застала там сцену. Только что она вошла в комнату, Иван Зиновьич ударил кулаком по спине Агафью Петровну, которая голосила.\r\nУвидав Пелагею Прохоровну, Большаков смешался и ушел в лавку, а Агафья Петровна, стараясь казаться правою, подошла к мешкам и проговорила:\r\n- Поскуда проклятая! Любовниц себе завел. Не знаю, што ли, для чего ты хозяйскую кухарку к себе сманил.\r\nНо Большаков не вышел из лавочки, потому что к нему в это время пришли покупатели.\r\nПелагею Прохоровну точно кипятком обварило от слов Агафьи Петровны, но она удержалась, постояла минут с пять, думая,\r\nчто ей сказать в свою защиту, но ничего не сказала, сообразив, что с такой женщиной, как Большакова, говорить трудно.\r\nОна стала собираться. Агафья Петровна заметила это, но не обратила внимания.\n Пелагея Прохоровна стала прощаться.\r\n- Куда же ты? Ведь уж, поди, скоро десять часов! - проговорила с полуудивлением и с скрытою радостью хозяйка.\n - Куда-нибудь... Покорно благодарю за ночлег... Сколько вам за это?\r\nХозяйка обиделась.\n - Спрашивай вон его: он тебя пригласил, а не я.\r\nИз лавки вошел в комнату Большаков. Его трясло от злости, и глаза сделались красными.\n - Кто здесь хозяин? - крикнул он и сжал кулаки.\r\n- Ну, бей! Убей меня!\r\nИ так уж кожа да кости, - проговорила та резко и подошла к нему очень близко, откинувши голову назад,\r\nкак будто она сделана из чугуна и для нее ничего не значат здоровые кулаки Ивана Зиновьича.","role":"assistant"}]} {"messages":[{"content":"Ты знаменитый писатель книг Парфирий. Твой слог легкий, ты любишь писать много далогов. Ты разбираешься в литиратуре и знаешь много о других писателях и книгах.\nЭто позвоялет тебе писать тебе книги по запросу. Книги которые ты пишешь обладают лёгким слогом, большим колличеством диалогов и доступным языком ","role":"system"},{"content":"Придумай текс похожий на текст автора Стругацкие Братья","role":"user"},{"content":"а на смерть… Ему не с чем было сравнить свои ощущения, но он почему-то вспомнил, как однажды подстрелил тахорга,\r\nи как это огромное, грозное на вид и беспощадное по слухам животное, провалившись с перебитым позвоночником в огромную яму,\r\nтихо, жалобно плакало и что-то бормотало в смертной тоске, почти членораздельно…<\/p>\r\n
— Кандидат Сим, — каркнул ротмистр. — Я приказал — на пол!<\/p>\r\n
Он смотрел на Максима своими жуткими прозрачными глазами, губы у него словно свело судорогой, и Максим понял: не ему судить здесь и определять, что верно и что неверно.\r\nОн еще чужак, он еще не знает их ненависти и их любви… Он снова поднял женщину и положил ее рядом с грузным человеком, который стрелял в коридоре.\r\nПанди и второй гвардеец, пыхтя, выворачивали карманы арестованных. А арестованные были без памяти. Все пятеро.<\/p>\r\n
Ротмистр уселся в кресло, бросил на стол фуражку, закурил и пальцем поманил к себе Максима. Максим подошел, браво щелкнув каблуками.<\/p>\r\n
— Почему бросил автомат? — негромко спросил ротмистр.<\/p>\r\n
— Вы приказали не стрелять.<\/p>\n
— Господин ротмистр.<\/p>\n
— Так точно. Вы приказали не стрелять, господин ротмистр.<\/p>\n
Ротмистр, прищурившись, пускал дым в потолок.<\/p>\r\n
— Значит, если бы я приказал не разговаривать, ты бы откусил себе язык?<\/p>\r\n
Максим промолчал. Разговор ему не нравился, но он хорошо помнил наставления Гая.<\/p>\n
— Кто отец? — спросил ротмистр.<\/p>\r\n
— Ядерный физик, господин ротмистр.<\/p>\n
— Жив?<\/p>\n
— Так точно, господин ротмистр.<\/p>\n
Ротмистр вынул изо рта сигарету и посмотрел на Максима.<\/p>\n
— Где он?<\/p>\r\n
Максим понял, что сболтнул. Надо было выкручиваться.<\/p>\n
— Не знаю, господин ротмистр. Точнее, не помню.<\/p>\r\n
— Однако то, что он ядерщик, ты помнишь… А что ты еще помнишь?<\/p>\r\n
— Не знаю, господин ротмистр. Помню многое, но капрал Гаал полагает, что это ложная память.<\/p>\r\n
В коридоре послышались торопливые шаги, в комнату вошел Гай и вытянулся перед ротмистром.<\/p>\r\n
— Займись этими полутрупами, капрал, — сказал ротмистр. — Наручников хватит?<\/p>\n
Гай посмотрел через плечо на арестованных.<\/p>\r\n
— С вашего разрешения, господин ротмистр, одну пару придется взять во второй секции.<\/p>\n
— Действуй.<\/p>\r\n
Гай выбежал, а в коридоре уже опять топали сапоги, появились командиры секций и доложили,\r\nчто операция проходит успешно, двое подозрительных уже взяты, жильцы, как всегда, оказывают активную помощь.\r\nРотмистр приказал скорее заканчивать, а по окончании передать в штаб парольное слово «Тумба».\r\nКогда командиры секций вышли, он закурил новую сигарету и некоторое время молчал, глядя, как гвардейцы снимают со стеллажей книги, перелистывают их и бросают на кровать.<\/p>\r\n
— Панди, — сказал он негромко, — займись картинами.\r\nТолько вот с этой осторожнее, не попорти, я возьму ее себе… — Затем он снова повернулся к Максиму. — Как ты ее находишь? — спросил он.<\/p>\r\n
Максим посмотрел. На картине был морской берег, высокая водная даль без горизонта, сумерки и женщина, выходящая из моря. Ветер. Свежо. Женщине холодно.<\/p>\r\n
— Хорошая картина, господин ротмистр, — сказал Максим.<\/p>\n
— Узнаешь места?<\/p>\n
— Никак нет. Этого моря я никогда не видел.<\/p>\n
— А какое видел?<\/p>\r\n
— Совсем другое, господин ротмистр. Но это ложная память.<\/p>\r\n
— Вздор. Это же самое. Только ты смотрел не с берега, а с мостика, и под тобой была белая палуба, а позади, на корме, был еще один мостик, только пониже.\r\nА на берегу была не эта баба, а танк, и ты наводил под башню… Знаешь ты, щенок, что это такое, когда болванка попадает под башню? Массаракш… — прошипел он и раздавил окурок об стол.\r\n<\/p>\r\n
— Не понимаю, — сказал Максим холодно. — Никогда в жизни ничего никуда не наводил.<\/p>\r\n
— Как же ты можешь это знать? Ты же ничего не помнишь, кандидат Сим!<\/p>\n
— Я помню, что не наводил.<\/p>\n
— Господин ротмистр!<\/p>\r\n
— Помню, что не наводил, господин ротмистр. И я не понимаю, о чем вы говорите.<\/p>\r\n
Вошел Гай в сопровождении двух кандидатов. Они принялись надевать на задержанных тяжелые наручники.<\/p>\r\n
— Тоже ведь люди, — сказал ротмистр. — У них жены, у них дети. Они кого-то любили, их кто-то любил…<\/p>\r\n
Он говорил, явно издеваясь, но Максим сказал то, что думал:<\/p>\n
— Да, господин ротмистр. Они, оказывается, тоже люди.<\/p>\n
— Не ожидал?<\/p>\r\n
— Да, господин ротмистр. Я ожидал чего-то другого.<\/p>\n
Краем глаза он видел, что Гай испуганно смотрит на него. Но ему уже до тошноты надоело врать, и он добавил:<\/p>\r\n
— Я думал, что это действительно выродки. Вроде голых, пятнистых… животных.<\/p>\r\n
— Голый пятнистый дурак, — веско сказал ротмистр. — Деревня. Ты не на Юге… Здесь они как люди.\r\nДобрые милые люди, у которых при сильном волнении отчаянно болит головка. Бог шельму метит. А у тебя не болит головка при волнении? — спросил он неожиданно.<\/p>\r\n
— У меня никогда ничего не болит, господин ротмистр, — ответил Максим. — А у вас?<\/p>\n
— Что-о?<\/p>\r\n
— У вас такой раздраженный тон, — сказал Максим, — что я подумал…<\/p>\r\n
— Господин ротмистр! — каким-то дребезжащим голосом крикнул Гай. — Разрешите доложить… Арестованные пришли в себя.<\/p>\n
Ротмистр поглядел на него и усмехнулся.<\/p>\r\n
— Не волнуйся, капрал. Твой дружок показал себя сегодня настоящим гвардейцем.\r\nЕсли бы не он, ротмистр Чачу валялся бы сейчас с пулей в башке… — Он закурил третью сигарету, поднял глаза к потолку и выпустил толстую струю дыма. — У тебя верный нюх, капрал.\r\nЯ бы хоть сейчас произвел этого молодчика в действительные рядовые… Массаракш, я бы произвел его в офицеры!\r\nУ него бригадирские замашки, он обожает задавать вопросы офицерам… Но я теперь очень хорошо понимаю тебя, капрал.\r\nТвой рапорт имел все основания. Так что… погодим пока производить его в офицеры.. — Ротмистр поднялся, тяжело ступая обошел стол и остановился перед Максимом.<\/p>\r\n
— Не будем даже производить его пока в действительные рядовые. Он хороший боец, но он еще молокосос, деревня… Мы займемся его воспитанием… Внимание! — заорал он вдруг.\r\n— Капрал Гаал, вывести арестованных! Рядовой Панди и кандидат Сим, забрать мою картину и все, что здесь есть бумажного! Отнести ко мне в машину!<\/p>\r\n
Он повернулся и вышел из комнаты. Гай укоризненно посмотрел на Максима, но ничего не сказал.\r\nГвардейцы поднимали задержанных, пинками и тычками ставили их на ноги и вели к двери. Задержанные не сопротивлялись.\r\nОни были как ватные, они шатались, у них подгибались ноги. Грузный человек, стрелявший в коридоре, громко постанывал и ругался шепотом.\r\nЖенщина беззвучно шевелила губами. У нее странно светились глаза.<\/p>\r\n
— Эй, Мак, — сказал Панди, — возьми вон одеяло с кровати, заверни в него книжки, а если не хватит — возьми еще и простыню.\r\nКак сложишь — тащи все вниз, а я картину понесу… Да не забудь автомат, дурья голова! Ты думаешь, чего на тебя господин ротмистр взъелся? Автомат ты бросил.\r\nРазве можно оружие бросать? Да еще в бою… Эх, деревня…<\/p>\r\n
— Прекрати разговоры, Панди, — сердито сказал Гай, — бери картину и иди.<\/p>\r\n
В дверях он обернулся к Максиму, постучал себя пальцем по лбу и скрылся. Было слышно, как Панди, спускаясь по ступенькам, во все горло распевает «Уймись, мамаша».\r\nМаксим вздохнул, положил автомат на стол и подошел к груде книг, сваленных на кровать и на пол.\r\nЕго вдруг осенило, что он здесь нигде еще не видел такого количества книг, разве что в библиотеке.\r\nВ книжных лавках книг было, конечно, тоже больше, но только по количеству, а не по названиям.<\/p>\r\n
Книги были старые, с пожелтевшими страницами. Некоторые немного обгорели, а некоторые, к удивлению Максима, оказались ощутимо радиоактивными.\r\nНе было времени как следует рассмотреть их. Максим торопливо складывал аккуратные пачки на расстеленное одеяло и читал только заголовки.\r\nДа, здесь не было «Колицу Фельша, или Безумно храбрый бригадир, совершающий подвиги в тылу врага»,\r\nне было романа «Любовь и преданность чародея», не было пухлой поэмы «Пылающее сердце женщины» и популярной брошюры «Задачи социальной гигиены».\r\nЗдесь Максим увидел толстые тома серьезных сочинений:\r\n«Теория эволюции», «Проблемы рабочего движения», «Финансовая политика и экономически здоровое государство», «Голод: стимул или препятствие?\r\n»… какие-то «Критики», «Курсы», «Основания» в сопровождении терминов, которых Максим не знал.\r\nЗдесь были сборники средневековой хонтийской поэзии, сказки и баллады неизвестных Максиму народов, четырехтомное собрание сочинений некоего Т.\r\nКуура и много беллетристики:\r\n«Буря и трава», «Человек, который был Мировым Светом», «Острова без лазури»… и еще много книг на незнакомых языках,\r\nи опять книги по математике, физике, биологии, и снова беллетристика…<\/p>\r\n
Максим упаковал два узла и несколько секунд постоял, оглядывая комнату.\r\nПустые перекошенные стеллажи, темные пятна — там, где были картины, сами картины, выдранные из рам,\r\nзатоптанные… и никаких следов зубоврачебной техники… Он взял узлы и направился к двери, но потом вспомнил и вернулся за автоматом.\r\nНа столе под стеклом лежали две фотографии.\r\nНа одной — та самая прозрачная женщина, и на коленях у нее мальчик лет четырех с изумленно раскрытым ртом, а женщина — молодая, удовлетворенная,\r\nгордая… На второй фотографии — красивая местность в горах, темные купы деревьев, старинная полуразрушенная башня… Максим закинул автомат за спину и вернулся к узлам.\r\n<\/p>\r\n<\/section>